Глава 20

Картины моего детства часто пролетают перед моими глазами как кадры из фильма. Вот я сижу у папы на коленях, слушаю, как он смеется, сидя за столом с друзьями, а вот мы гуляем по парку и я держу рожок мороженого, а здесь устроили барбекю и я уплетаю за обе щеки куриную грудку, которую папа мариновал и отделил специально для меня, потому что знал, что я ем только такое мясо. Вот мне восемь лет, и папа повел меня в кинотеатр, потому что снова пустили в прокат мой любимый фильм про Зорро, где главную роль играл Антонио Бандера. Вот.лето, мне девять, и я плачу, потому что снова улетаю в Мехико с родным мамы и понимаю, что три месяца проведу вдали от папы. Я буду очень сильно скучать, хотя там всегда весело. 

Тот папа...тот папа был моим героем. Того папу я вспоминаю. улыбкой на лице, чувствуя, как дрожат руки, как замирает сердце, как внутри разливается тепло. Тот папа учил меня дружить, говоря о том, как важно быть преданным, верным, как важно помогать людям. Тот папа водил меня в церковь и говорил со мной о Боге как о Том, Кто всегда рядом, Кто всегда слышит меня, Кто любит меня, несмотря ни на что.  Тот папа...тот папа был совсем другой. Тот папа был мне другом. Того папу я любила, любила так сильно, что плакала по ночам, умоляя Бога забрать мои годы жизни и отдать их папе, чтобы он жил дольше.  Я плакала, когда видела его расстроенным. Я переживала, когда он был злым. Я готова была броситься на любого, кто его обижал. Я так злилась на этих людей, посмевших хоть как-то задеть самого дорого для меня человека.

Но этот человек исчез. Испарился. И на место пришел тот, кого я...кого я...ненавидела...

- Я видел ее с мужчиной, дядя, - произнес мой двоюродный брат, Сильвио, - я видел, как она с ним целовалась возле вашего дома.

Я перевела взгляд на отца и зажмурилась, когда он замахнулся на меня кулаком. Но удара не последовало. Кто-то  помешал ему, или что-то...я открыла глаза, видя, как рука в несколько раз сильнее сжала руку моего отца. 

- Я не позволю бить Альбу ни вам, сеньор дель Гранада, ни кому-либо другому, ясно?

В глазах отца горела неприкрытая злоба, рядом тут же образовались мои два двоюродных брата и их друзья.

- Альба - его дочь, и он имеет полное право поднимать на нее руку, чтобы учить уму-разуму. - тут же вступил в разговор Сильвио. Мама стояла рядом и плакала, умоляя нас все это прекратить, тети поддерживали ее, пытаясь разобраться, что случилось.  - Сильвио толкнул мужчину, но тот даже не шелохнулся. - Ты всего лишь играешься с ней, а она, дура, повелась на тебя и оскорбила честь всего нашего рода!

Парни поддержали Сильвио, и я вся задрожала, чувствуя себя так, словно оказалась между молотом и наковальней.

- Убери от нее свои руки! - встрял Тони, второй двоюродный брат, пытаясь отцепить меня от мужчины. По тому, как озирался Тони, я поняла, что он боится мужчину. - Ты не имеешь право ее трогать!

- У меня на нее больше прав, чем у всех вас вместе взятых, - громогласно произнес мужчина, золотое колечко блеснуло в свете лампы, горячая, сильная рука крепко держала мою. - "И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа своего. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть".

***

Прошло два дня с нашей последней встречи с Рафаэлем. Он не появлялся больше, да и я не показывалась, прекрасно понимая, что эту связь нужно разорвать. Рафаэль поступил правильно, просто молчанием обозначив, что все закончилось, а я успела встретиться с тетей Долорес и моей мамой, чтобы обсудить детали свадьбы. Это произошло на следующий день. Понадобилось много корректора и тонального крема, чтобы спрятать следы того, что было между мной и Рафаэлем, следы того, что заставляли просыпаться ночью в агонии от неудовлетворенного желания. В моих снах губы Рафаэля были везде. В моих снах он ласково прижимал меня к себе и позволял заснуть в его объятиях. В моих снах мы...

Голос падре вырвал меня из оков воспоминаний о снах и Рафаэле, заставив сосредоточиться на мессе, которую я решила посетить, чтобы потом поговорить со священником и попросить помощи у Бога. Решив не идти в церквушку, что стояла недалеко от моего дома, я поехала в ту, что была в центре города, в ту, в которой мне предстояло венчание. Я верила в Бога, но не верила, что Богом является Иисус. И все же мне нравилось ходить в церковь, слушать проповеди, говорить со священником, прося у него аудиенции для исповеди. Сидеть во так на скамье и думать о высоком, духовном, возвышенном, быть вдали от мирской суеты, страхов и того, что обременяет. 

