27.08.2006. Ника

«Давно не собирались вместе. Если раньше я могла винить себя, то теперь некого. Лето было уебанское.

О некоторых его последствиях я стараюсь не думать. Вместо мыслей ухожу в дела. Ничего не отвлекает лучше дел. Теперь у меня и в казарме чисто, и по дисциплинам все отлично, и нормативы идеальные. По всем фронтам, полный порядок, только в голове не особенно. Но я над этим поработаю.

Чем я занималась в июле-августе? Училась, потом должна была отдыхать. Получилось не очень, можно сказать, не получилось совсем. То, что свалилось на нас после моих экзаменов, и ухода Макса, и побега Аси, было ужасно. Не знаю, могут ли беды одного-двух существ погасить солнце для всех прочих. Но для меня погасили. Моё солнце все никак не засветит. Интересно, можно его включить?

А хотя я та еще мразина. Что я только что написала?

За двумя существами стояли десятки тысяч.

А ведь так хорошо все начиналось».

Бэнг!

― Десятка!

Ника начала подниматься и выстрелила из полусогнутого положения. Бэнг!

― Десятка! Семь секунд!

Она вскочила, перебросила пистолет в левую руку, передернула затвор и снова нажала спуск. Бэнг!

― Не выпендривайтесь пожалуйста, курсант Белорецкая...

Укоризненное бормотание она уловила даже сквозь плотные наушники и не сдержала ухмылки. Небрежно бросила:

― Вас поняла.

― Нет, не поняла. Стоп. Время вышло.

Вскоре инструктор, смеясь в рыжеватую бороду, уже размашисто расписывался сначала в ведомости, затем в зачетке. Ника, приводя в порядок выбившиеся из хвоста волосы, ждала: может, нарвется на похвалу? Но нарвалась, как обычно, на другое:

― Надо отрабатывать скорость. Свободны.

Мысленно Ника возвела очи горе. Гусь (так курсанты прозвали инструктора за привычку щипаться, привлекая внимание) редко кого-то хвалил. В смысле, по-настоящему, от души, чтоб захотелось жить и служить. Для каждого у него была припасена пара замечаний. Но, к слову, то, что он сказал Нике, да еще миролюбивым тоном, да сопроводив сказанное высоким баллом, было выдающимся достижением. Так что вслух Ника радостно согласилась:

― Так точно.

Гусь не оценил ее попытку отдать честь.

― К пустой голове руку не прикладывают, ― буркнул он.

― Она не пустая, ― улыбнулась Ника, направляясь в раздевалку. ― У меня там мозг.

― Блажен, кто верует, ― литературно откликнулся инструктор.

Ника показала ему язык. Опять мысленно.

Она снова нашла Гуся на улице: тот, видно, объявив оставшимся курсантам перерыв, курил. Стоял, всем немалым весом навалившись на перила, и бездумно разглядывал ухоженный двор, в единственном зеленом уголке которого сиротливо притулился куст сирени. Ника помедлила рядом, с некоторой неловкостью переступила с ноги на ногу.

― Разрешите обратиться.

― Чего тебе еще, Белорецкая? ― сонно спросил он, чуть поворачивая голову.

― А практика когда начнется? ― выпалила Ника.

Взгляд Гуся стал совсем уже незаинтересованным. Он явно пожалел, что «разрешил обратиться».

― Какая практика? ― Из бороды донеслось снисходительное хмыканье. ― Будете коридоры мыть и деревья сажать, как два года мыли и сажали. Придумала, тоже мне...

Ника призадумалась. Посмотрела на Гуся, склонив голову, пару раз хлопнула ресницами. Даже накрутила на палец прядь волос.

― Что это с тобой? ― подозрительно поинтересовался Гусь, вынув изо рта окурок и зажав в пальцах.

― Ну Всеволод Вале-рьеви-ич, ― не без труда вспомнив имя Гуся и постаравшись изобразить заигрывающий тон Марти, протянула Ника. ― Ну скажите!

Она чувствовала себя глуповато, выкаблучиваясь перед не интересным ей мужчиной. Да она и с интересным-то не стала бы кокетничать вот так! Но о практике ходили совершенно другие слухи; без деревьев и коридоров. Подтверждение или опровержение хотелось добыть из первых рук. А Гусь, согласно все тем же курсантским разговорчикам, руку к практике приложил.

Гусь посмотрел на Нику уж точно без вспыхнувшей страсти. Скорее с жалостью, как на юродивую.

