День 6024

На следующий день я встаю не по будильнику. Я просыпаюсь и вижу перед собой мать(чью-то – или свою); она тихонько сидит на краешке моей кровати и смотрит на меня. Я вижу,что ей жалко меня будить, но эта жалость ничто по сравнению с тем, что творится в ее душе.Она слегка касается моей ноги.– Пора вставать, – тихо говорит она, явно желая максимально облегчить мне этот процесс. –Я повесила твою одежду на дверцу шкафа. Мы выедем минут через сорок пять. Отец… оночень горюет. Нам всем тяжело. Но он – он переживает больше всех, так что просто… немешай ему, хорошо?Пока я слушаю ее, мне не удается сосредоточиться на памяти тела и я не имеюпредставления ни кто я такой, ни что здесь вообще творится. Когда же она уходит – а я вижуна дверце черный костюм, – картина выстраивается.Умер мой дедушка, и я скоро поеду на первые в своей жизни похороны.Я говорю матери, что мне надо договориться с друзьями насчет домашнего задания, и спешук компьютеру сообщить Рианнон, что у меня, похоже, не получится увидеть ее сегодня. Как японимаю, служба затянется часа на два как минимум. Но и вечером я вряд ли смогувырваться.Отец все утро провел в спальне. Он появляется на пороге моей комнаты как раз в тотмомент, когда я отсылаю письмо. Он выглядит не просто печальным – он почти ослеп от горя.И горечь утраты не только в его глазах, она оставляет свою печать на всем его теле, сквозитво всех его движениях. На шее криво висит плохо повязанный галстук.– Марк, – говорит он рыдающим голосом. –Марк!Это мое имя, но из его уст оно звучит не то как заклинание, не то как крик отчаяния. Я незнаю, что ему ответить.В комнату входит мать.– О дорогой! На секунду она обнимает отца, потом поправляет ему галстук. Оборачивается комне и спрашивает, скоро ли я соберусь. Я подчищаю за собой в компьютере, выключаю его иговорю, что осталось только обуться. Мы едем молча. По радио передают новости, но после третьего повтора мы перестаем к нимприслушиваться. И мне кажется, все мы заняты одним и тем же: перебираем в памятивоспоминания о дедушке Марка.Судя по моим воспоминаниям, мы с ним нечасто разговаривали. Вспоминаются бесконечныерыбалки, когда мы молча и торжественно сидим в лодке и следим за поплавками. Илипраздничные обеды в День благодарения, где дедушка – во главе стола: онсвященнодействует над индейкой с таким видом, будто это его наследственное право. Когдая был совсем маленьким, он водил меня в зоопарк. Я запомнил, как он тоном знатокарассказывал мне о львах и медведях. Я не вспомню сейчас ни этих львов, ни медведей, атолько впечатление о них, которое он создал.Бабушка умерла, когда я был так мал, что еще не имел понятия о том, что такое смерть.Воспоминания о ней – где-то на периферии сознания, хотя никуда не исчезают. Уверен, что вмыслях моих родителей образ бабушки занимает гораздо больше места. Мои жесобственные мысли обращаются теперь к последним нескольким месяцам, когда дедушканачал угасать. Помню возникшую между нами неловкость, когда я стал выше его ростом ипродолжал расти, тогда как он усыхал и съеживался, будто уходя в себя, годы брали свое. Ивсе же его смерть была как гром среди ясного неба: конечно, мы знали, что к этому все идет,но не ожидали, что умрет он именно сейчас. На телефонный звонок ответила мать. Не нужнобыло и вслушиваться в слова, чтобы понять: произошло непоправимое. Она поехала к отцуна службу, где и сообщила ему печальную весть. Я с ней не ездил. И не видел, как всепрошло. Отец выглядит теперь так, будто стал меньше ростом. Как будто, когда умирает кто-то из близких, мы мгновенно меняемся с ними местами, вот прямо за секунду до ихсмерти. И на эту секунду их жизнь становится нашей жизнью, но как бы наоборот: мыдвижемся от смерти к жизни, от болезни к здоровью. Рыба в окрестных озерах и речках может сегодня плавать спокойно: кажется, на эти похоронысъехались все до единого рыбаки Мэриленда. Очень мало людей в костюмах, еще меньше –в костюмах с галстуками. Вижу остальных наших родственников: кузины плачут, тети тожеутирают слезы, дяди держатся стоически. Похоже, тяжелее всех переносит горе отец. К немувсе подходят со словами утешения и соболезнования. Мы с матерью стоим рядом с ним, намтоже сочувственно кивают и похлопывают по плечу.