Служба закончилась, прихожане стали покидать церковь, кто-то из них останавливался, чтобы подойти к священнику и задать ему интересующие вопросы. Это позволило мне насладиться обстановкой и вновь ускользнуть от мыслей, что вот уже три дня вызывали у меня лишь слезы. Церковь казалась необъятной: высокие сводчатые потолки, как и стены, украшенные витражными окнами, изображавшими Иисуса, Марию и апостолов, были сделаны из темного камня. В центре, создавая аллею от дверей до алтаря, высились резные колонны, державшие на себе не только потолок, но и лампы, сделанные на манер старинных канделябров. Алтарь с органом был настолько масштабным, что требовалось отойти к дальней стене, чтобы увидеть его целиком, а многочисленные свечи, обновляющиеся раз в несколько дней, украшали не только его, но и помост, увитый настоящими цветами. 

Когда все вышли, я подошла к священнику. На вид ему можно было дать лет сорок- сорок пять. Среднего роста, с приятной улыбкой, он вызывал доверие. Голос у него был низковат.

- Ах, я помню вас, - добродушно произнес мужчина. - Я падре Иго. Пройдите в исповедальню, я сейчас присоединюсь к вам. 

Я кивнула и прошла в комнатку, предназначенную для прихожан, разглядывая стену, что будет отделять меня от падре, резьбу по дереву, что позволит мне разглядывать лишь некоторые черты его лица. Света поубавилось, и комнатка моя погрузилось в полумрак. Я все еще слышала голоса некоторых людей, что пришли помолиться Богу, как падре вошел в свою комнатку и сел. Я почувствовала нечто странное, но тут же отдернула себя, чувствуя, как эти мысли, что роились в голове, вот-вот снова разрушат  плотину, сдерживающую слезы и боль.

Он прошептал молитву, перекрестил нас, после чего произнес:

- Я готов выслушать тебя, дочь моя.

Темнота не давала мне разглядеть его лицо, но я заметила, что волосы его были скрыты под капюшоном, в руках блестел крест. голос еще более низкий, чем был до этого, но такой же добродушный. Так мне казалось.

- Через месяц... я выхожу замуж, - запнувшись, начала я. 

Что-то изменилось в тоне падре: он стал холоднее:

- Поздравляю вас.

- Не по своей воле.

Рука падре сжалась на крестике, и я, откинувшись на стенку, сжала мягкую подушку сиденья, и все, что произошло за последние три дня лавиной обрушилось на меня:

- Я выхожу замуж не по своей воле, падре. Меня заставляют родители, точнее мой отец, который считает, что мне следует связать себя с мужчиной узами брака. Мой отец..., - я сжала рот руками, слезы брызнули из глаз. Мне было больно касаться лица. Почему? Папа ударил по нему несколько раз, и теперь там под слоем тонального крема были синяки. - Я не знаю, что делать, падре...не знаю. рассудок кричит, чтобы я бежала, собрала свои вещи и уехала, но проблема в том, что весь гнев отца обрушится на маму. И я бы все равно ушла, если бы этот гнев имел только словесную форму, но он..., - воспоминания из подростковой жизни, воспоминания о том, что было три года назад - все они ударили в голову, заставляя меня сжаться.

- Он бил ее, - сделал вывод падре.

