twenty-fifth part

Саша сел в машину, дверца с глухим щелчком закрылась за ним. Двигатель завелся, и лёгкий гул кабины казался странно спокойным после напряжения в складе. Он отодвинул папку на колени, пальцы дрожали чуть заметно, но внутренний контроль держал руку крепко.

Аккуратно открыл первую страницу. Чернышева Владислава Викторовна. Фото за фото, документ за документом — перед ним разворачивалась жизнь Влады до «Братства Волка». Семейные снимки, праздники, детские улыбки, кадры, где она просто была светлой девочкой, еще не обременённой тьмой, которая впоследствии станет её оружием.

Он задержался на снимках её родителей, её детской комнате, игрушках — маленькие детали, которые раньше могли показаться неважными, теперь отозвались болезненной нежностью.

А потом... он увидел кадры, которые тяжким грузом свалились на его сознание. Амбар, тёмный, сырой, тени людей, и она — девушка, которую два мужика жестоко изуродовал. Сцена, которую он никогда не должен был видеть, но теперь видит перед собой. Ее светлые длинные волосы, были в собственной крови. Шея расцарапана до крови, спина покрыта следами от рук, бедра были в темных синяках. На лице были видны следы от бесконечных слез. А глаза, они будто не живые, будто она похоронила себя заживо, готовясь попросить этих тварей лучше убить ее, нежели терпеть руки этих ублюдков на своем теле. Саша резко вдохнул воздух, стиснув зубы, ощущая то, что сложно назвать словами: смесь ярости, вины и беспомощности.

Он поднял взгляд на руль машины , не в силах смотреть на эту смертельную папку, тяжесть в груди делала дыхание трудным. Это была не просто информация о прошлом, это было окно в боль, которую Влада прятала под маской холодности и самоконтроля. Саша понимал: теперь он знает слишком многое, и это знание изменило всё.

Саша перевернул страницу, глаза сжимались от внутреннего напряжения. Документы раскрывали всю жизнь Влады: смерть матери от алкоголя, «объект не принадлежит реабилитации» , постепенное разрушение отца, его уход в наркотики и беспомощность, которая оставила девочку на произвол судьбы.

И последний документ. Подпись, чёткая, резкая: «Продажа человека». Саша застыл. Сердце ударило сильнее, легкие сжало. Отец Влады, понимая свою неспособность справиться с долгами и зависимостью, буквально продал её с рождения, вот откуда тут детские фото, он как будто кидал фото товара, чтобы они убедились что с ним все хорошо.

Тот факт, что кто-то мог так безразлично распоряжаться её жизнью, разрывал его изнутри. Это было не просто преступление — это было предательство, которое оставило след на всей её судьбе. Саша сжал папку в руках, он знал правду, которую Влада скрывала, и понимал, что этот груз она несла сама все эти годы.

Кулаки побелели, а в голове гремела буря противоречий. Злость на Владу — жгучая и настоящая — переплеталась с болью за то, что она несла эту историю одна. Он видел, как она пыталась скрыться от мира, от помощи, от самой себя. Она бежала от спасения, словно каждый жест доброты мог причинить ей боль.

Он понимал отчётливо: если сейчас увидит её, если сядет с ней в один самолёт, эти часы не пройдут спокойно. Их напряжение перерастёт в что-то куда более разрушительное. Их отношения, и без того хрупкие, могут окончательно сломаться.

Саша откинулся на спинку, закрыв глаза. Горечь и раздражение смешались с усталостью. Он осознал, что сначала должен разобраться с собой — с этим шквалом эмоций — прежде чем вернуться к Владе. Любой импульсивный шаг сейчас может разрушить то немногое, что между ними ещё держалось.

Как только дверь захлопнулась и Влада исчезла из номера, Саша с яростью ударил кулаком по стене. Кулаки тут же покрылись капельками крови, и гулкий звук удара разнесся по номеру. Если бы кто-то находился рядом, он бы едва ли узнал этого человека — почти вся его энергия сжалась в кипящую бурю эмоций, готовую вырваться наружу.

Он был зол на себя: за то, что не смог сдержать эмоций, за то, что вместо того чтобы спокойно поговорить, сгоряча заставлял её взглянуть на то, чего она боялась больше всего. Чувство вины смешалось с яростью, разрывая изнутри, оставляя лишь желание — исправить это, но пока не зная, как.

