День 6015

Просыпаюсь и оказываюсь не в четырех часах от нее, не в часе и даже не в пятнадцатиминутах.Нет-нет, я просыпаюсь в ее доме.В ее комнате.И в ее теле.Поначалу мне кажется, что я все еще сплю и вижу сон. Открываю глаза: комната – как улюбой шестнадцатилетней девушки, которая долго в ней живет. Куклы от Мадам Александрлежат вперемешку с подводкой для глаз и модными журналами. Все еще полагая, что это моеподсознание выкидывает свои фокусы, получаю доступ к памяти и понимаю, что я – Рианнон.Снился ли мне раньше этот сон? Что-то не припоминаю. Но вообще-то все может быть. Еслия думаю о ней все время, с ней связаны все мои надежды и заботы, почему бы ей непроникнуть и в мои сны?Но я не сплю. Я чувствую, как моя щека прижимается к подушке. Как замоталась вокруг ногипростыня. И я дышу. А ведь в сновидениях не нужно дышать.И мгновенно мир становится хрупким, как стекло. Каждый миг жизни приобретает значение.Каждое движение – это риск. Я хорошо понимаю, что она вряд ли обрадовалась бы такомумоему присутствию. И представляю тот ужас, что охватил бы ее, осознавай она то, чтопроизошло. Полную потерю контроля над своим телом.Любой мой поступок может что-нибудь нарушить. Любое сказанное мной слово. Я словношагаю по тонкому льду.Единственный способ избежать неприятностей – прожить этот день так, как Рианнон ожидалабы от меня. Если ей станет известно, что я был в ее теле (а у меня нет никаких сомнений, чтостанет), я хочу, чтобы она знала: я не воспользовался ситуацией. Я инстинктивно понимаю,что не нужно и пытаться что-нибудь выяснить таким путем. А также добиться каких-либопреимуществ. И получается, что в любой ситуации я сегодня в проигрыше. Вот что она чувствует, когда поднимает руку.Когда моргает.Поворачивает голову.Вот на что это похоже – облизнуть ее губы ее языком, встать на ноги. Вот он, ее вес. Ее рост.Угол зрения, под которым она видит мир вокруг себя. Я легко мог бы увидеть любое воспоминание обо мне. Или о Джастине. Мог бы узнать, чтоона говорила, когда меня не было рядом. Прямо передо мной – гигантская, полнейшая версияее личного дневника. Но мне нельзя его читать.«Привет!»Вот так она слышит свой голос, когда он доносится до нее изнутри. Так он звучит, когда онаостается наедине с собой. Мимо меня, шаркая шлепанцами, проходит в коридор ее мать. Она встала с постели не посвоей воле. У нее была бессонница, под утро она заснула, но ненадолго. Она говорит, чтопопробует снова уснуть, но жалобно добавляет, что это ей, конечно же, не удастся.Отец Рианнон в кухне, собирается на работу. Его «с добрым утром» звучит не так жалобно.Но он торопится, и мне кажется, что, кроме этих двух слов, Рианнон от него больше ничего неуслышит. Пока он ищет ключи, я съедаю свои хлопья. Затем он быстро прощается и убегает,я едва успеваю крикнуть вдогонку «до свидания».Пожалуй, не буду сегодня принимать душ или менять после ночи футболку. Я и так слишкоммного уже увидел, всего лишь взглянув в зеркало на лицо Рианнон. Я не могу заставить себязайти еще дальше. Расчесывать ее волосы – уже очень интимная процедура. Так же каккраситься или надевать ее туфли.А чувствовать равновесие ее тела, ощущать ее кожу как будто бы изнутри, касаться щеки – ичувствовать это касание и как я, и как она, – какие же это удивительно яркие ощущения! Я стараюсь остаться самим собой, но не могу избавиться от чувства, что я – это она.Чтобы найти ключи и узнать, как дойти до школы, приходится обращаться к ее памяти.Может, остаться дома? Но я не уверен, что смогу вынести это испытание: целый день бытьею наедине с собой. Мне необходимо как-то отвлечься.Я буду стараться по возможности избегать Джастина. Подхожу к своему шкафчику пораньше,забираю оттуда учебники и бегу на первый урок, никуда не сворачивая. Подружки по однойпросачиваются в класс, и с каждой я стараюсь поговорить подольше. Никто не замечает, чтоя не Рианнон. А когда начинается урок и учитель принимается за свои объяснения, мнеостается только спокойно сидеть, слушать и делать записи.Запомни! – стараюсь докричаться я до Рианнон. – Запомни, как обыкновенно я себя веду!