- Да, - прошептала я, глядя на свои руки, что были сжаты между колен. - И он убьет ее, если я уйду. Я знаю это, падре. Падре...мне больно, падре...я не знаю, что делать, я не знаю, к кому бежать...я бы забрала ее с собой, забрала бы, чтобы она больше никогда не испытывала этой боли, но она отказывается, потому что боится, что он найдет нас, что скажут люди, что потом будет с нами...я люблю ее, падре, и я не хочу, чтобы отец причинил ей хоть какой-то вред...падре, - я стянула ботинки и притянула колени к груди, чувствуя себя беззащитной и слабой, - мне страшно, падре. Мне страшно, что придется жить с человеком, которого я не люблю и не полюблю, что придется делить с ним свое тело..., - при этих мыслях я зажмурилась, ощущая, как меня всю трясет. Понимаете, падре, ...когда я думаю о том, что мне придется разделить с ним ложе, я чувствую себя так, будто... меня... насилуют, - я стала качаться из стороны в сторону. - У меня никогда не было отношений, падре, я всегда хранила себя для своего будущего мужа, но я до последнего надеялась, что выйду замуж по любви. И вот  мой отец заставляет меня выйти замуж за того, кого я никогда не полюблю. Этого человека я знаю с детства, в смысле своего будущего мужа, он сын хороших друзей моих родителей, младше меня, добрый, милый парень, но я не люблю его.  Не люблю...и не полюблю, падре...падре я...мне так больно, падре...так больно...я привыкла рассчитывать только на себя. Я знаю, что он, мой отец, никогда не придет мне на помощь, не защитит меня, когда это понадобится..., - я разрыдалась, больше не сдерживаясь. - Я стараюсь быть хорошей дочерью, стараюсь не ругаться, не обращать внимания на то, что говорит, но мне сложно. Я не железная. Я человек, падре. И мне невыносимо слушать, какая я безмозглая, тупая, что я ничего не добилась, что я свинья или ослица, иногда я просто животное. Он гасит меня. С ним я постоянно ощущаю себя тупой. Как будто он ждет моей ошибки, чтобы наорать на меня и сказать, что я никудышная, что у меня ничего не получится. Он постоянно говорит об этом. Понимаете?! - меня душили рыдания, в какой-то момент я ощутила, что мне тяжело дышать. Руки тряслись, я вся тряслась. Голос понизился до шепота: - Каждый раз я думаю, что он уже не сделает хуже, что ему уже нечем меня ранить, но каждый раз...каждый гребаный раз он всаживает этот чертов нож мне в сердце и прокручивает его, чтобы довести исступления...у меня нет того человека, на которого я могу положиться.  Если меня решат изнасиловать и у меня будет возможность позвонить ему, я сделаю вид, что телефона нет, и дам воспользоваться мной. Почему? потому что он приедет и добьет меня. Я опозорила его честь. Я сравняла с землей его имя. Что подумают люди? Я сама дала повод, чтобы меня изнасиловали. Я сама виновата. Это я грешная. Это я плохая. Он не спасет - он лично застрелит меня,  чтобы не запятнать свою честь, падре...я знаю, что мне не стоит сравнивать, знаю, но иногда невольно я делаю это...сравниваю своего отца с отцами своих подруг и понимаю, что завидую им, потому что их папы другие. Они поддерживающие. Они готовы броситься и в огонь и в воду ради них, избить и убить любого, кто ранить их дочерей, но мой отец...он всегда молчал. Всегда. И меня защищала мама. И я сама себя защищала. А потом я стала защищать маму от отца....когда он поднимал на нее руку. В последний раз это было три года назад, и я не позволила, встав между ними, наорав что есть мочи и даже толкнув его. С того момента он больше не бил ее, иногда замахивался, но я всегда оказывалась рядом, чтобы предотвратить все это..., - я я громко выдохнула, прислонившись затылком к дереву и зажмурив глаза, не справившись с эмоциями, надрывно произнесла: - Падре, три дня назад он грозился, что зарубит нас топором, что если мы будем перечить ему, он просто зарубит нас топором...

Из меня вырвались безудержные рыдания. Я все плакала и плакала, не в силах остановиться, видя, как прихожане озираются на исповедальню. Падре молчал. Лишь крестик был намертво зажат в кулаке. 

- Я так устала, падре. У меня больше нет сил улыбаться, нет сил делать вид, что я счастливая. Я устала, падре, ощущение, будто я весь мир несу на своих плечах, что любой опрометчивый шаг равнозначен смерти, что он спит и видит, чтобы я ошиблась, что он искренне желает причиняет нам всем боль. Этому человеку не нужна семья. Этому человеку не нужны мы. На людях он самый добрый, такой тихий и спокойный, всегда улыбчивый, а дома...мы все ходим на цыпочках, боимся навлечь его гнев, говорим только то, чт о он хочет услышать. Мне двадцать девять лет, но я до сих пор до девяти должна быть дома, мне нельзя многие вещи, абсолютно обычные, нормальные вещи, но нельзя, потому что он не хочет. Мне нельзя здороваться с дядями за руку, потому что я могу вызывать у них интерес, но он целовать в лоб дочерей этих дядь может. Мне нельзя обнимать его, потому что, о Боже, у меня есть грудь и она не должна касаться его. Мне нельзя наклоняться, стоя на ногах, потому что иначе я стою в такой позе, что обо мне можно плохо подумать. для этого я должна сесть на корточки, если вдруг мне нужно что-то поднять. Я....я устала...понимаете? Я хочу исчезнуть, падре, хочу, чтобы меня не было...чтобы все это просто закончилось...хочу закрыть глаза и не просыпаться...

- Не смей говорить такие вещи, дочь моя, - угрожающим голосом произнес падре, и я закрыла лицо руками. - Никто не имеет право забирать жизнь, кроме как Бог.

- Да мне бы и смелости никогда не хватило покончить жизнь самоубийством, - выдохнула, говоря правду. Стало легче. Просто оттого, что выговорилась. - Что мне делать, падре?

Мне нравился его голос. Было в нем что-то родное, что-то знакомое.

- Дочь моя, случай ваш совершенно непростой. Мне нужно немного времени, чтобы подумать. Я жду вас сегодня здесь в семь вечера, чтобы дать вам полный ответ. Возможно, нужно будет пригласить вашего отца, чтобы мы могли поговорить с ним.

- Нет! - с жаром воскликнула я, перепугавшись не на шутку. - Я приду сюда, но только одна. Папе знать необязательно.

- Хорошо, дочь моя. 

Он перекрестился, затем произнес молитву, после чего отпустил меня, и я впервые за три дня почувствовала облегчение. Кто же знал, что это ненадолго.