Насмешливый голос крутился у него в голове, повторяясь снова и снова: «Ой, а ты что, влюбился в неё что ли? Парадеев, ты меня удивил».

Саше было невыносимо тяжело признать это даже самому себе — что он действительно привязался к этой девушке. Каждая мысль о ней была словно огонь: он готов был снести голову каждому, кто хоть раз посмеет взглянуть на неё не так. Любовь? Он даже не знал, что это такое. Всегда считал её слабостью, роскошью для тех, кто не умеет выживать.

Ревность буквально рвала его изнутри, когда он вспоминал, как видел её с тем черноволосым парнем на вечеринке после гонки. Он хотел уничтожить его, стереть из её памяти, сделать так, чтобы она смотрела только на него. В ту ночь, трахаясь с другой, в глазах всплывал образ этой чертовой брюнетки с прекрасными карими глазами.

Их первый пьяный поцелуй разрывал память на куски, а первая пьяная ночь окончательно перевернула всё внутри него. Если бы он только знал, через что ей пришлось пройти, он бы никогда не сжимал её руки до синяков от собственного возбуждения.

Когда они впервые обнялись возле машины после поцелуя, Саша окончательно понял: она завладела его головой, и уже не было пути назад.

Москва встретила её серым холодом. Небо низко нависло, тучи тянулись свинцовыми пластами, будто собирались раздавить город. Солнце пряталось так глубоко, что казалось, его никогда и не было.

Полет прошёл для Влады в пустоте: ни лиц, ни голосов, ни времени — всё будто вырезано из памяти. Она не помнила, как прошла паспортный контроль, не помнила такси, даже код от двери набрала механически. Чемодан остался у порога, кроссовки были скинуты прямо в прихожей, куртку она повесила на крючок, но та соскользнула и упала.

Квартира встретила её духотой, тяжёлой и затхлой, словно тут никогда никто не жил. Влада медленно подошла к окну, распахнула створку и жадно втянула холодный воздух, который обжёг лёгкие.

На кухне всё было до боли знакомо: чайник, что давно пора поменять, белая кружка с черными узорами, пыль на подоконнике. Руки сами сделали привычное — вскипятила воду, закинула пакетик зелёного чая, отсыпала две ложки сахара, как всегда сыпал ей Саша каждое утро. Но в этот момент привычка дала трещину, вспомнив, что чай она всегда пила без сахара.

Всё, что она давила, прорвалось.

— Сука! — взорвалась она, голос с хрипотцой разнёсся по пустой квартире. Влада резко отшвырнула кружку, та ударилась об пол и разлетелась на десятки мелких осколков.

В груди всё сжалось, дыхание сбилось. Она схватилась за край стола, стиснув зубы так, что в висках застучало.

Пустота внутри кричала громче всего.

Она упала на табурет, уткнувшись ладонями в лицо.

— Ненавижу... — прошептала она одними губами. — Ненавижу себя. Его. Всё.

Кухня эхом вернула её слова.

Влада знала: ей не дадут просто исчезнуть. Рано или поздно придут за ней — с вопросами, с обвинениями, с воспоминаниями. Но пока была тишина. И эта тишина убивала сильнее, чем любые угрозы.

Слёзы, которых не было уже много лет, прорвались внезапно, будто ледяная плотина треснула от слишком сильного давления. Они катились по щекам густыми потоками, превращаясь в настоящие ручьи, падали на ладони, на пол, смешивались с осколками кружки. Влада не пыталась их вытереть — она даже забыла, как это делается.

Крик вырвался из груди сам, дикий, надрывный, словно кто-то рвал её горло изнутри.

— Ненавижу! — она кричала, и её голос гулко отражался от стен, отдаваясь холодным эхом. — Ненавижу себя!

Вены на шее вздулись, дыхание сбивалось в истеричных рывках. Она хватала воздух, как утопающая, а в голове звучало только одно: вина.

Она проклинала каждую встречу, каждый взгляд, каждую секунду, когда позволяла себе быть хоть как то счастливой рядом с Сашей. Она ненавидела то, что чувствовала себя рядом с ним живой. Ненавидела то, что позволила себе поверить в безопасность, которую он дарил своим присутствием.

— Любовь — это грязь... слабость! — сорванным голосом бросила она в пустоту. — А я... я, дура, пустила её в себя!