Среди них я чувствую себя совершенным самозванцем. Я смотрю во все глаза, стараясьоставить Марку как можно больше воспоминаний. Когда мы заходим в часовню, я не ожидаюувидеть открытый гроб, не готов увидеть тело деда лежащим вот так, прямо перед моимиглазами. Мы сидим на передней скамье, и я не могу отвести от него взгляд. Так вот на чтопохоже тело, которое покинула душа! Если бы я смог на мгновение выйти из тела Марка (а онпри этом еще не вернулся бы в него), оно выглядело бы именно так. Передо мной – мрачноеи наглядное подтверждение того, что я понял уже давно: тело – это сосуд души. Всегдаможно понять, когда тело пусто. Никакой гример не придаст мертвому телу вид спящего. Дедушка Марка вырос в этом городе и всю свою жизнь был прихожанином этой церкви. Многобудет сказано о нем добрых, искренних слов. Даже священник, кажется, тронут – уж на чтопривычный человек, – но видно, что ему нечасто приходится отпевать хорошо знакомыхлюдей. Поднимается отец Марка. Он не может справиться с собой: слова не идут с языка,дыхание прерывается, плечи сутулятся. Мать подходит и встает рядом с ним. Кажется,вот-вот он попросит ее сказать за него речь. Но отец собирается наконец с силами иначинает говорить. Его речь временами несвязна, он перескакивает с одного на другое, поройего мысли расползаются, но говорит он то, что думает, когда вспоминает о своем отце, и всевокруг то плачут, то смеются и кивают, узнавая известные им события из жизни умершего.Слезы подступают к моим глазам, струятся по щекам. Поначалу я этого не осознаю: я ведь насамом деле не знаю того человека, о котором они говорят; я вообще тут никого не знаю. Яздесь посторонний… вот поэтому и плачу. Из-за того, что я здесь посторонний и во всехподобных случаях буду посторонним. Я осознал это сравнительно недавно. Но можно долгоевремя знать что-то, просто принимая это к сведению, и не испытывать по этому поводуникаких эмоций, пока это реально не ударит по тебе. Сегодня меня ударило. С размаху.Пришло четкое понимание, что у меня никогда не будет родственников, которые однаждывдруг вспомнят обо мне и заплачут. Ни у кого из людей не возникнет ко мне чувств, подобныхтем, что испытывают они к дедушке Марка. Обо мне не останется воспоминаний, как осталисьо нем. Никто и никогда не узнает ни обо мне, ни о моих поступках. А если я умру, от меня неостанется даже тела, нечего будет ни отпевать, ни хоронить. Если я умру, никто, кромеРианнон, не будет знать, что я вообще существовал.Я плачу, потому что завидую дедушке Марка, завидую любому, кто способен вызвать в людяхподобные чувства.Я продолжаю рыдать, хотя отец Марка уже закончил говорить. Когда родители возвращаютсяна место, они садятся по обе стороны от меня и стараются утешить. Я всхлипываю ещекакое-то время, прекрасно зная, что Марк твердо запомнит одно: он плакал по своемудедушке, и ему даже в голову не придет, что это был не он, а я. Мое присутствие полностьюизгладится из его памяти. Какой это все же странный ритуал – предание тела земле! Я наблюдаю, как гроб опускают вмогилу. Потом мы читаем молитвы. Я занимаю место в очереди, когда приходит времябросить на крышку гроба свою горсть земли. Никогда больше столько людей не соберутся вместе и не будут думать о дедушке Маркуса одновременно. И хоть я его совсем не знал, мнежаль, что его здесь нет и он не может за себя порадоваться.Мы возвращаемся в его дом. Очень скоро все разбредутся и разобьются на группы, но поканаши поминки – это что-то вроде сцены для выражения печали и сочувствия. Люди делятсявоспоминаниями: порой в разных комнатах одновременно рассказывают одну и ту жеисторию. Многих из собравшихся я вообще впервые вижу, но это не значит, что я разучилсяработать с памятью. Просто в жизни дедушки Марка было гораздо больше людей, чем могвообразить себе его внук.После того как все поели и поговорили, подходит время выпить, и потом уж мы едем домой.Мать Марка не пила ни капли, поэтому она за рулем. Темнеет. Отец Марка то ли дремлет, толи о чем-то глубоко задумался.– Да, сегодня был длинный день, – шепотом говорит мать.Мы едем и слушаем новости, их повторяют каждые полчаса. И вот мы уже дома. Я пытаюсьделать вид, что это моя жизнь, мои родители. Но это все впустую, уж я-то знаю.