Глава 63. Треснувшая маска.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как заклинание Поттера едва не оборвало его жизнь. Раны затянулись, но память о том дне жила в теле, как тень боли. Драко поправился — настолько, что снова мог ходить по замку с высоко поднятой головой, словно ничего не случилось.

Весна сменилась летом, и Хогвартс будто преобразился. Тяжёлые зимние ветра остались позади, вместо них в окна врывался тёплый воздух, пахнущий свежескошенной травой и мокрыми камнями после дождя. На озере блестели солнечные блики, глядя на которые можно было забыть о войне. Совы лениво кружили над башнями, а по коридорам разливался гул голосов — впереди экзамены, но студенты будто старались выжить из последних недель спокойствия всё, что могли.

Замок жил своей жизнью, но под этой видимостью скрывалось напряжение: слишком часто учителя шептались между собой, слишком часто двери директорского кабинета оставались закрытыми, а атмосфера в школе всё сильнее напоминала штиль перед бурей.

Его мать навещала его пару раз, воспользовавшись редкими возможностями попасть в Хогвартс. Её глаза говорили больше, чем слова: тревога, скрытая за хрупким достоинством. Она гладила его руку так, будто боялась, что он исчезнет.

Гарри и Рон в это время всё чаще исчезали по вечерам. Они рылись в книгах, шептались в библиотеке и уединённых уголках замка. Гарри ожесточённо спорил с Дамблдором, готовясь к опасному пути, а Рон ворчал, но всё равно следовал за ним. Гермиона делила своё время между ними и тайными встречами с Драко — на границе двух миров.

За эти месяцы Гермиона многое рассказала. Иногда они встречались тайком на астрономической башне. Вечерами, под звёздами, когда холодный воздух резал кожу, а замок спал, они сидели рядом. Внизу темнели кроны деревьев Запретного леса, где иногда мерцал отблеск факела — может, Хагрид, а может, лишь блуждающий свет.

Каждый раз, когда они оставались вдвоём на башне, она пыталась говорить о будущем. А он — лишь смотрел на неё, стараясь запомнить каждый миг. Война приближалась, и он знал: такие вечера не вечны.

Драко смотрел не столько на звёзды, сколько на её лицо, освещённое лунным светом. Свет скользил по её коже, задерживался в глазах, превращая их в сияющие янтарные искры. И однажды он услышал то, что изменило всё...

Гермиона сидела рядом, закутавшись в мантию, её волосы трепал ночной ветер. Некоторое время они молчали — каждый думал о своём. Где-то внизу сова ухнула, в тишине её крик прозвучал как предупреждение.

— Драко... — её голос был тихим, но твёрдым. Он повернулся к ней, прищурился. В её взгляде не было страха, но в нём жила тяжесть.

— Дамблдор рассказал нам кое-что, — начала она. — То, что может решить исход войны.

Он хотел спросить — но не перебил.

— У Волан-де-Морта есть вещи... — она запнулась, подбирая слова, словно сама боялась произнести их. — Вещи, в которые он вложил часть себя. Часть своей души. Драко нахмурился, его пальцы сжались на перилах башни. — Часть души? — Да, — кивнула Гермиона. — Их несколько. Они называются крестражи. Пока они существуют, он... бессмертен.

Слово прозвучало, как удар. В воздухе, казалось, стало холоднее.

Драко медленно поднялся с места, словно ему стало тесно сидеть. Он сделал пару шагов вдоль стены, потом вернулся, серые глаза метались между её лицом и тёмным небом.

— Бессмертен, — повторил он глухо. — Значит, всё, что мы делаем... всё, что делают твои друзья... — Бесполезно, пока крестражи не уничтожены, — закончила она за него.

Он резко посмотрел на неё. — И Поттер это знает? — Да, — её голос стал тише. — И мы ищем их. Всё это время.

Он отвёл взгляд, опустил голову, пальцы дрожали, когда он провёл ими по камню парапета. — Теперь я понимаю, почему он... почему он всегда смотрит так, будто знает больше, чем другие, — хрипло сказал он. — Но ты... ты мне сказала.

Гермиона встретила его взгляд прямо. — Потому что я доверяю тебе.

Между ними повисла тишина, но не пустая — наполненная чем-то новым. Он видел в её глазах не жалость, не страх, а твёрдость и свет, которого ему самому не хватало.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он, и уголки его губ дрогнули в горькой усмешке. — Сказать такое Малфою... Слизеринцу... Пожирателю. — Я сказала это Драко, — ответила она твёрдо. — Не маске, которую ты носишь.

Он молча потянулся к её руке, коснулся пальцев. Впервые за долгое время ему показалось, что он дышит свободнее. Гермиона переплела свои пальцы с его.

Он шагнул ближе, в его серых глазах отражался лунный свет, и голос прозвучал хрипло, почти шёпотом: — Грейнджер... будь со мной. Всегда.

Она затаила дыхание. Сердце сбилось с ритма, и все слова, что могли прозвучать, растаяли в ночи. Она не ответила — просто поднялась на цыпочки и прижалась к его губам.

Поцелуй был жадным, словно они оба боялись, что завтра всё рухнет. Его руки сомкнулись на её талии, её пальцы зарылись в его волосы. И в этот миг он понял: сколько бы ни было впереди тьмы — он уже не сможет отпустить её.

Однажды утром, когда зал Хогвартса ещё только наполнялся светом, в окно слизеринской спальни влетела белоснежная сова. Она опустилась прямо к нему на подоконник, и на лапе её был привязан свиток. Драко сразу узнал печать матери.