― Макака, ― наконец фыркнул он. ― Ладно уж...

Гусь помедлил. Затянулся еще раз, стряхнул пепел, сощурился на солнце, выдерживая паузу. Наконец смачно загасил окурок о перила, швырнул в урну и торжественно изрек:

― Поработаете. Раскидают вас. В августе-сентябре начнется.

― Как замечательно! ― выпалила Ника вполне искренне.

Гусь кивнул, прибавив:

― А тебе, кстати, уже выбрали место. Лично просил Владимир Петрович Лукин к себе. С перспективой, наверно! Вот же хитрый бес!

Лукин. Ника будто налетела на стену. Нужно было владеть лицом, интонацией, всем, чтобы на нее что-то не подумали. Она натянуто заулыбалась:

― Как мило с его стороны. С чего бы это.

Гусь удивился.

― Как с чего? Он же вроде тебя шмакодявкой помнит, нет? Ты разве с дочкой его не дружишь?

― Да. Точно. Я... забыла.

― Странная ты все-таки, ― произнес Гусь. ― Головушкой-то не билась, нет?

Ника пропустила колкость мимо ушей, закусила губы и нахмурилась, думая, стоит ли озвучить мысль, уже отозвавшуюся тревогой и досадой. Но Гусь ведь с первого курса относился к ней неплохо. По-своему привечал, даже сейчас поделился секретными планами. И она все-таки решилась пожаловаться:

― Это несправедливо! Отец наверняка попросил Владимира Петровича попросить вас, чтобы Владимир Петрович присматривал за мной во время практики.

Она подождала, пока Гусь осмыслит фразу. Он ее не осмыслил, вытаращился и уточнил:

― Чего?..

Ника сделала еще один глубокий вздох и пояснила:

― Папа беспокоится обо мне. Хочет обезопасить, для этого и попросил Лукина меня взять. Типа «своя рубашка ближе к телу». Максимум, что мне светит, ― копаться в архиве.

И она, топнув ногой, горестно примолкла. Да уж, хорошие новости были хорошими для истосковавшихся по чему-нибудь серьезному курсантов, для всех, кроме нее. Папиной дочки. Бесценного сокровища. Лукин относился к подружке Марти так же заботливо, конечно, он понял, конечно, уступил, конечно...

― Ну и ерунду ты городишь, Белорецкая! ― расхохотался вдруг Гусь. ― Чтобы Лукин кого-то взял филонить? У него земля вечно под ногами горит! Пахать будешь, курсант, пахать! Прицепит тебя к кому-нибудь из подчиненных, а у Лукина ленивых нет. Не дрейфь! 

Ника недоуменно оглядела его. Он выглядел вполне уверенным в том, что говорил. Да и стал бы он ее утешать? С утешениями у Гуся точно было неважно, для них он был слишком... Гусём. Тут же она почувствовала энергичный щипок за плечо и ойкнула.

― Не дрейфь! ― повторил инструктор и направился к двери: ― Ну надо же... архивы.

Даже удаляясь, он продолжал посмеиваться.

«На настоящую работу? На криминалку? Как взрослая? Я и мечтать не могла. Конечно, я буду просто стажером, но после разговора с Гусем я все-таки приободрилась. В конце концов, папа Марти никогда ни с кем не миндальничал. У него все ходили по струнке и при деле.

Я стала оголтело ждать осени. В красках представлять, какая у меня будет форма, напарники, расследования... Я жила этим. А потом дежавю. Мне позвонила Ася, сказала, что что-то произошло, что надо срочно встретиться.

Что это касается восьмёрки. Что это очень важно. И что это очень плохо.

Она была права».

― Курсант Белорецкая, поднимите голову и выньте наушники, когда с вами говорит старший по званию. Мы не на прогулке! Слушать надо рацию!

Ника, включившая ночное радио в ожидании новостей, вздрогнула. Таисия Ляпецкая бесцеремонно выдрала у нее из рук плеер и сунула себе в карман, спутав в узел дешевые наушники. Ляпецкая была самой злющей в Академии: десять лет в спецназе, к внешности белокурого ангела прочно крепился характер крокодила. Таисию Ивановну уважали настолько, что ей даже не дали клички.

― Распоясались, ― отчеканила она. ― А мне вас хвалили...

Ника вздохнула.

― Извините.

Вялый ответ не удостоили реакцией. Дальше пошли в тишине.