Не могу удержаться, чтобы не посматривать время от времени на то, чего никогда прежде невидел. Каракули в тетради, которые она выводила в задумчивости: горы и деревья. Легкиеследы от резинок на щиколотках. Красное родимое пятнышко у основания левого большогопальца. Вероятно, всего этого она просто не замечает. Но я в ней совсем недавно, и я вижувсе. Вот что она чувствует, когда держит карандаш.Когда набирает в легкие воздух.Когда опирается спиной на спинку сиденья.Когда касается уха. Вот так она чувствует мир. Вот что она слышит каждый день. Я позволяю себе только одно воспоминание. Я не выбираю его. Оно само всплывает впамяти, я – я не загоняю его обратно. Подружка Рианнон Ребекка сидит рядом и жует жвачку.В какой-то момент ей становится так скучно, что она достает ее изо рта и начинает катать впальцах. А мне вспоминается случай в шестом классе. Учительница застукала ее за этимзанятием, и Ребекка так удивилась, что от удивления дернулась, и шарик жвачки вылетел изпальцев да прямо в прическу Ханны Уолкер. Ханна поначалу не поняла, что случилось, и всетак и покатились со смеху, отчего учительница еще больше разозлилась. Только однаРианнон и сказала ей, что у той жвачка в волосах. Она же и выскребала ее ногтями, стараясьне склеить волосы еще больше. Вытащила всю. Вот такое воспоминание.Я стараюсь не встретиться с Джастином за ланчем, но мне это не удается.Я иду по коридору, причем очень далеко и от наших шкафчиков, и от столовой, но онпочему-то оказывается там же. Он не то чтобы рад видеть Рианнон или, наоборот, не рад –нет, он воспринимает ее присутствие просто как данность, вроде звонка на перемену.– Двинем туда, – бросает он.– Конечно, – отвечаю я, пока не совсем понимая, на что именно соглашаюсь.В данном случае «туда» означает одну пиццерию в двух кварталах от школы. Мы берем попицце и по коле. Он платит за себя, а за меня даже и не думает. Прелестно.Сегодня он разговорчив, причем упирает на свою, как я понимаю, любимую тему – всеобщуюнесправедливость по отношению к нему. Все и вся сговорились против него: и зажигание неработает, и папаша постоянно нудит о колледже, и учитель английского разговаривает какголубой. Я с трудом следую за нитью его путаных рассуждений, «следовать» здесь – самое подходящее слово. Весь наш разговор построен так, что он вещает, а я как будто следую заним, по крайней мере в пяти шагах, и внимаю. Ему наплевать на мое мнение. Любое моезамечание он пропускает мимо ушей.Он бубнит и бубнит о том, как погано эта сука Стефани относится к его другу Стиву,запихивая при этом в рот куски пиццы и не отрывая взгляда от стола. На меня он почти несмотрит. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не сказать какую-нибудь резкость. Ведь сила намоей стороне, хотя он этого и не понимает. Порвать с ним – дело одной минуты, дажеменьше. Всего лишь несколько точно подобранных слов – и я обрываю связь. Он можетотреагировать: допустим, расплачется – или разозлится, или завалит обещаниями. У меняготов ответ на любую его реакцию.Меня просто распирает от желания так и сделать, но я не раскрываю рта. Я не применяю этусилу. Потому что понимаю: такой конец их романа не приведет к началу нового, нашего сРианнон. Если я порву с ним, Рианнон никогда мне этого не простит. Не то чтобы она несмогла завтра все поправить. Нет: просто она будет относиться ко мне как к предателю, идолго наши отношения не продлятся. Я должен держаться в рамках. Я не могу простосвернуть с дороги и врезаться куда-нибудь, и неважно, что последствия аварии очень бы мнепонравились. Я надеюсь, она поймет, – за весь день Джастин ничего не заметил. Она-то может разглядетьменя в любом теле, но Джастин – он не способен заметить ее отсутствие в ее собственном.Он не видит ее.На обратном пути мы не держимся за руки, даже не разговариваем. Когда расходимся, он нежелает мне доброго дня и не благодарит за проведенное вместе время. Он не прощается «доскорого». Зачем ему? Он и так знает, что встреча неизбежно состоится.