Глава 18

Я бежала. Бежала вдоль набережной, пока ветер отчаянно бил в лицо, бросая из стороны в сторону волосы, разметая полы пальто, бьющиеся по ногам. А я все бежала, чувствуя, как внутри все разрывается от боли. Я устала. Я так сильно устала. Слезы лили по щекам, когда я, рвано дыша, остановилась, падая на скамейку, больше не чувствуя опору в ногах, лишь ощущая, как земля уходит из-под ног, как вновь и вновь разбиваются все мои воспоминания о человеке, которого я любила больше всех на свете. Но это время прошло, да пап?

Где-то внутри сейчас плачет маленькая Альба. Та самая девочка, пап, которая смотрела на тебя глазами, полными обожания. Ты знаешь, я ведь так сильно боялась, что расстроишься, обидишься на меня, что плакала всякий раз, когда случайно возле дверей сбивала твои тапочки. Плача, я поправляла их и просила у Бога, чтобы ты на меня не обижался.

Я с такой гордостью говорила о тебе, с таким восхищением, каждый раз упоминала в беседе с одноклассниками, всегда утверждая, что люблю тебя больше, чем маму. Ты был моим миром. Ты был моим героем. Тем героем, которого я каждый вечер просила показать мускулы (и ты показывал), тем героем, который всегда покупал мне игрушки, подарки, лелеял меня, носил на руках, чтобы я сама по земле не ходила, который уносил меня в кровать, когда я притворилась, что сплю. Я чувствовала себя принцессой, твоей принцессой. Я защищала тебя, будучи маленькой девочкой, едва закончившей третий класс, когда мамины братья говорили о тебе плохо или бросали колкие шутки. Я ненавидела всех тех, кто заставлял тебя расстраиваться, кто обижал тебя.

Ком стоит в горле. Куда ты пропал? Куда, папа? Почему ты изменился? Почему ты изменился настолько, что я не хочу видеть тебя, что я боюсь тебя, что я ненавижу тебя. Ненавижу каждый миг, проведенный с тобой в одном поле, каждый твой вздох, каждое твое слово, твой голос, твой запах, твое тело - все, понимаешь, все?

Папа. Я хочу, чтобы ко мне вернулся мой папа. Хочу увидеть его улыбку, ту улыбку, которую я вижу на фотографиях тридцатилетней давности, ту улыбку, которую я обожала. Я так тебя любила. Так сильно любила. Так любила, папа, так любила, так любила, что молила Бога, вставала на колени и просила Бога забрать мои годы жизни и отдать их тебе, только чтобы ты жил больше.

Папа, папа, папа, пожалуйста, папа, услышь мой голос, услышь, как я зову тебя, проснись, найдись, вернись, вернись к нам, к своей семье, которая страдает, которую ты угнетаешь, которую ты доводишь до исступления, до бессилия.

Я не могу смотреть на маму, не могу слышать ее рыдания, ее крики Богу и мольбы, чтобы Он забрал ее, потому что сил нет терпеть то, что ты делаешь, что говоришь.

Сейчас рядом чужой человек, тот, которого я не знаю. У него твое тело, твое лицо, твой голос. Но он другой. Жестокий. Агрессивный. Бездушный. Эгоистичный. В нем так много злобы. В нем так много ненависти. Он угрожает.  Я не верю, что он - это ты. Как так случилось, что он стал тобой? Что он сделал с тобой, папа? Папа, ты жив? Пап?

Где ты, папа? Я скучаю.

Я так сильно скучаю...так скучаю...

