Пролог Посмертья

Мы сон, мы трава, мы тени скользящие,  Какие-то зыбкие, ненастоящие. Вращается звёздное небо над нами, А мы мотыльки на игле мирозданья. Ты кровью своей моё сердце питаешь, Но мы ненадолго – и ты это знаешь. Так надо ль сердцами с тобой срастаться, Ведь может быть, завтра придётся расстаться?

(ДетиДетей. «Ненадолго»)

Умерли? Не расстраивайтесь. За вами будет кому присмотреть, а вам есть что рассказать. Это ясно как божий день, гениальность пари Паскаля и то, что лучшая закуска под интересную историю ― сладкий попкорн с вишневой леденцовой крошкой. Жаль, попкорн не едят на работе. У нас тут даже не растут ни вишни, ни кукуруза ― и микроволновки, кстати, нет. Попкорна я не ел уже лет двести. Зато я радуюсь каждой новой звезде ― они постоянно вспыхивают в серых облаках над плоскими городскими крышами. Для меня это что-то вроде звонка в дверь, ну или письма по электронной почте, с простым текстом «Сегодня я закончил путь».

Не то чтобы я трудоголик, но давно и счастливо женат на своем офисе. Этот брак не дает скучать: на Перекрестке в Посмертье кого только не встретишь, каждая судьба ― высокобюджетный фильм в HD-качестве и без регистрации. Есть, правда, косяк: никогда не знаешь, что попадется, блокбастер или мелодрама, комедия или хоррор, сладкая сказка или философская притча с элементами артхаусной эротики. Иногда челюсть отвисает, как у мультяшки: «Смертные, вы там... под чем?» Но в этом есть драйв. Ну, в том, что живые сами выбирают жанры своим кинолентам, а иногда изобретают с нуля, смешав все существующие. Одни выбирают Фабрику Грёз, другие ― Фабрику Гроз. Но любая история ― абсурдная или логичная до скрежета зубов, ― чёрта с два повторится в точности.

Ох уж эти смертные. Мне трудно понять крылатых коллег из отделов повыше, которые привязываются к ним как к домашним хомячкам или лабораторным мышкам, но иногда не привязаться невозможно. Смертные же такие занятные, все до одного. Люблю писателей, выворачивающих реальность наизнанку при помощи всего-то шариковой ручки. Заводчиков породистых и горластых испанских петухов. Булочников, пахнущих так, что их самих хочется съесть. Королей, правящих своими странами из последних сил, и священников, выдумывающих нашим должностям альтернативные названия типа «ангелы», «демоны» и прочее. И еще люблю вот тех типов, которые выдумали водяной пистолет, интернет, панк-движение, туалетную бумагу в рулонах, Чистилище и липучие желтые листочки для офиса ― надо же было до такого дойти! Мне нравятся и те, кто просто растил детей, доил коров, разгребал докладные, чинил электроплитки ― а потом внезапно уезжал на Тибет, записывался на конкурс певцов, грабил караван или банк. Или не уезжал, не записывался, не грабил, а всю любовь отдавал маленькому колючему кактусу и толстой трехцветной кошке.

Они равны в одном ― в конце своего фильма каждый мелькает в нашем небе яркой звездой. Это не свет смерти, это свет жизни, прожитой и продолжающейся уже иначе. Рано или поздно все хотя бы ненадолго приходят сюда. Чтобы, окинув взглядом наше захолустье, сказать: «Так я и думал...». Или «Это все?». Или вдруг «А вы не могли бы передать, там, дома, что меня больше...». Вот тогда я понимаю: на самом деле моя работа не зря считается стрессовой. И попкорн бы её не спас.

Наши с коллегой обязанности ― горячая психологическая помощь новопреставленным бедолагам и указания, куда им двигаться. На лифт Вниз, к Расщелине, либо по мосту Вверх. Совсем-совсем редко, ― в Безымянную Столицу, что сияет витражами за Влюбленным полем. Оно пестрит цветами, выросшими на крови. Когда рассеивается туман, нам хорошо видны острые башни. В Столице живут мученики. Не за веру. За любовь, за искусство, науку, войну, ― но не за веру. А еще эти бывшие мученики ― поскольку большинство были в своей области гениями ― работают в снобской Первой Школе. Мы не ладим, примерно как копченая колбаса и эклеры: Школа готовит души к жизни, а мы отправляем в смерть.

