Вишневые косточки

Каждое лето мы с папой ездили в деревню, чтобы увидеться с бабушкой. Я обожала эти путешествия, потому что они очень нас сближали. Мы громко слушали музыку, пели, смеялись. Папа был не похож на себя, он будто скидывал маску усталости и бытовой пришибленности к земле. Он возвращался в детство, потому что возвращался домой.

Мне нравилось видеть его таким, мы будто были на одной волне. Он рассказывал истории о краденых соседских яблоках, о том, как работал на комбайне, и почему у него шрамы на запястье (разбил окно, чтобы вылезти на улицу из закрытого дома). Это были долгие поездки, полные ностальгии и предвкушения встречи с родной землей.

Когда мы проезжали границу между Самарской и Оренбургской областью, папа шутил про пограничный контроль и предлагал нам достать паспорта для проверки. Для него это была граница между двумя мирами: между серым настоящим и ярким прошлым. Здесь начиналось самое интересное: музыка становилась громче, смех ярче, бег машины быстрее. Поля мелькали за окнами нашей «Нивы» плавным градиентом, комья грязи неасфальтированных дорог летели в разные стороны, а пчелы разбивались, оставаясь желтым пятном на лобовом стекле. Папа очень хотел попасть домой.

Он очень хотел увидеть лавочку перед домом, которая никогда не пустовала. Это была просто доска, прибитая к двум брёвнам, некрашеная, посеревшая и ссохшаяся от времени. Она была похожа на брюзжащего старика, который всё же хочет, чтобы его выслушали. Дюжина заноз – плата за вечерние посиделки.Когда мы приезжали, на ней сидела бабушка в ожидании нас, иногда и в окружении младших братьев и сестер. Встречи всегда были суматошные: выгружали и разбирали гостинцы, бабушка ругалась за лишнюю трату денег, кошки сходили с ума от огромного количества людей. Потом мы все сидели на лавочке и ели вишню, пока желудок не сведет от кислоты.

Как-то мой дядя сказал: «Около этого дома не грех и с рюмкой посидеть». Так и было: сидели и по радостному поводу, и по грустному, распивали дешевое вино тайком от родителей, устраивали встречи, накрывали столы. Утром здесь чистили картошку, чтобы не таскать грязь в дом, днём – дети играли в шарады, изнывая от солнца, вечером – ждали корову из табуна и щёлкали семечки, ночью – делились самым сокровенным. Всё это было на серой и безликой лавочке, состоящей из одной доски и двух брёвен. Что такое дюжина заноз, по сравнению с этим карнавалом жизни?

Сейчас она пустая, как и дом позади неё. Никто нас больше не ждёт, нервно теребя в руках платок, никто больше не ругает за транжирство. Те с кем ели вишню – выросли и предпочитают тропические фрукты, а с кем распивали дешевое вино – продадут тебя за бутылку французского «Бордо». И я теперь тоже, как папа, готова словить комья грязи и пчел в лобовое стекло, лишь бы только увидеть эту лавочку. Потому что я очень хочу увидеть детство, о котором напоминают только проросшие вишневые косточки.