Влада ударила кулаком по столу, так что костяшки побелели. Боль была невыносимой, но всё равно недостаточной, чтобы заглушить то, что разрывало изнутри.

Она всегда презирала это чувство. Она топтала его, давила, уничтожала ещё в зародыше. Она строила стены, выше и крепче, чем любая тюрьма. Но именно эти стены сейчас обрушились на неё саму.

Стальной человек, машина, сделанная для того, чтобы убивать без жалости и сомнений, сидела вокруг осколков и рыдала так, будто у неё оторвали душу.

Ей казалось, что даже стены смотрят на неё с насмешкой: вот она, «ледяная королева», крушительница жизней, убийца без сожалений... теперь сама сломалась, превращаясь в обломки.

И в этом отчаянии была страшная правда — она впервые за долгое время по-настоящему ожила возле людей которые ее окружили. И именно это оказалось её самой большой ошибкой.

Она сползла на холодный пол, обхватив руками колени, и рыдала так, что грудь сжимала судорогами. Каждая слеза жгла, словно кислота, разъедая кожу и оставляя невидимые раны.

И вдруг, среди хаоса мыслей, в темноте, где крутились крики и проклятия, вспыхнуло воспоминание. Его взгляд. Тот самый — не колючий, не насмешливый, не холодный. Совсем другой. Слишком живой, слишком настоящий. Саша смотрел на неё в Сочи так, как не смотрел никто. Будто за её ледяной маской он видел не киллера, не «Эвелину», а женщину, которая когда-то была человеком.

Её сердце болезненно сжалось, и новый крик вырвался из груди:

— Ненавижу! — она ударила ладонями по полу, словно пытаясь выбить из себя эти воспоминания. — Ненавижу тебя, Парадеев.. — шепотом прозвучала фамилия этого беловолосого.

Но перед глазами снова и снова вставали образы. Его руки, когда он впервые обнял её после поцелуя у машины. Его сжатая челюсть, когда он готов был убить Кристиана. Его глаза, которые при полумраке спальни блестели искрами восхищения, когда он смотрел на нее после очередного страстного поцелуя. Когда даже пьяный, он волновался за ее комфорт во время первой ночи, тогда у Леши дома.

И всё это разрывало её. Она топтала эти воспоминания, превращала их в пепел, но сердце всё равно предательски отзывалось.

Слёзы текли сильнее, руки дрожали, она хватала ртом воздух и не могла успокоиться. Впервые за долгие годы её стены рухнули, и под их обломками лежала не убийца — а Влада. Живая, сломанная, уязвимая.

— Почему... почему я допустила это? — всхлипывала она, прижимая лоб к коленям. — Я не должна была... я не должна любить...

Но даже сейчас, крича и ненавидя, она знала: забыть его взгляд — будет самым трудным убийством в её жизни.

Три дня после прилёта тянулись для Влады так, будто она шагнула в мир, где нет ни света, ни выхода. Москва встречала её осенью — хмурой, ветреной, промозглой. Холодные потоки воздуха гуляли по проспектам, заставляя людей плотнее кутаться в свои лёгкие, ещё летние куртки. Город жил, спешил, двигался вперёд, а она будто застряла — вне времени и вне жизни.

Телефон не умолкал первые двое суток. Лана названивала с такой настойчивостью, что экран светился каждые пять минут. Но после короткого разговора — всего десять секунд и сухое: «У меня всё хорошо. Не звони сюда больше. Пожалуйста» — тишина наступила мгновенно. С тех пор телефон лежал в стороне, словно мёртвый предмет, и квартира наполнилась редким, почти мучительным покоем.

Каждый день Влада убирала. Дважды, иногда трижды. Протирала поверхности, складывала вещи, снова переставляла их, словно пыталась стереть хаос внутри себя вместе с пылью на полках. Сил почти не оставалось, но именно эта рутина давала ей хотя бы иллюзию контроля.

В штаб она не шла. Мысль о том, что стоит только открыть дверь — и десятки взглядов впьются в неё, душила. Но сильнее всего она боялась другого: среди этой толпы увидеть одни глаза. Те самые зелёные, от которых не спрячешься даже под тысячью масок.

— И что теперь? — голос в трубке звучал спокойно, почти буднично. — Ты же понимаешь, Саша не пропустит всё это мимо ушей?