Зато мы провожаем в другой город, ближе и скромнее, настолько скромный, что без нормального названия. Мы зовём его Город Мертвецов, чтобы нагнать страху на тех, кто нас бесит. Хотя по сути Город Мертвецов страшен одним ― скукой. Кого такое не напугает? Унылая дыра, полная звонких трамваев и дешёвых сэндвичей, квартиры-клетушки под плоскими крышами; в кинотеатрах ― вечно либо «17 мгновений весны», либо «День Сурка», а в колонках ― Элвис. Перевалочный пункт, где не властны ни Свет, ни Тьма. Или властны оба, как посмотреть, ведь именно на этих улицах, в этих трамваях и этих забегаловках добро и зло борются за колеблющихся. Это Прибежище, гласит табличка на въезде. Место временно заблудших. Что-то вроде Преддверия или Лимба, говоря словами одного земного умника, укравшего в своё время много наших секретов и написавшего о них бестселлер. Бррр, ну и прилетело тогда по шапке Отделу Тайн.

Говорят «временно». Но временное часто становится постоянным, если дает шанс ничего не выбирать. Многие так и остаются здесь на ПМЖ. ПМЖ в пустоте, неплохо. Всем, кроме одного: ты не пойдешь дальше. Так и застрянешь. «День Сурка», кстати, призван напомнить об этом. А «Мгновения» просто нравятся начальству.

― Руби, я принесла тебе. Сливки, сахар и белые ушные пробки.

Коллега вернулась от автомата, что недалеко от лифта Вниз. Кофе там адски горячий, самый горячий в Посмертье. Стаканчик перекочевал мне в руки. М-м-м, ура!

― Маршмеллоу, Гонни. На Земле этот зефир зовут «маршмеллоу», на планетном поясе Магелланова Облака ― «икихари о до-до», а вот на Луне Водолея...

Она окинула меня уничижительным взглядом, всего, от желтых стиляжьих ботинок до черно-красного ирокеза.

― Я зову их «белые ушные пробки».

Гонерилья присела на камень. В руках она хмуро вертела свой дымящийся стакан. Она пьет ядреный тройной эспрессо без намека на сахар. Черный, как ее жизнь, да еще с лимонной цедрой. И противный, как шекспировское имя, которое она себе выбрала.

― Что это с тобой?

Я сделал глоток, поймал губами подтаявшую зефирку и с хлюпаньем втянул в рот. Гонни как всегда поморщилась, будто перед ней не слишком сообразительное животное, точнее, совсем уж несообразительное. Поправив ленту, держащую тугой белый пучок, она устало вытянула ноги, прикрытые офисной юбкой.

― Ничего.

― М-м-м.

Многие наши разговоры начинались и заканчивались так, за исключением случаев, когда она отвешивала мне подзатыльник за очередную глупость, которую я по ее мнению сделал или сказал. Я бешу её. Да что там, я всех бешу.

Противное выражение, но один тип, охраняющий Мост Вверх, любит обзывать нас с коллегой офисным планктоном. Гонни ― нижняя, я ― верхний. Нам следовало бы поменяться местами, я ведь неудачник, которому не получить нормальную работу у Лорда, да еще и неудачник-говнюк. В итоге, побывав и ангелом-хранителем, и стражем на границе миров, и даже охотником за чудовищами, я оказался здесь, с Гонерильей, которой тоже не особо везло. У неё другая проблема: она всегда следовала не правилам, а собственным, невесть откуда взявшимся принципам. От ее действий оставались либо внепланово выжженные пустоши, либо спасенные души. Для нижних второе ― особенный косяк.

Гонни редко улыбается и не болтлива. Я бы даже назвал ее угрюмой букой, если бы у нее не было таких красивых, длинных, стройных...

― Руби, хватит пялиться на мои ноги.

― Я не пялюсь, я любуюсь. Должно же тут быть хоть что-то прекрасное.

Гонни мрачно посмотрела на блики, играющие на стенах Города Мертвецов далеко-далеко внизу. Так далеко, что даже звон трамвайчиков напоминал комариный писк.

― Руби, а ты любишь тех, с кем мы работаем?

Разговоры?.. По душам? Я зевнул.

― Смертных, ― уточнила она.

Я зевнул снова:

― Они не носят мне кофе. Я тебя люблю, чертовка.

― Ты же верхний. ― Она зажала в зубах сигарету и вынула из кармана земную долларовую купюру, вспыхнувшую от колкого взгляда. ― Ты должен их любить.

― И это мне говорит куколка из котла. Что тебе за дело? Можно подумать, ты любишь.