Телефон вновь завибрировал, но я все так же сидела на скамье, ощущая пустоту, такую пустоту, словно я и есть огромная, невероятная дыра, не имеющей ни начала, ни конца, ни дна - ничего, что однажды могло бы дать мне возможность заполнить ее. Я встала, судорожно вздыхая, рыдая, и подошла к металлическому парапету, чувствуя под руками гладкий холодный металл. Мне нужно было найти опору. Мне нужно было почувствовать, что я стою устойчиво, что мне есть на кого опереться...дикий хохот вырвался из груди, и я согнулась пополам, все смеясь и смеясь, держась за парапет и ощущая себя такой беспомощной, такой одинокой. Опора. Какое смешное слово. Я одна. Одна, мать твою. Мне не на кого опереться. Единственный, Кто всегда откликается на мой зов, Кто дает мне силы жить дальше, Кто утешает меня, когда мир обижает, - это Бог. Но я не могу обнять Бога, не могу, а мне так хочется, чтобы обняли, так хочется, чтобы дали руку, крепко взяли мою и сказали: "Я рядом, слышишь? Я рядом. Я рядом!"

Чьи-то шаги, поступь тяжелая, такая, словно что-то случилось, словно кто-то зол. Я обернулась, чтобы посмотреть, чтобы на случай хоть увидеть того, кто желает мне зла, но это был тот, кого я меньше всего ожидала здесь увидеть. Он остановился. Ноздри раздувались, щеки горели, глаза выражали то, что мне сложно было понять. Одетый в спортивные штаны с футболкой и наспех накинутую поверх куртку, Рафаэль возвышался над мной, и я, не выдержав его присутствия, его взгляда, своих чувств, опустила голову и зарыдала, не имея возможности быть сильной. Улыбка, та улыбка, что всегда сияла на моем лице, сменялась вечером слезами по тому, что ушло, по тому человеку, который не стал моим защитником. По тому человеку, которого я так сильно любила, несмотря ни на что все еще люблю. 

Руки Рафаэля легли мне на плечи, и он притянул меня к себе, накрывая своим телом, укутывая в объятия, в которых я так сильно нуждалась, так сильно...я вцепилась в него, словно в спасательный круг, вцепилась, боясь потерять то чувство безопасности, которое возникло в груди, потерять ту опору, что он давал мне своим телом. Я прислонилась лбом к его груди, и Рафаэль положил руку мне на макушку, поглаживая мои волосы, успокаивая, водя пальцами по коже, шее, вдоль позвонков, даря чувства защищенности и умиротворения.

- Беглянка? - тихо спросил Рафаэль.

Одно слово, но я знала, что следует за ним, что за вопрос был мне задан. Отвечать? Зачем? Чтобы он услышал и испугался, чтобы он услышал и осудил, чтобы он услышал и сказал, какая я тварь, чтобы услышал и оставил меня, как оставляли до него? 