Ника терпеть не могла патрулирование, куда курсантов иногда отправляли и «городу помочь», и «проветриться», и «приобрести опыт наблюдения!». Но сегодня не повезло, пришлось идти. Нике достался кусок набережной, а напарником оказался не кто-нибудь, а сама требовательная, громкая Таисия Ивановна: она обожала пообщаться с «детками», поучить их жизни. Все возможные удовольствия ― разом. Ночь становилась кошмарнее с каждой минутой. Хотелось выть.

Река плескалась внизу. От нее тянуло илистой сыростью, но воду было не разглядеть: темно, беззвездно, луна расплылась мутным плевком. Воздух словно пропитался вязкой смолой, отступавшей только у фонарей. И ни звука, кроме шагов патрульных. Ника продолжала молчать, склонив голову.

― Послушайте, Белорецкая, почему вы стали такая? ― голос Таисии Ивановны звучал скорее раздраженно, чем участливо. Ника вскинулась.

― Какая?

Инструктор чуть помялась и наконец выдала:

― Ну, у вас в семье что-то?

Кулаки сжались. Ника спрятала их за спину и ровно поинтересовалась:

― С чего вы взяли?

― Я обращала внимание, что вы мотивированная девушка. А сейчас вы...

Фонарь рядом болезненно мигнул. Щелкнуло что-то внутри него, света не было две или три секунды, потом желтый блик опять вгрызся в смолу ночи.

― Погасла? ― спросила Ника. ― Выгорела?..

Таисия Ивановна, на которую она впервые посмотрела в упор, сморщилась, будто только что слопала сырую лягушку.

― Фу-ты, как поэтично. Но да. Это видят все. Подумывают направить вас к психологу.

Ника покачала головой и отвела взгляд от круглого, миловидного, но неуловимо отталкивающего лица наставницы. Прибавив шагу, она напомнила:

― Я здорова. Я сдала все нормативы и тесты. Это мое дело, что у меня...

Таисия Ивановна догнала ее и стала сильнее чеканить шаг. Она явно заводилась.

― Нет. ― Это был почти рык. ― Ваше психическое здоровье ― дело не только ваше, но и тех, кого вы будете защищать. Давайте не будем вспоминать про срывы у сотрудников органов, когда они стреляли по гражданским из табельного, или садились на героин, или...

Ника резко остановилась. Инструктор тоже.

― Я не псих, ― тихо сказала Ника и опять заставила себя прямо посмотреть на Таисию Ивановну. ― Не псих. И никогда не стану.

Они молчали секунд пять. Ника впервые обратила внимание: у наставницы серые глаза, как у Аси, но с другим, колючим и въедливым, выражением. И тут взгляд смягчился.

― Ника, поймите. Звучит пафосно, но мы отвечаем за каждого будущего стража порядка. Наша обязанность ― вас вырастить. Если вы только в чем-то нуждаетесь, если...

― Подруга у меня пропала, ― просто сказала Ника и пошла вперед. ― Лучшая.

Таисия Ивановна снова ее догнала, по-мужски грубо схватила за плечо.

― Ну что же вы раньше не говорили? ― Тонкие брови сдвинулись. ― Заявление писали? К отцу обращались? К Лукину? У них связи...

В глазах стало горячо, в горле ― сухо. Ника устало зажмурилась и объяснила:

― Она не просто пропала. Я знаю, где она. Но там-то она и пропадет.

Таисия Ивановна не успела ответить. Слева в темноте мелькнули два маленьких пятна света, похожие на точки сигарет. Низко. Намного ниже среднего человеческого роста. Раздался скрежет, потом ― звук, будто раздирают плотную ткань.

― Что еще...

Пальцы наставницы сжались у Ники на плече. Та равнодушно осознала, что на ее чувствительной коже завтра будет синяк, будто всю ночь она подвергалась каким-то изощренным половым утехам, а не моталась по закоулкам, исполняя служебный долг.

― Стоять. ― Таисия Ивановна, повысив голос, проревела в темноту: ― Кто здесь?!

Точки померкли. Ника, не дождавшись отмены приказа, метнулась туда, где они только что висели, но никого не увидела. Ляпецкая окликнула:

― Эй! Белорецкая! Есть что?