― А если люблю? ― Она затянулась и выдохнула дым. ― Странно?

― Не особо. Ты же фанатка Лорда, верно? А он всех заражает своими вайбами...

― Заткнись. ― Она затянулась еще раз. ― Что ты имеешь в виду?

― Нет, ничего, ― быстро капитулировал я. Тема была больная. ― Замяли.

Я поправил золоченый обруч-нимб, криво болтающийся на одном из пластмассовых рогов, ― наследие недавнего корпоратива, где все мы одевались в свои адские противоположности, а они в нас. Гонни молча уселась на камне поудобнее, обняв колени и не глядя на меня. В небе опять сверкнуло. Ближе.

― Кто-то скоро прилетит. Загадывай желание.

― Не хочу.

― Тогда я.

― Руби, а откуда берется так много... проклятых душ?

Я, уже зависший над вопросом, что бы такое попросить, чуть не выронил стакан. Тема казалась еще более больной, чем интерес Гонерильи к моему шефу. Но она хотела говорить о проклятых, значит, мы будем. Я, осторожно подбирая слова, ответил:

― Им самим знать лучше. И Лорду. И его семье. Никто не наказывает просто...

― Ты не понимаешь, Руби. ― Она прикрыла глаза. Что на нее накатило? ― Это же нечестно. По крайней мере, честно далеко не всегда. Знаешь, я встречала здесь одного землянина... капитана корабля-призрака. С необычной судьбой.

Последовала пауза, которой я не понял. Приподняв бровь, я саркастично протянул:

― Хм... сразу все прояснилось, я ведь отмечаю с маргиналами каждый уик-энд... Так что, где в итоге этот капитан? Он случайно не твой бывший?

― Он жил в Городе Мертвецов, но недолго. Там были не в восторге от него, хотели сплавить Вниз. Не смогли. Просто отправили обратно, без права возвращения и прощения. И нет. Единственный мужчина моей жизни, увы, ты.

Я зевнул опять. Нить разговора от меня ускользала, как и многие нити, которые тянула Гонни. А вот за «увы» было обидненько. Можно подумать, я виноват, что она никак не заведет себе парня. С рогами там, с копытами... или даже с крылышками, такое у нас не запрещено. Если бы мне можно было употреблять это прижившееся среди людей слово, я сказал бы, что Гонни ― сексуальная и симпатичная демоница. Демоница-мечта.

― Хочешь, ― продолжила она, ― я расскажу тебе о его проклятии? Оно правда не дает мне покоя уже давно. Смотрю на звезды и жду... может, он вернется?

― Ну давай. ― Я отпил еще кофе, думая о том, что быть коллегами ― значит не только затирать друг другу разную дичь, но и терпеливо ее слушать.― И... в шахматы, что ли? А то у меня мозги от скуки засыхают. ― С этими словами я выловил пальцами несколько подтаявших зефирок.

― Было бы чему засыхать... ― буркнула Гонни, но я не стал ее пинать.

В небе опять сверкнула звездочка. Привет, кем бы ты ни был. Умер? Не парься. Добро пожаловать в Посмертье.

В старые времена мир делился надвое: твердая земля и владения бешеных течений. В первой половине правили бал чума и голод, во второй ― волны и соленые ветра. Чудовища водились и там, и тут, самые разные: многоглазые и многоглавые, живые и мертвые, крылатые, подводные и подземные. Но больше всего чудовищ расхаживало в людских телах. Таким был и он. Им пугали юнцов, своенравных девиц, неосторожных корсаров и зарвавшихся губернаторов дальних островов.

Водил он корабль неведомыми путями, исходил мир от жаркого Востока до Ледяных земель. Там, где другие разбивались о рифы, попадались пиратам и людоедам, замерзали в кольце айсбергов, ему всегда удавалось уцелеть. Невредим был фрегат из черного дерева; бодра и здорова команда; полны сокровищ трюмы. У фрегата было имя, крылатое имя. Сейчас его знают все, как и имя того человека, и даже то, что вроде он был голландцем.

От его везения попахивало дьявольщиной. Слава о нем шла впереди его хищной ростры, уродливой горгульи. Имя вгоняло в гнев как командоров, так и пиратский сброд. Как ни звали, никому он не служил. Всех дурачил забавы ради, сам себе был хозяином и судьей, а неуклюжие суденышки противников неизбежно гибли в бесполезном бою или столь же бесполезной погоне. А если преследовал он сам, пушки разили без промаха, а реи выдерживали дюжины тел. Мало кого щадили. Повезти могло, разве что если капитану или кому из команды вдруг требовалось послать на Большую Землю письмо, тогда он отпускал пленных гонцами. Письма имели цену дороже золота для жертв капитана. Они спасали жизнь, когда золото было бесполезно.