 - Я плохая. Я завистливая. Я слушаю своих подруг, когда они говорят о своих отцах, и завидую им, потому что их отцы с ними смеются, их отцы с ними разговаривают, их отцы готовы порвать за своих дочерей любого. А мой? Он есть и его нет одновременно. Я вижу его. Я слышу его голос. Я слушаю, как он говорит с другими. А я за бортом в это время. Хочется, чтобы он меня поцеловал, но он целует других, хочется, чтобы он сказал, как сильно я важна ему, но он говорит об этом другим, хочется, чтобы он сказал мне, какая я молодец, как многого я добилась, сколько усилий мне стоило стать той, кем я есть сейчас, но вместо этого отец говорит эти слова другим, ставит их мне в пример, утверждая, что то, чем я занимаюсь сейчас, - это пустая трата времени, что я ничего не добилась, что я могла бы больше, но из меня ничего не вышло, потому что я не послушалась его. Почему он не может поддержать меня? Почему не может сказать, что любит? Я жалкая, да? Прошу любви, словно милостыню, прошу, чтобы меня защищали, потому что понимаю, что сама устала себя защищать..., - грудь сдавило, ком снова встал в горле, глаза наполнились слезами. - Неужели я одна? Неужели не будет того человека в моей жизни, который будет моей крепостью? Все вокруг твердят, что ты сама должна быть опорой, что ты сама должна все делать, все, но я устала делать это одна, но я хочу создать крепость вместе с кем-то, не сидеть одной в башне с кинжалом под подушкой, с мечом в руках, одетая в доспехи и готовая к войне, а быть рядом с тем, кто защитит, кто поможет, кто даст мне возможность быть той, кем я хочу быть, заниматься тем, что мне нравится. Я не воин, Рафаэль, и я признаю это открыто. Нет во мне стержня, чтобы биться с людьми за место под солнцем, чтобы воевать за звания и почетные грамоты, за место руководителя или еще что-то там - меня это не интересует, понимаешь? Мне говорят, что я должна больше, должна лучше, должна, должна, должна, что я должна зарабатывать много денег, стремиться к высоким должностям, но я хочу писать, хочу готовить по вечерам, хочу вязать, хочу детей, играть с ними, воспитывать их, быть заботливой мамой, хорошей женой. Понимаешь? У меня другие желания, но им плевать. Им всем плевать. Я до сих пор пытаюсь понять, кто я, что мне нравится, потому что я всю жизнь работала и училась - у меня не было возможности сесть и подумать, а чего я хочу, а кто я вообще, и сейчас, когда этот вопрос встал остро, меня затыкают, мои достижения умаляют, с моими желаниями не считаются. И делают это те, которых я не могу перестать слушать, те, кому я не в силах запретить говорить...меня осуждают женщины, потому что я хочу того, что женщины хотеть не должны, того, что в их глазах лишает их прав, я хочу того, над чем мужчины глумятся, над тем, что они считают паразитарным образом существования...а я просто хочу того, что хочу, не претендуя на что-то другое. 

Я говорила обо всем, что болело, обо всем, не пытаясь связать воедино сказанное и ощущая внутри стыд за произнесенное, за то, что я так мыслю, за то, что я так чувствую, за то, что открылась Рафаэлю. Не потому что он кто-то там, не потому что у нас разное социальное положение или еще что-то, а просто потому что он чужой, потому что он не знает меня, а я его - мы не друзья.  Рафаэль отстранился от меня, взглянул в глаза, и я, судорожно вздохнув, посмотрела в ответ. Мгновенье, длившееся словно час. И вот его руки, сначала погладившие мое лицо, а затем подхватившие меня, и я, оказавшаяся в его медвежьих объятиях. Крепко обняв меня, Рафаэль стоял так, держав в руках мое ослабленное тело, и я вжалась лицом в его пространство между шеей и плечом, прижимаясь щекой к его горячей коже, сжимая пальцы на его спине, голове, дрожа от переполнявших чувств.

- Рафаэль, я никогда не потребую от вас больше, никогда не попрошу, не влюблюсь - вы можете не переживать, но всего на одно мгновенье, на одно,  дайте почувствовать, что мне есть на кого опереться, пожалуйста, что я могу быть слабой, что я могу больше не воевать...

И Рафаэль дал. Пока я плакала, обвивая ногами его талию, пока он прижимал меня к своей сильной груди, пока его руки дарили мне чувство слабости, что я имею право быть слабой, что я могу снять с себя доспехи и обнажить эти раны, не думая, что кто-то причинит вред, что кто-то нанесет удар именно по ним. 

- Я рядом, Альба, - прошептал Рафаэль. - Я рядом.

Я закрыла глаза. Одинокая слеза скатилась по щеке, оставляя после себя дорожку, касаясь моих губ, что на долю секунду тронулись в улыбке от услышанных слов. "Временно, - пронеслось в моей голове. Голос того, кто был мне когда-то дорог, в кого я была влюблена когда-то. - Мы все временны друг у друга. Не привязывайся. Мы с вами - явление временное. Я уйду". И он уйдет. Все уйдут. Чтобы я осталась одна. Вновь.

***

Он посадил меня в кресло, стоявшее напротив его окна,  и я, запахнула полы пальто, ощущая дикий холод, сковавший меня изнутри. Пустая. Я пустая. Во мне нет ничего. Мне нечего дать. Ни себе, ни кому-либо еще. 