Присев, Ника зачем-то коснулась ладонью асфальта. Он был сухим и горячим; поверхность дрожала, как если бы рядом работала турбина. Больше ничего странного. Правда, в стороне виднелось несколько глубоких рытвин, но мало ли откуда они взялись. Вряд ли здесь, в этом глухом уголке набережной, часто меняли покрытия.

― Чисто!

Ника вскочила и поспешила за Ляпецкой, которая успела пройти вперед. В темноте Ника видела лишь ее силуэт и слышала слабую трескотню рации: «Как слышно, как слышно...». Вдруг Таисия Ивановна остановилась и, обернувшись, замахала рукой. Ника перешла на бег и вскоре поравнялась с инструктором:

― Что-то случилось?

Та молча посветила фонарем под ноги. Ника увидела след ― снова рытвины, скорее даже борозды, длинные и глубокие, точно что-то тяжелое волокли вперед, и это что-то скребло асфальт. Ника наклонилась. Поверхность здесь тоже мелко тряслась. И в вязкой тишине, за журчанием воды, отчетливо слышался давящий гул.

― Что-то случилось? ― непонятно зачем повторила Ника.

«Просто шум. Просто следы на асфальте. Просто темно. Ерунда».

Совсем как в детстве.

«Просто стул. Просто ветка стучит в окно. Просто шкаф. И все будет хорошо, если включить свет. Монстров...»

Ляпецкая уже снимала «Макаров» с предохранителя.

― Осторожно и тихо идем вперед. Вперёд не лезть. Группу я вызвала.

«Монстров не бывает. А если и бывают, то они сильные только в кошмарных снах».

«Оно было метров через десять. Вроде животное, мелькнуло в темноте и исчезло. Я не успела понять, померещилось ли. Не успела уверить себя в этом или разубедить. Т.И. вдруг слегка позеленела и начала торопить группу. Визгливо так, не по-спецназовски. Но я ее понимала. И никому не рассказала, что ее вывернуло при виде трупа, который лежал в паре шагов. Кого бы не вывернуло?

Тело исполосовали в шматы. Рваная одежда пропиталась кровью. Лицо ― часть, которую не обглодали, ― перекосило. Бледная такая, почти не тронутая кожа, вытаращенный глаз и кровь, кровь, все черное от крови. В левой руке что-то было. Мы с Т.И. не сразу рассмотрели, потом поняли: шахматная фигурка. Пешка. Тяжелая, из камня, черная. В окровавленном паспорте мы потом прочли ФИО ― Нагарин Петр Иванович. Удостоверение ― таксист.

На следующий день академия стояла на ушах. Меня расспрашивали, пока я всех не послала. Жутко до сих пор. Все время вспоминаю, что мне сказали давно-давно. "Привет, ошметок". Ошметки были и там, на набережной, вместо трупа. И тварь в ночи. Она напоминала собаку. Ту, что лежала на кровати в моем кошмаре. Но... это ведь бред? Настоящая собака в одиночку не сделала бы такое. И кому понадобилось науськивать ее на какого-то водителя?

Не знаю, дали ли делу ход. Скорее всего, зашили в глухари. Сейчас я снова думаю об этом, но тогда ― через пару дней после рейда ― забыла о случившемся. У меня были другие беды. Намного ближе».

Уже в прихожей Ника почувствовала запах жареного мяса и блаженно зажмурилась: соскучилась по домашней еде, в академии кормили неплохо, но все-таки это другое. Не то, что готовится для тебя одного, кем-то, кто думает о тебе одном и хочет, чтобы именно тебе понравилось. Ника заулыбалась, замерев в проходе и почти тут же услышала:

― До-о-очь моя! Ты вовремя!

Вскоре сам Бравый Генерал Отец, как она его звала, появился из кухни ― седой, огромный, с завязанным на поясе фартуком. Ника улыбнулась шире, шагнула навстречу.

― Ждешь меня?

― С утра!

У папы была лучшая на свете черта: иногда он вспоминал, что он папа. И лихорадочно носился по продуктовым магазинам, и готовил для Ники вкусности. Поваром Геннадий Петрович был великолепным. Сегодня он запек свинину в духовке, и Ника с удовольствием уселась перед полной тарелкой:

― Какой ты у меня замечательный!

Ника любила такие дни. С начала учебы у нее редко получалось не то что поужинать, но даже просто поговорить с папой. Они неважно расстались, когда она уезжала, потом долго мирились и все никак не могли помириться. Зато сейчас спокойно сидели на маленькой уютной кухне, рядом с урчащим холодильником, облепленным магнитами. Сидели и уплетали свинину с сыром, запивая Никиным любимым тархуном.