Капитан не любил сходить на берег; поговаривали, он не бывал там с юности. Может, потому, что стоило ему пройтись по улице очередного городка, как та пустела. С капитаном даже не встречались глазами. Многие верили, что он крадет удачу, ― а это смерть для моряка. У него была и серебряная фляга на поясе. Всегда пустая. Всегда без крышки. Шептались, будто краденная удача лежит именно там, лежит и даже не пробует упорхнуть. А что там было взаправду, во фляге? Кто знает...

Однажды ― ища новых испытаний, когда старые прискучили, ― капитан собрался в путешествие. Его манили земли на другой стороне мира: умершие, но полные изумрудов города; леса, благоуханные от удивительных сладких фруктов; смуглые дикарки-чародейки и дерзкие чужие боги. О тех землях лишь говорили; никто еще не нанес на карты ничего, кроме их смутного контура. Плаванье предстояло опасное, через капризные проливы. Точно свора псов, здесь рычали течения и шторма. Не было островов, где в случае бури можно укрыться. Проклятые воды. Говорили, сам Морской Дьявол, прячась, наблюдает за дерзкими судами, пытающимися проскользнуть мимо. Но что такое дьявол для хозяина крылатого фрегата? Как и всякий, кто долго преуспевал во всём и растерял страх, капитан не уступил. Он пустился в путь, а трусам пригрозил реей. Но никто и не бежал прочь. Люди поверили своему капитану и поддержали его. Как всегда.

Несколько дней и ночей были спокойны, море ― ласково и пусто. Корабль достиг одного особенно опасного мыса, и команда пришла в воодушевленное волнение. Рубеж. Говорили, здесь уже почти не видели ни Морского Дьявола, ни чудовищ. Матросы начали верить, что капитану не страшно то, чего страшатся все. Многие возгордились, сам он ― тоже, и раскупорил ром. На корабле праздновали.

И тогда пришел ураган.

Он преследовал судно всю ночь. Рвал паруса, шатал мачты, волны слизывали с палубы людей. Фрегат с крылатым именем тяжело взбирался на гребни, падал, стонал. Ветер отбрасывал его и смеялся ростре в лицо. Мыс не исчезал. Пятно луны за облаками наливалось кровью с каждым смытым за борт матросом.

Капитан вначале верил, что вот-вот все снова пойдет, как нужно. Но за ночью был такой же день, и еще такая же ночь, и еще день, и вот снова опустились ненастные сумерки. С каждой волной, каждым мертвецом, каждым криком ужаса капитан терял веру и терял голову. От ярости. От отчаяния. Что делать? Отступиться? И все жертвы зря? Да еще сухопутный сброд будет болтать, что он уступил морю? Ночь летела. Капитан пытался успокоить команду, поредевшую вдвое. Но едва ли что-то могло помочь уцелевшим, кроме пули в лоб: страх людей рос с каждым раскатом грома, с каждым нахлестывающим валом. Да ещё появилась вдруг темная птица и уселась на мачте. Ворон? Коршун? Откуда? С мыса? На десятки миль ни души.

Птица закричала. Выглянула из-за туч луна ― посмеяться над людишками. И капитан, наставив на нее саблю, дерзко крикнул:

― Эй, за тучами! Продаю душу! Отдам первому демону, который поможет мне! Я не вернусь, не достигнув цели, даже если придётся плавать до Страшного суда.

Капитан оскалился. Снова грянул гром. Клятва была принята. А демон...

Демон был поблизости и знал, что до Страшного суда времени много. Демон разогнал бурю. Дерзкого капитана опутал полный штиль.

С тех пор блуждает корабль с крылатым именем. Едва покажется земля, что-то отталкивает его от берега ― ведь земля-то не та, к которой он держит курс. И вернуться некуда, ведь не было у капитана любимой, не было семьи, не было друзей. Никто не ждет его и не молится о его спасении. Незрим призрак с истрёпанными парусами. Не видно просоленной ростры, у которой давно отбило левое крыло. Гордец-капитан сгинул с верной командой. Стоит на носу корабля дни и ночи. Сжимает штурвал. Взгляд его пуст, пусто сердце.