— Я понимаю, — Влада сделала глоток мятного чая, чувствуя, как пар обжигает губы. — Сейчас для меня главное — оставаться в тени.

— Может, мне приехать? — в его голосе мелькнула лёгкая забота. — Мы ведь уже сто лет не виделись. По твоему голосу слышно, что ты устала даже от самой себя. — На фоне раздался детский смех, и Влада невольно усмехнулась уголком губ.

— Не нужно. — Она чуть наклонила голову, глядя в чашку. — Кстати, когда мы летели в самолёте, Саша сказал что знает тебя, даже о том что мы с тобой летели вместе к Волкову. Вы знакомы?

— Да, — его голос стал чуть живее. — Мы пересекались часто, когда Братство и Союз работали вместе. Я занимался бумагами, а Парадеев... ну, ты понимаешь, всю остальную грязь. — Он усмехнулся. — Помню, однажды мы сцепились. Саша тогда решил, что сможет одновременно тянуть документы и заодно устранить одного нашего «клиента». Но где ему до моего уровня. Там, где я ставил запятую, он ставил точку. Вот и рассорились. Хотя до этого вполне хорошо общались.

Влада кивнула сама себе, делая ещё один глоток.

— Кстати, — неожиданно сменил тему Илья, — сегодня вечером Волков прилетает. Я встречу его в аэропорту. Хочешь, заскочи на минутку, увидишься.

— Не думаю, что это хорошая идея, — Влада чуть сощурилась. — Но я подумаю. Спасибо.

Ближе к восьми вечера Влада всё-таки решилась. Узнав от Ильи, что Волков уже прилетел, она нехотя собрала себя в кучу и пошла к нему.

Дверь открыл сам Игорь Сергеевич. И сразу ударило — как сильно изменился человек. Время будто обрушилось на него одним махом: сутулые плечи, волосы полностью взятые сединою, кожа, натянутая морщинами. И только глаза — знакомые, когда-то ясные и твёрдые — теперь выглядели усталыми, выжженными.

Волков замер, разглядывая её. Влада знала, что скрыть ничего не получится. Он видел всё: тусклые карие глаза, в которых засохли слёзы бессонных ночей, следы усталости в каждой линии её лица, тяжёлую походку, будто каждый шаг отдавался болью. Она давно научилась носить на лице маску равнодушия, но рядом с ним это было бесполезно.

— Заходи, — тихо произнёс он, уступая ей дорогу и закрывая за ней дверь.

Для неё встреча с ним была двоякой. С одной стороны, в этом доме, в его взгляде, было нечто родное, почти безопасное — словно маленький островок, где можно перевести дыхание. Но вместе с тем каждое его слово, каждый жест напоминал о прошлом, от которого она тщетно пыталась сбежать. Волков был связью и с тем, кто её спас, и с теми годами, что сделали её такой, какая она есть. И именно поэтому находиться рядом с ним было тяжело — будто прошлое сжимало её горло ещё сильнее.

В квартире пахло табаком и чем то лекарственным. Волков жестом пригласил её в гостиную. Он опустился в старое кресло, а Влада, не раздумывая, села на край дивана, будто боялась позволить себе расслабиться хоть на секунду.

— Ты похудела, — хрипло произнёс Волков, не сводя с неё взгляда. Его глаза будто цеплялись за каждую деталь: осунувшееся лицо, заострившиеся скулы, тусклые карие глаза. — И глаза... Девочка моя, ты будто умерла. Что случилось?

Влада на секунду прикрыла веки, пряча от него то, чего и сама боялась. Усмехнулась уголком губ, но в этом жесте не было ни иронии, ни силы. Лишь усталость.

— А разве у меня когда-нибудь был живой взгляд? — тихо бросила она, не поднимая глаз.

— Был, — мягко, но уверенно ответил он. — Тогда, на пляже. Ты выглядела... по-настоящему живой. Глаза светились, а улыбка... Господи, я давно не видел, чтобы ты так смеялась. — Он сел напротив, не отводя взгляда. — Когда вы с Сашей отключились, мы с Владиславом ещё долго обсуждали, что вы словно наполняете друг друга этой живой энергией. — Его губы дрогнули в лёгкой, грустной улыбке. — А потом, когда Владислав прислал фото... где вы сидите рядом, почти в обнимку, на носу яхты... — он хрипло засмеялся. — Я ведь пищал от радости, как дурак. Думал: «Вот, наконец-то. Она нашла того, кто сможет держать её рядом с собой. Кто подарит радость».