А еще на месте отца чуть менее года назад сидел Крыс: рассуждал о кофеине, о понимании, о Вселенной... А теперь там, в городе, они с Марти, говорят, стали волонтерами. Лечат. Хоронят. Ника почувствовала в горле ком и отложила вилку.

― Интересно, как ребята во Франции...

Отец щелкнул ногтем по своему стакану с зеленой водой.

― Ник, как раз сказать хотел... Они вернулись.

Он напрягся, произнося эти слова. Будто готовился к броску. Ника заметила это, не поняла причину и, огорошенная, только охнула, а потом беспомощно спросила:

― Да? Марти мне не позвонила...

Бравый Генерал Отец смотрел прямо. А еще, заговорив, он включил Безликий Голос. Голос не отца, а сотрудника правоохранительных органов. Ника этот голос знала.

― Ситуация стабилизировалась. Марина и Кирилл должны были прибыть на посольском самолете, но в итоге выбрали другой маршрут. С ними этот ваш художник из Наро-Фоминска. Они приехали на трансъевропейском экспрессе.

― Дэн все же добрался до них? ― не поверила Ника и немного оживилась. ― Жук! А я-то гадаю, куда он пропал. Он тоже ничего мне...

Голос у нее упал. Отец продолжал хмуриться, ковыряясь в тарелке.

― Понимаешь, доня...

Нике совсем поплохело. К ласковому обращению она не привыкла. Бравый Генерал Отец использовал его в одном случае: когда сообщал плохие новости. Например, «Понимаешь, доня... мама с нами больше жить не будет». Ника была маленькая, но запомнила. Именно так папа к ней и обратился. «Доня».

― Давай... ― одними губами прошептала она.

«Мартина больна. Мартина умирает. Мартина умерла прямо там, и Крыс с Дэном привезли мне только ее тело». В висках пульсировало. Ника их пальцами.

― Ты не маленькая, ― заговорил папа. ― У тебя была психология. Ты знаешь, что такое постоянный стресс и экстремальные условия.

― Да, ― сдавленно отозвалась Ника.

― Человек переживает шок. Замыкается. Или... что похуже происходит.

Тошнота стискивала нутро скользкими пальцами, но хотя бы в висках уже не стучало. Марти жива. Скорее всего, жива. Вздохнув, Ника прошептала:

― Марти сошла с ума? На людей бросается?

«Я не псих». Так она говорила? А что бы она сказала теперь?..

― Владька говорит, они с Кириллом... странные. То тихие как мыши, то наоборот как мыши под веществами. Маринка еще стала в дела нос совать. В расследования. Совсем как... мать ее когда-то. Помнишь?

Ника помнила. Это была одна из любимых семейных баек Лукиных. О юной гадалке, с которой случайно встретился такой же юный оперуполномоченный, о нескольких делах, в которых храбрая девушка ему помогла. О веселой свадьбе и о чудо-дочке, которая у них родилась. И о том, что Лукин отныне всегда держит «своих женщин» подальше от «своей каменоломни». Работу в милиции он звал именно так ― каменоломня.

Ника достала мобильник и принялась набирать знакомый номер. Она ругала себя за то, что перестала делать это, когда Лева сказал, что связь с городом потеряна, когда знакомые имена и фамилии перестали мелькать в новостных сводках.

«Она не просто пропала. Я знаю, где она. Но там-то она и пропадет». Накаркала!

― Подожди, донь. Не надо.

― Надо!..

Папа отодвинул тарелку и, перегнувшись через стол, накрыл ее ладонь своей. Ника вздрогнула и, продолжая сжимать в другой руке мобильник, посмотрела ему в лицо.

― Почему?

― Марти, скорее всего не захочет брать трубку. Я плохо вас, молодых, понимаю, но... ты дай ей время. Попробуй. А сегодня побудь со мной. Столько не виделись. И так...

Его пальцы, рассеченные парой шрамов, бережно сжались вокруг Никиных ― бледных, холодных, вспотевших. Ника поджала губы, скрывая, что они дрожат.

― И так?.. ― выдавила она.

― И так тебе самой, может, будет легче. Марина, скорее всего, изменилась. Мне после передовой, знаешь, тоже было непросто в тылу.

Он был прав. Мартина трубку не подняла.

«Пожалуйста, вернись к нам. Вернитесь оба».