Пока он уходит, я торопливо вливаюсь в толпу, не переставая обдумывать свою проблему. Яболее чем уверен в рискованности того, что делаю, ведь здесь действует «эффект бабочки»:от малейшего взмаха ее крылышек зависит, куда повернет ситуация. Если хорошо продуматьи достаточно далеко проследить возможные последствия тех или иных действий, становитсяочевидно, что любой мой шаг может оказаться неверным, а результаты любого поступка – несоответствовать моим истинным намерениям.На кого я не обращаю должного внимания? Чего не говорю из того, что должна была быговорить Рианнон? Чего я не замечаю, что она заметила бы обязательно? И какие тайныезнаки пропускаю прямо сейчас, бродя по запруженным школьным коридорам?Когда смотришь на толпу, глаз всегда выхватывает из нее знакомые тебе лица, неважно,знаешь ты этих людей или нет. А я смотрю – и не вижу. Точнее, я знаю, что вижу я, но незнаю, что увидела бы она. Мир вокруг меня – все то же хрупкое стекло. Вот как это – читать ее глазами.Переворачивать страницу ее рукой.Скрещивать ее ноги под столом.Наклонять ее голову, чтобы волосы падали на глаза. А вот ее почерк. Так она пишет. Этоодна из черт ее индивидуальности, то, чем она отличается от других людей. А вот так онаподписывается. Идет урок английской литературы. Проходим роман «Тэсс из рода д’Эрбервиллей», который яуже читал. Думаю, Рианнон сегодня хорошо подготовилась.Я осторожно касаюсь ее памяти, просто чтобы узнать ее планы на сегодня.Джастин разыскивает ее перед последним уроком и спрашивает, не желает ли она послезанятий кое-чем заняться. Я прекрасно понимаю, что он имеет в виду, и не вижу в этом длясебя особой пользы.– А чем ты хочешь заняться? – с наивным видом спрашиваю я.Он смотрит на меня, как на слабоумную.– А как ты думаешь?– Наверное, домашними заданиями?Он фыркает:– Ага. Если хочешь, назовем это так.Надо что-то придумать. Если бы все зависело от меня, я сказал бы ему «да», а потомпродинамил. Но это может отозваться завтрашними разборками. Так что я говорю, что мненужно отвезти маму к врачу, – у нее проблемы со сном. Такая тоска! Но ее наверняканакачают лекарствами, и она не сможет сама вести машину.– Хорошо, что ей пока прописывают такую кучу таблеток, – улыбается он. – Мне нравятсятаблеточки твоей матери.Он наклоняется, чтобы поцеловать Рианнон, и мне приходится соответствовать. Простоудивительно: те же самые тела, что и три недели назад, но наш поцелуй тогда, на берегу, ито, что происходит сейчас, – это небо и земля! Тогда касание наших языков было еще однойформой задушевного общения. Теперь же у меня такое ощущение, словно он заталкиваетмне в рот что-то чужое и слишком толстое.– Так что притащи потом этих колес, – приказывает он при расставании. Надеюсь, у мамыРианнон есть лишние противозачаточные таблетки. Подсуну ему. Мы с ней уже побывали на море и в лесу. Теперь отправимся в горы.Быстрый поиск выдает мне ближайшую возвышенность, куда ходят в походы местныежители. Не знаю, бывала ли здесь раньше Рианнон, но не думаю, что это имеет значение.На самом деле она недостаточно экипирована для пеших прогулок: ее конверсы выглядятдовольно потрепанными. Тем не менее я азартно бросаюсь на приступ горы, прихватив ссобой только бутылку с водой и мобильник. Все остальное кидаю в машине.Сегодня понедельник, и на тропинках практически никого нет. Однако время от временипопадаются встречные путники. Мы киваем друг другу или коротко здороваемся, как обычноприветствуют друг друга люди при встрече в тихом и пустынном месте. Тропы размеченыдовольно небрежно, а может, я просто не туда смотрю. Я ощущаю крутизну склона мускуламиног Рианнон, чувствую, как учащается ее дыхание. И продолжаю восхождение.В этот день я решил дать Рианнон почувствовать радость от того, что тебя все оставили впокое. При этом ты не лежишь в апатии на диване, не клюешь носом от скуки на урокематематики, не бродишь в ночи по спящему дому и не чувствуешь себя брошенной в комнатепосле того, как за тобой в раздражении захлопнули дверь. Этот покой – совершенно особоесостояние, оно не имеет ничего общего с тем, что я сейчас перечислял. Ты ощущаешь толькосвое тело, но при этом сознание не отвлекается. Движешься целенаправленно, но безспешки. Ты в контакте не с кем-то, кто рядом с тобой, а с самой природой. Пот ручьями, все мышцы болят, но ты карабкаешься выше и выше, стараясь не поскользнуться, не упасть, непотеряться, но все равно теряешься в этом прекрасном мире.