День 6020

Ксавье Адамс и представить себе не мог, что в эту субботу его планам суждено поменятьсясамым кардинальным образом. На двенадцать часов назначена репетиция, но как только онвыходит из дома, сразу звонит режиссеру и говорит, что подхватил грипп. Думает, что засутки придет в норму. Режиссер – человек понимающий, к тому же в «Гамлете» Ксавье играетЛаэрта и в пьесе хватает сцен, не требующих его присутствия. Так что Ксавье на сегоднясвободен… и он тут же отправляется к Рианнон.Она оставила мне инструкции, как ее найти, но не сказала, куда же я в конце концов попаду.Почти два часа я еду на запад, в глубь штата Мэриленд. Наконец дорога приводит меня кмаленькой хижине, укрывшейся в самой гуще леса. Если бы перед ней не стояла машинаРианнон, я бы решил, что безнадежно заблудился.Она ждет меня в дверях. Выглядит возбужденной и счастливой. Я по-прежнему непредставляю, где нахожусь.– Сегодня ты просто красавец, – сообщает она, когда я подхожу ближе.– Папа – французский канадец, мама – креолка, – говорю я. – Но по-французски не понимаюни слова.– На этот раз не выскочит откуда-нибудь твоя мама?– Не должна.– Отлично. Значит, никто меня за это не убьет.И она горячо целует меня. Я отвечаю ей с таким же пылом. И неожиданно наши теланачинают говорить за нас. Мы перешагнули порог, мы уже в хижине. Но я не вижу комнаты: явижу только ее, чувствую только вкус ее губ, прижимаюсь к ней, а она прижимается ко мне.Она срывает с меня куртку, мы скидываем обувь, она толкает меня. Я запинаюсь о крайкровати, и мы неуклюже заваливаемся на постель. Я оказываюсь внизу, она обхватываетменя за плечи, и поцелуй длится, длится и длится. Горячее дыхание, жар наших нагих тел(рубашки сброшены!), смех, счастливый шепот… Я чувствую, как бесконечность тихооткрывается, и вот она уже прикоснулась к нам самым нежным своим касанием.Наконец я отрываюсь от нее и смотрю ей в лицо. Она замирает и смотрит в лицо мне.– Привет, – говорю я.– Привет, – отвечает она.Я глажу ее лицо, провожу пальцами по ключицам. Она гладит меня по плечам, по спине.Впервые я оглядываюсь по сторонам. В хижине всего одна комната; удобства, скорее всего,где-нибудь на задворках. По стенам развешаны оленьи головы, они смотрят на нас сверхустеклянными глазами.– Где мы? – спрашиваю я Рианнон.– Это охотничий домик моего дяди. Он сейчас в Калифорнии, и я решила, что можно спокойновломиться сюда без приглашения.Оглядываюсь: окна вроде бы целы.– Ты именно вломилась?– Ну, у меня есть запасной ключ.Ее рука пробегает по островку волос на моей груди и замирает у сердца. Я нежнопоглаживаю ее талию.– Какой гостеприимный домик! – улыбаюсь я.– А прием гостей еще не окончен, – отвечает она. И мы вновь прижимаемся друг к другу.Я позволяю ей вести. Я позволяю ей расстегнуть пуговицу на моих джинсах. Потом позволяюрасстегнуть молнию. Потом смотрю, как она сама снимает лифчик. Я следую за ней, яподчиняюсь, и с каждым движением напряжение нарастает. Как далеко все зайдет? Какдалеко все должно зайти?Я понимаю, что наша нагота должна что-то означать. Я знаю, что нагота – это и высшаястепень доверия друг другу, и желание близости одновременно. Мы заходим так далеко,когда нам больше нечего скрывать. Я хочу ее. И она хочет меня. Но я боюсь.Наши движения, поначалу лихорадочные, постепенно замедляются, и мы движемся, словново сне. На нас уже нет никакой одежды, мы прикрыты только простынями. Хоть это и не моетело, но она хочет его.А я чувствую себя обманщиком.Вот что меня гнетет. Вот в чем причина моих колебаний. Сейчас я здесь, я с ней. Но завтраменя может с ней не быть. Сегодня я могу наслаждаться близостью, вот прямо сейчас. Но чтобудет завтра, я не знаю. Завтра меня здесь не будет.Я хочу спать с ней. Я хочу спать рядом с ней!Но хочу проснуться завтра утром тоже рядом с ней.Мое тело готово. Я вот-вот взорвусь. Когда Рианнон спрашивает, хочу ли я ее, я знаю, как быоно ответило.Но я отказываюсь. Я говорю, что мы не должны. Пока нельзя. Не сейчас.