Но на свете нет нерушимых проклятий. Раз в семь лет фрегат может зайти в любой порт. Капитан ступает на ненавистную сушу. У него есть три дня свободы; три дня, чтобы найти хоть кого-то, кто полюбит его всем сердцем, даже узнав правду. Если это случится, проклятье развеется. Корабль и мятежные души наконец уснут.

Вот только капитан не ищет спасителей и никогда не искал. Капитан пьет, чинит зверства или бьется с лихими людьми все три дня. Капитан тоскует по землям, которых не достиг, и матросам, которых потерял. В пустом сердце давно нет компаса.

― Шах. ― Мой конь столкнул с доски ладью Гонерильи. ― Глупо. Даже такое проклятье снимается поцелуем любви, ну совсем как в диснеевских мультфильмах. Это он сам тебе наплел? Целоваться не лез?

Она отодвинула короля и резко произнесла:

― У нас говорят, проклятье «Летучего голландца» было отличным спектаклем. Легко получить душу того, кто не умеет проигрывать. И стольких за собой утянул... вот только светлого в нем все равно осталось немало. И мое начальство это смутило.

― Поэтому этот тип в какой-то момент отправился в Лимб? ― недоумевал я. ― Есть гамбургеры, кататься на трамваях и смотреть кино про Штирлица? Ну и бред. Он типичный заносчивый мудак. Ему не место рядом с безобидными зайками, кто тусуется там, потому что у себя в мире лежит в коме, или не нашел себя, или...

Гонни, явно рассерженная тем, что я не проникся байкой, дёрнула острым плечом:

― Я не знаю, Руби. Но какая же ты задница, что не видишь полутонов.

Я хотел фыркнуть, но не успел: повеяло теплым ветерком. Знакомым теплым ветерком. И Задница по имени Руби промолчала, как и полагается дисциплинированной заднице.

― Я не могу не согласиться с ней, ― раздалось из-за плеча.

Эй, что-что?! Он тоже считает, что я...

Гонни вспыхнула, вскочила, едва не опрокинув доску, и поклонилась.

Лорд стоял рядом. Его неухоженные длинные волосы трепал ветер, в глазах отражалось бледное солнце. Я привычно присмотрелся: безмятежное лицо, руки в карманах потрепанных джинсов, запылённые кроссовки, в каких бегают по утрам в надежде продлить себе жизнь. На шее кулон ― маленькая голубая планета. В целом, банальный облик. На Земле таких парней принимают за хиппи или бродяг и нередко сажают в каталажку. Но Лорду чем-то нравится именно такой тип человеческой внешности. Он просто мастер маскировки. К слову, зеленокожие, ползучие и летучие смертные с других планет из него тоже весьма ничего. Лучше, чем из нас.

― И тебе привет. ― Пространство дрогнуло, засветилось и расплылось; осталась только четкая фигура и разделяющая нас шахматная доска. А потом все стало как раньше.

Лорд встал за спиной Гонерильи. Я заметил на его поясе нож ― привет из недавней командировки. Все командировки Лорда опасны, но эта выделялась: он самолично и без охраны двинул в один аномальный, окутанный чернотой город, где концентрация ненормальных была по-настоящему высокой, и примерно такой же была концентрация супергероев. Оттуда у него, помимо ножа, появилось кое-что еще. Любовь к кофе. И рисованию. Он сказал, арт-терапия здорово снимает стресс.

― Продолжайте. Интересно, чем кончится партия.

Гонни передвинула пешку. Рука дрожала, ход получился неуверенный. Думала она уже явно не о шахматах, скорее о том, где осталась ее косметичка.

― Проморгала. Беру ферзя. ― Я потер руки.

― Мат. ― Она вскинула голубые невинные глаза.

― Что? Как?!

― Действительно, мат. ― Лорд наклонился, разглядывая фигуры. ― Блистательно.

Готов поклясться, во взгляде сверкнула лукавая усмешка. Я обиженно засопел:

― Ну вот. Это все из-за вас, вы сбили мне настрой.

― Извини. Но, кажется, это из-за того, что ты играешь с хорошим противником.

Мне предстояло убирать фигуры, и я осторожно стал сгребать их в коробку.

― Чем мы обязаны? ― спросила Гонерилья. ― Не говорите, что просто заглянули, мы знаем, как у вас много дел.

Лорд непринужденно пожал плечами.

― Не многим больше, чем у вас. Мне нужно сообщить вам одну новость, и я могу сделать это лично. Да и кофе в вашем автомате лучше, чем у нас Наверху.