Рафаэль сел на корточки и снял с меня обувь, растирая замерзшие ступни, а затем стащил пальто, расправляя кофту, задравшую на боку. Мне трудно было понять, что скрыто за его взглядом, а потому я предпочла смотреть на лес,  на верхушки деревьев, растерявших свое одеяние, что теперь ковром лежало на их корнях, обвивая стволы. 

Пустая.

Рафаэль скрылся в ванной, а затем вышел оттуда с тазом, от которого шел пар. Поставив перед мной емкость, он взял мои стопы и окунул их в горячую воду. Я не ощущала, насколько холодно мне было, до этого самого момента, и слезы вновь градом потекли по моим щекам. 

"Жалкая!- гневно бросал внутри злобный голос. - Развела нюни перед человеком, который тебе ничем не обязан! Что он будет думать о тебе, что?! Что ты слабая? Ни с чем не можешь справиться? Что давишь на жалость?!"

Я всего лишь хочу безопасности. Я всего лишь хочу чувствовать себя защищенной. Это базовые потребности, базовые, черт побери! Но я не чувствую себя такой, я чувствую себя в опасности каждый божий день...

Я завертела головой, затыкая этот внутренний голос, когда Рафаэль схватил меня за руки, а затем за голову и прижал к себе, что-то шепча, тихо напевая, давая вновь почувствовать себя в безопасности. С ним я чувствовала себя защищенной. Почему так? Почему именно с ним? Почему? Почему я не могу испытывать эту безопасность сама? Или в объятиях ого, кто выберет меня? Почему?

- Я сломанная, Рафаэль, - мой шепот прервал всхлипы, - и сломленная. Простите меня за все это...я просто сломанная...я устала, Рафаэль...ощущение, словно я всю жизнь несу на своих плечах небо, держу его, чувствуя, как сил больше не хватает, как внутри все разрывается от этой ноши. Я не справилась. Я не справилась, Рафаэль, я сломалась...

Рафаэль прервал меня, отстранившись и покачав головой. Сидя перед мной на коленях, он смотрел в мои глаза, глядя так, что внутри что-то сжалось, так, что внутри...нет! Не смей, Альба, не смей! Я зажмурилась, отгоняя эти мысли, не давая прорасти семени, которое давно жаждет дождя, которое давно так сильно хочет пустить ростки, укорениться, расцвести.

- Альба, вы справились и вы справляетесь прямо сейчас, - произнес он, и судорожный всхлип вырвался из моей груди. - Вы такая молодец, Альба, вы так много сделали: вы учили детей, вы отдавали себя им, отказывали себе в отдыхе, чтобы быть рядом, чтобы учить, чтобы воспитывать, давали тепло и заботу тем, кого обделили этим родители, отдавали свои знания, стараясь сделать их грамотными, воспитывали в них чувство прекрасного и прививали ценности, без которых человек давно бы уподобился зверю - Альба, вы такая молодец. Вы цельная и, даже будучи сломанной, даже будучи заново собранной по кусочкам, вы прекрасная, Альба, вы великолепная...

Я закрыла лицо руками, вертя им, рыдая, рыдая и рыдая. Пусть он прекратит, пусть он прекратит! Нет, нет, нет! Я не хочу это слушать, не хочу, не хочу, потому что...потому что...больно. Потом мне будет слишком больно. Нельзя. Это запретно. Он запретный.

Рафаэль обнял меня, и все мысли рухнули вниз, упали, словно только что поднятые ветром листья, отступив, испугавшись этого человека. Гризли. Так я его называла, а ему это нравилось. 

- Со мной вы в безопасности, Барашек, - прошептал Рафаэль.

Я знаю, Гризли, и в этом-то вся проблема: семя проросло, и мое сердце стало проникаться чувствами к тебе.