Он развернул письмо быстрыми пальцами. Строчки были выведены её строгим, привычно чётким почерком:

«Драко, действие зелья на твою тётю закончилось. Беллатриса пришла в себя. Она не помнит последних месяцев. Я убедила её, что провалы памяти — последствия долгих лет в Азкабане. Она поверила. Но будь осторожен. Подозрение может вернуться. — М.»

Драко перечитал письмо несколько раз. Слова дрожали перед глазами. Она не помнит... пока. Но он знал: Беллатриса — не та, кого легко обмануть. Её безумие делало её ещё опаснее.

Он сжал письмо до белизны пальцев. Внутри холод сжал сердце: всё, что он выстраивал месяцами, могло рухнуть в одно мгновение.

Он поднёс письмо к пламени свечи и смотрел, как огонь пожирает каждую букву. Тонкая струйка дыма поднялась к потолку, и в груди у него тоже что-то обуглилось.

Пепел осыпался на подоконник, и Драко провёл по нему ладонью, словно хотел стереть не только письмо, но и тревогу, которая за ним стояла.

В зале уже звенели голоса — студенты спешили на завтрак. Но он не пошёл сразу. Стоял у окна и смотрел, как утреннее солнце касается башен Хогвартса, окрашивая серый камень в золотой. Красота казалась чужой, ненастоящей — слишком хрупкой на фоне того, что грядёт.

Когда он всё-таки вошёл в Большой зал, его взгляд сам собой нашёл Гермиону. Она сидела рядом с Гарри и Роном, что-то обсуждала, но, почувствовав его взгляд, едва заметно подняла глаза. Их встретил быстрый, мимолётный взгляд — и она тут же отвернулась, словно ничего не произошло.

Он сел за стол Слизерина, но еда не шла. В голове звучали слова письма: «Подозрение может вернуться».

Вечером они снова встретились на Астрономической башне. Ветер был сильнее, чем обычно, рвал мантии, но они сидели рядом, будто в этом ветре было что-то освобождающее.

— Что-то случилось? — первой спросила Гермиона. Она знала его слишком хорошо: по глазам, по напряжению в челюсти, по тому, как он теребил рукав.

Он хотел промолчать. Но слова сами сорвались: — Беллатриса пришла в себя.

Гермиона резко вдохнула, в глазах мелькнула тревога. — И?..

— Пока она ничего не помнит, — холодно бросил он. — Мать убедила её, что это последствия Азкабана. Но... — он замолчал, взгляд его метнулся к тёмным кронам леса. — Я знаю её. Она рано или поздно вспомнит.

Гермиона опустила голову. Ветер трепал её волосы, и Драко хотел убрать прядь с её лица, но не решился. — Это значит... — тихо сказала она. — У нас осталось мало времени.

— Ты всё ещё веришь, что можно всё изменить? — спросил он глухо. — Я должна, — ответила она твёрдо. — Если мы перестанем верить... останется только он.

Он сжал кулаки, опуская голову. Её вера была ярче его собственных сомнений.

Ночь опустилась на Хогвартс, и казалось, что замок тоже затаил дыхание. Тени стали длиннее, в коридорах воцарилась тишина, нарушаемая лишь шагами патрулей.

В слизеринской спальне Драко сидел на кровати, в руках держал кулон — тот самый, который подарил ей. Металл был холодным, но в нём будто жила её теплая улыбка.

«Я доверяю тебе» — звучало в его голове снова и снова.

Прошло всего несколько дней после письма матери, и новое письмо прибыло к нему так же неожиданно. Сова ударила крыльями о стекло, и на её лапке висел тонкий конверт с печатью Малфоев. Почерк был тем же — резкий, строгий.

«Драко, твоя тётя хочет тебя видеть. Сегодня. Немедленно. — М.»

Он долго держал конверт в руках, ощущая, как по спине ползёт холод. Серые глаза задержались на последних словах: «немедленно».

Когда он ступил в холодный зал Мэнорa, воздух там был другим — густым, пропитанным напряжением. Факелы горели тускло, и каменные стены казались ещё тяжелее, чем обычно. У камина стояла Нарцисса — бледная, неподвижная, с руками, сцепленными на груди. А у стола — Беллатриса.

Её волосы падали спутанными чёрными прядями, тень безумия по-прежнему плясала в глазах, но взгляд был слишком ясным. Она не казалась сломанной или потерянной — напротив, её глаза блестели остро, как клинки.

— Драко, — протянула она, и в её голосе скользнула странная ласковость, всегда более пугающая, чем крик. — Милый племянничек.

Он кивнул, сохраняя лицо спокойным.

— Тётя.

— Скажи мне, — она сделала шаг ближе, её зрачки расширились, — не пора ли нам проверить, работает ли шкаф?

Слова повисли в воздухе, как ледяное заклинание.

Драко заставил себя поднять подбородок. — Зачем? Он работает, — холодно произнёс он. — Я проверял.

Беллатриса рассмеялась — тихо, глухо, почти звериным смехом. — Ах, Драко, Драко... как же я люблю эту вашу мальчишескую самоуверенность. Но... — она резко склонила голову набок, её глаза блеснули безумным светом. — Я бы всё же хотела убедиться сама. Мало ли что.

Её голос стал тягучим, ядовитым, и в нём слышался не вопрос, а угроза.

Нарцисса сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. — Белла, — её голос дрогнул, но она старалась сохранить холодность. — Он уже доказал, что справился.

— Ах, сестрица, — перебила Беллатриса, не отрывая взгляда от Драко, — но ведь мы не хотим подвести нашего Лорда, не правда ли?

Драко стоял неподвижно, ощущая, как внутри всё сжимается. Он понимал: если она действительно захочет проверить, тайна, которую он так отчаянно оберегал, окажется под угрозой.