Слова пронзали её, словно острые осколки. Влада резко отвернулась к окну, прикусывая губу, чтобы не сорваться. Слёзы подступили к глазам — злые, обжигающие, не прощавшие ей этой слабости.

— Не смейте так говорить, Игорь Сергеевич, — голос дрогнул, и она тут же сжала его в сталь. — Я не нашла никого. И никогда не найду.

— Ты сама себе это придумала, — спокойно, но твёрдо произнёс он. — А я вижу другое. И, знаешь... тебе страшно не от того, что ты его потеряешь. Тебе страшно от того, что ты его уже нашла.

Её сердце болезненно сжалось. Эти слова будто сорвали последний слой брони, оставив её голой перед собственными чувствами.

— Игорь Сергеевич... — её голос дрогнул, будто каждая буква давалась ей сквозь горло, затянутое петлёй. — Он знает. Всё. Всё, что никто и никогда не должен был знать. — Влада судорожно втянула воздух, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Он был готов убить меня в ту секунду. Я ушла... я просто ушла, оставив его там, в Сочи.

Она резко подняла взгляд, и в её глазах металось безумие.— Вы хоть чуточку понимаете, что это значит? Если знает он — значит, скоро узнает весь мир. Я... я не могу больше смотреть людям в глаза. Кажется, что каждый встречный уже держит на меня ствол.

Голос сорвался, она встала и прошлась по комнате, будто клетка становилась всё теснее.— Коваленко вернулся, — прошипела она, и в этом имени было столько яда, что даже воздух стал тяжелее. — Он знает, что я в «Тёмном Союзе». Знает всё. И он... он не даст мне спокойно жить. Я чувствую его тень за спиной каждую секунду. Я больше чем уверена, что именно Андрей всё слил Саше.

Она сжала голову руками, словно пытаясь заткнуть мысли, которые рвали череп изнутри.— Мне страшно жить, Игорь Сергеевич. Понимаете? Страшно дышать, страшно закрывать глаза, страшно... существовать.

Мужчина не выдержал. Поднялся, подошёл к ней и крепко обнял, прижимая к груди, словно боялся, что она окончательно рассыплется прямо в его руках.

— Ну что ты... девочка моя, — тихо произнёс он, гладя её по спине.

Влада не расслабилась. Её тело дрожало, словно пружина, готовая лопнуть. Она уткнулась лбом ему в плечо, но вместо облегчения ощутила горькую пустоту.

— Сегодня в аэропорту я случайно пересёкся с Сашей, — голос Волкова стал тише, почти задумчивым. — Он выглядел так, будто провёл сутки в аду под перекрёстным огнём.

Он чуть отстранился, заглядывая ей в глаза.— Ты ведь слышала легенду о Чёрном Ангеле?

Влада кивнула, не поднимая взгляда.

— Так вот, не понимая этого, ты жила с ним бок о бок. Делила штаб, задания, прицеливалась в одних и тех же врагов. Да, он соткан из тьмы. Да, он эгоистичен, холоден, где-то высокомерный. Но за всем этим — его собственные тайны и раны, куда глубже, чем ты думаешь.

Игорь Сергеевич устало опёрся о стену не отпуская Владу, будто воспоминания тянули его вниз.— Я знаю Сашу с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать. Он тогда впервые прилетел в Москву, растерянный, потерянный, сам не зная к кому идти. Отца он никогда толком не знал, а знал его как «друг папы», мать... погибла, спасая его от пуль. Его, как и тебя, сделал таким этот мир. Он выковал его так же, как выковал тебя — из боли, крови и предательства.

Волков задержал паузу, его взгляд потемнел.— И скажи сама... если бы ты была для него ничем, он бы смотрел на тебя так, словно готов уничтожить весь мир, но оставить тебя одну? — он едва заметно качнул головой. — Нет, Влада. Я очень надеюсь, что он найдёт тебя и разорвёт это молчание. Оно сжирает вас обоих. Помни: там где умирает ненависть, рождается любовь.

Он крепче прижал её к себе, его голос снова стал твёрдым, словно клятва:— Пока я дышу — никто не посмеет тебя сломать. Даже гнилой Коваленко.

TG: anchekzy