А в конце пути – остановка. И взгляд вокруг и вниз. Одолеваешь последний крутой подъем,последние повороты тропы – и оказываешься выше всего на свете. Не сказать что с этойточки открываются удивительные виды. Не сказать что мы покорили Эверест. Но вот мыдобрались сюда, на самую вершину, которую не видит никто, не считая облаков, этоговоздуха и этого спокойного, ленивого солнца. Мне снова одиннадцать; и мы вместезабрались на вершину того дерева. Даже воздух здесь кажется чище, потому что, когда весьмир у тебя под ногами, дышится полной грудью. Когда рядом нет никого, отдыхаешь душой,полностью отдаваясь чувству единения с природой.Запомни все это , умоляю я Рианнон, глядя поверх деревьев и стараясь успокоить дыхание. Запомни это чувство. Запомни, что мы добрались сюда .Я сажусь на камень и отпиваю воды.Я чувствую ее незримое присутствие рядом, хоть и знаю, что она где-то там, внутри. Какбудто мы вдвоем сидим на этом камне и вместе переживаем весь этот восторг. Я обедаю с ее родителями. Когда меня спрашивают, чем я сегодня занималась, я честноотвечаю. Точно знаю, что рассказываю им больше, чем рассказала бы об этом дне Рианнон.– Похоже, тебе понравилось, – заключает мать.– В тех местах надо быть поосторожнее, – добавляет отец. Затем он переводит разговор насвои дела. Значит, мой рассказ просто принят к сведению и воспоминания об этом дне сновастановятся только моими. Я делаю ее домашние задания в своем лучшем стиле. Ее почту я не проверяю: а вдруг тамчто-то такое, чем она не захотела бы делиться со мной? Не проверяю и свой ящик. Если ужполучать почту – то только от нее, такой у меня сегодня настрой. Вижу на ее ночном столикекнижку, но даже не открываю: боюсь, что она не вспомнит, что уже читала, и придется ей,бедной, читать по второму разу. Что еще? Ну, пролистываю пару журналов.Наконец приходит мысль оставить ей записку. Похоже, это единственный способ доказать,что я был в ее теле. С другой стороны, есть сильное искушение сделать вид, что ничего какраз и не было. Тогда можно будет на голубом глазу отрицать все, что она вменит мне в вину,делая свои выводы из смутных воспоминаний, что могут задержаться в ее памяти. Но мне нехочется ее обманывать. Только предельная откровенность поможет мне сохранить еедоверие. Так что я описываю ей все. В самых первых строчках прошу постараться как можноточнее припомнить прошедший день. И сделать это, не читая дальше, чтобы мой рассказ неподменил собой ее собственные воспоминания. В письме объясняю, что оказаться в ее теле– самое последнее, что могло бы прийти мне в голову. Но я переселяюсь в другие тела не посвоей воле и не управляю процессом перемещения. Рассказываю, что делал все возможное,чтобы ни в чем ей не навредить (понятно, это зависело от того, насколько верно мнеудавалось оценить ситуацию), и очень надеюсь, что мне это удалось. А уж затем, еесобственным почерком, описываю наш день. Первый раз в своей жизни я пишу человеку, чьетело занимал. Это странное, но очень приятное чувство. Может быть, из-за того, что пишу-тоя не кому-нибудь, а Рианнон? Уже то, что я вообще пишу эту записку, – выражение доверия инадежда, что она вызовет ответное доверие, и правдивы должны быть мы оба. Вот что она чувствует, закрывая глаза.А так она ощущает приближение сна.Так чувствует прикосновение ночи.А так звуки в засыпающем доме поют ей колыбельную. Все это – ежевечерние пожеланияспокойной ночи. Так заканчиваются все ее дни. Я сворачиваюсь калачиком в постели, все еще не снимая одежды. Вот теперь, когда деньпочти закончен, мир становится уже не таким хрупким, и «эффект бабочки» сходит на нет. Вмоем воображении мы оба лежим в этой постели: рядом с ее телом – мое, невидимое. Мыдышим в унисон. Нам не нужно шептать, потому что на таком малом расстоянии можноразговаривать мысленно. Наши глаза закрываются одновременно. Мы чувствуем, что лежимна одних и тех же простынях, делим одно и то же ночное время. Дыхание синхроннозамедляется. Мы уплываем в разные версии одного и того же сна. И засыпаем в одно и то жевремя, секунда в секунду.