Хотя спрашивала она искренне, все же мой ответ ее удивляет. Она отстраняется ивглядывается в мое лицо.– Ты серьезно? Я хочу, правда. Если ты думаешь обо мне, то не волнуйся. Я…подготовилась.– Мне кажется, мы не должны.– Ну хорошо, – бормочет она, отодвигаясь еще дальше.– Дело не в тебе, – говорю я ей. – И не потому, что я не хочу.– Да почему же, почему?– Я чувствую, что это неправильно.Похоже, мой ответ ее сильно обидел.– О Джастине я сама побеспокоюсь, – резко отвечает она. – Сейчас здесь только ты и я. Этосовсем другое.– Но здесь не только ты и я. Есть еще Ксавье.– Ксавье?Я показываю на себя:– Это же – Ксавье.– Вот оно что…– Он никогда раньше этого не делал, – виновато объясняю я. – Мне кажется, что это как-тонеправильно… ну, если это у него в первый раз, а он даже и не узнает. Я как будто лишаю егочего-то важного.Я понятия не имею, девственник он или нет. И не собираюсь проверять его память. Простоэто выглядит достаточно правдоподобной причиной для отказа и не задевает ее гордость.– Вот оно что… – повторяет Рианнон. Она снова придвигается ко мне и уютно устраивается уменя под боком: – Значит, ты думаешь, он бы возражал?Тело реагирует должным образом. Тоже приятно, конечно, но все же это не то.– Я поставила будильник, – бормочет Рианнон. – Можно поспать.Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, и медленно проваливаемся в сладкую дрему.Наши сердца бьются в унисон, все тише и тише. Нам спокойно и уютно в этом коконе, будтосвитом из нашей близости, мы блаженствуем, постепенно становясь единым целым, инаконец засыпаем.Просыпаемся не от звонка будильника. Это шум крыльев пролетающей за окном стаи птиц ихлопанье ставней от налетевшего ветра. Приходится напоминать себе, что обычные людижелают того же: удержать мгновение, продлить его. Хотят, чтобы моменты, подобные этому,длились и длились бесконечно.– Я знаю, мы не должны говорить об этом, – вдруг вырывается у меня. – Но скажи, почемувсе же ты с ним? – Даже не знаю, – отвечает она. – Раньше мне казалось, что я нашла ответ.Но сейчас уже не знаю.– А кто у тебя был самым любимым? – спрашивает она.– Самым любимым?– Какое тело? Чьей жизнью ты бы хотел еще пожить?– Как-то раз я был в теле одной слепой девочки, – вспоминаю я. – Мне было одиннадцать,может, двенадцать. Не знаю, можно ли это назвать моей любимой жизнью, но за один тотдень я узнал о людях больше, чем иным удается узнать за целый год. Я понял тогда, как много из того, что мы узнаем о мире, зависит от случайности; как глубоко субъективен нашличный опыт. И дело не в том, что остальные мои чувства обострились. Я хочу сказать, чтомы учимся жить в той действительности, в которой очутились волей обстоятельств. Мнепришлось тогда напрячь все силы. А для нее это было обычной жизнью, другой она не знала.– Закрой глаза, – шепчет Рианнон. И я закрываю. И она тоже закрывает глаза. Будильник просто надрывается. Я не хочу, чтобы мне напоминали о времени.Мы не включали свет, и, когда за окном начинает темнеть, наша комнатка тоже погружается всумерки. Ночь еще не наступила, и мы пока видим друг друга.– Я буду ждать тебя здесь, – говорит она.– Завтра я вернусь, – твердо обещаю я.– Я бы прекратил все это, – с тоской произношу я. – Если бы мог, я бы отказался от всех этихперемещений. Только чтобы остаться сегодня с тобой. – Но это не в твоих силах, – печальноговорит она, – я понимаю. Само время становится моим будильником. Каждый взгляд на часы напоминает мне, что ужедавно пора уходить. Репетиция закончилась. И даже если Ксавье после нее обычно уходиткуда-нибудь с приятелями, все равно скоро ему нужно вернуться домой. И конечно же, непозже полуночи.– Я буду ждать тебя, – говорит она.Я встаю с постели. Одеваюсь, забираю свои ключи и закрываю за собой дверь.Оборачиваюсь. Я все время оборачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Даже когда насразделяют стены. Даже когда нас разделяют мили. Я оборачиваюсь. Я всегда смотрю в еесторону.