Она продолжала тихо и незаметно для него, зато заметно для меня млеть.

― Новость специально для нас? Вот это честь...

― «Честь»? ― Он улыбнулся. ― Нет, новость корпоративная: завтра снова стартуют «Добавочные поколения» на Земле. В последнее время мне не даёт покоя этот народ. Вам, судя по вашему сленгу и тому, чем вы обедаете, тоже. Земное опять в моде?

Слон выпал из моей руки. Лорд наклонился и подобрал его. Я некоторое время тупо наблюдал, как на месте, где покрытая шрамами рука коснулась земли, среди камней пробивается зеленый росток. Если Лорд считает это обычной новостью...

― У нас давно не было проблем? ― само сорвалось с языка.

Он нахмурился, и я едва не ухнул сквозь землю. Лорд не любит категоричности. Наверное, это почти единственное, чего он не любит и что может скверно сказаться на моем окладе, KPI и персональных бонусах сотрудника корпорации «Мироздание».

― Я уже слышал это, прежде чем отправиться в тот темный город. Слышу каждый раз, когда пора что-то менять. Например, когда давным-давно бывал на Земле...

― Это было еще большее безумие. Помните, каким вы возвращались?

Я покосился на его изуродованные руки, в одном месте пробитые насквозь. Тоже больная, запретная тема. Забавно, что тогда виновницей боевых ран Лорда была все та же Земля, которую он так любит. Сколько ее помню, там калечат все, чего не понимают. Хотя в той или иной степени это касается всех смертных народов.

― Тебе нравится, когда все по плану? ― напирал Лорд. ― В твоем личном деле написано другое.

― А что, сейчас от планов надо отказаться? ― в тон ему отозвался я. ― На Земле и так-то не слишком спокойно, революции то бархатные, то «кровь-кишки». А вы хотите...

Он нетерпеливо меня оборвал.

― Знаешь, Руби, земляне вывели интересное понятие, энтропия. Что оно означает?

Я почесал в затылке. Гонерилья не преминула меня подколоть и блеснуть:

― Из земных слов он знает только «маршмеллоу» и «попкорн». Энтропия ― это мера неопределенности. Так?

Лорд кивнул.

― Именно. И мы ее повысим.

― Да вы с ума сошли! ― возмутился я. ― Опять! Это же значит...

Лорд и Гонерилья посмотрели на меня одинаково строго. Конечно, она за ним просто повторила, мартышка, но мне все равно стало не по себе, а особенно когда они хором закончили:

― ...что случиться может что угодно.

И они были правы. Еще как может.

«Добавочные» периоды на обитаемых планетах знаменуют перемены. Рождение повышенного, никак не регулируемого количества существ, выбивающихся из скучных, но необходимых любой цивилизации понятий «норма» и «обыденность». Чародеи. Гении. Бунтари. Авантюристы. Это, конечно, замечательно движет вперед, но какое же всё «это» неуправляемое. Буйное. Своевольное. Я люблю буйство, неуправляемость, своеволие и яркие посмертные звезды. Обожаю. Но мне не понравилось то, что я услышал. Очень.

Гонерилья тоже, когда Лорд отвернулся, поджала губы. На словах она смогла поддержать его, в действительности же у нее достаточно мозгов. Она тоже встревожилась.

В небе мелькнула ещё звезда. На этот раз я даже не думал загадывать желание.

― Это не баловство, ― снова тихо заговорил Лорд. ― Не прихоть. Необходимость.

Я вопросительно на него глянул. Он поигрывал ножом у себя на поясе.

― У нас есть один забытый долг. Его нужно отдать, прежде чем произойдут кое-какие неприятности. И боюсь, этого не сделать так просто. Нам нужны...

― Безумие и неопределенность?

Лорд снова улыбнулся:

― Свобода мысли и неожиданные комбинации. Вот что всегда определяет самые гениальные решения. Как в науке, так и в жизни.

«Прежде чем произойдут неприятности». Слова крутились в голове, но было ясно: попроси я уточнений, Лорд сошлется на корпоративную тайну. Я люблю шефа, очень, но разве нормально ― не раскрывать подчиненным карты, пока их рубашки (и карт, и подчиненных!) не начнут гореть? Но так все обычно и было. Теперь тоже. Оглядев нас, Лорд деловито опустился на камень с видом «А теперь вспомните, что я важная птица». Ему это даже шло: куда чаще он похож на стеснительную булочку.

― Ну что... может, кто-нибудь принесет мне кофе?