День 5995

Просыпаюсь с мыслями о прошедшем дне. Воспоминания о нем приносят радость, а понимание того, что это был все же вчерашний день, – боль. Меня там нет. Я не в постели Джастина, не в его теле. Сегодня меня зовут Лесли Вонг. Лесли не услышала будильника, и ее мать очень сердится. – Вставай! – кричит она. – У тебя двадцать минут – и Оуэн уезжает. – Мам, уже встаю, – со стоном произношу я. – Мам! Могу представить, что сказала бы твоя мать, будь она здесь! Я быстро сканирую память Лесли. Так, это моя бабушка. Мама уже ушла на работу. Пока я стою под душем, напоминая себе, что нужно поторапливаться, мои мысли обращаются к Рианнон. Я просто уверен – она мне снилась. Интересно: вот я в теле Джастина, мне начинает что-то сниться; продолжается ли сновидение после того, как я его покидаю? Проснется ли он, думая о ней с любовью? Или же это просто другая сторона моего собственного сна? – Лесли! Давай вылезай! Выхожу из-под душа, быстро вытираюсь и одеваюсь. Как я понимаю, Лесли не особенно популярная личность. Лица ее подруг на тех нескольких фотографиях, что я замечаю, выглядят кисло. А ее одежда скорее бы подошла тринадцатилетней, а не шестнадцатилетней девушке. Захожу в кухню, натыкаясь на взгляд бабули. – Смотри не забудь кларнет, – предупреждает она.– Не забуду, – бормочу я. Парнишка за столом глядит не слишком дружелюбно. Предполагаю, что это ее брат, затем память дает подтверждение. Оуэн. Старший. Возит меня в школу. Я очень давно привык к тому, что, как правило, все утренние часы в большинстве домов, где я просыпаюсь, похожи друг на друга. Ты вылезаешь из постели. Ковыляешь в душ. Бормочешь что-то за завтраком. А если родители еще не проснулись, на цыпочках выбираешься из дома. Единственный способ не умереть от скуки – выискивать различия между ними. Сегодняшнее отличие связано с Оуэном: как только мы садимся в машину, он моментально закуривает косячок. Я принимаю к сведению, что он следует своему обычному утреннему распорядку, и проверяю, не отражается ли на лице Лесли то удивление, что чувствую я. Минуты через три, проведенные в молчании, он решает предупредить: – Только вякнешь, поняла? Я бездумно смотрю в окно. Еще через две минуты он говорит: – Слушай, мне все равно, что ты думаешь. К тому времени он уже докуривает, но повеселевшим не выглядит. Я предпочитаю проснуться единственным ребенком в семье. Конечно, в длительной перспективе братья и сестры могут быть очень полезны: у вас с ними общие семейные тайны, всегда есть кто-то из твоего поколения, кто знает, правильно ли ты вспоминаешь тот или иной эпизод, кто видит тебя и в восемь, и в восемнадцать, и в сорок восемь и все воспринимает нормально. Это я понимаю. В более же короткой перспективе братья и сестры для меня в лучшем случае – всего лишь досадная помеха, в худшем – настоящий кошмар. Большую часть оскорблений, которые я вытерпел за свою не слишком, так сказать, обычную жизнь, мне нанесли мои братья и сестры, причем самыми злобными обидчиками чаще всего оказывались старшие. Сначала я по наивности считал, что они – мои друзья и союзники, а как же могло быть иначе. Да так оно и бывало порой. Например, во время семейных поездок или по выходным, когда единственное, чем мои братья и сестры могли развлечься, – это поиграть со мной. Но в обычные дни правилом становилось соперничество, а не сотрудничество. Временами мне приходила в голову мысль: а не чувствуют ли они, что с тем человеком, в теле которого я в данный момент обитаю, что-то не так, и поэтому стремятся воспользоваться этим в своих интересах. Был такой случай: мне восемь, моя старшая сестра сказала, что мы вместе убежим из дома; затем, когда мы пришли на станцию, это «вместе» исчезло, и она меня там бросила. Я бродил по станции несколько часов. Было страшно попросить о помощи: я боялся, что сестра это обнаружит и выругает меня за то, что я испортил всю игру. Когда я бывал мальчиком, все мои братья – что старшие, что младшие – дрались со мной, пихались, пинались, кусались и придумывали мне больше обидных прозвищ, чем я смогу когда-либо запомнить. Лучшее, на что мне остается надеяться, – это заполучить брата или сестру со спокойным характером. Поначалу я отнес Оуэна именно к этой категории. В машине мне показалось, что я ошибаюсь. Но к тому моменту, когда мы подъехали к школе и вышли из машины, я снова решил, что верным было мое первое предположение. Оказавшись в толпе учеников, он весь как-то съеживается, идет с низко опущенной головой, оставив меня далеко позади. Никаких «до свидания» или «удачного дня». Просто глянул, запирая машину, плотно ли закрыта пассажирская дверь. Я слежу за тем, как его одинокая фигура исчезает в дверях школы, и вдруг слышу за спиной чей-то голос: – Куда ты смотришь? Я оборачиваюсь, одновременно глубоко сканируя память. Кэрри. Моя лучшая подруга с четвертого класса. – На брата смотрю. – А чего на него смотреть? Это ж, считай, пустое место. Вот странное дело: если я думаю так сам – все нормально, а когда слышу такое от Кэрри, мне становится почему-то обидно. – Ладно, пошли. – Пошли? И это все, что ты можешь мне сказать?! Стоп: она знает что-то, чего не знаю я. Лучше помолчать пока. Кажется, она рада сменить тему. – Что делала вчера? – спрашивает она. В памяти мелькают образы Рианнон. Я пытаюсь загнать поглубже эти воспоминания, но это сделать не так-то просто. Когда испытываешь такие сильные чувства, любимые черты видятся повсюду, куда бы ты ни смотрел, и говорить хочется только о предмете своей любви. – Ничего такого, – быстро отвечаю я, не утруждая себя проверкой памяти Лесли. Ответ на все случаи жизни, независимо от того, какой был вопрос. – А ты? – Разве ты не получила мое сообщение? Я что-то бормочу о сдохшем телефоне. – Так вот почему ты еще не спросила! Прикинь! Кори написал мне в IM-чате! Мы болтали чуть ли не целый час! – Да ну! – Круто, да? – Она вздыхает с довольным видом. – И это после такого перерыва! Я и не думала, что он знает мой никнейм. Это ведь не ты ему сообщила? Так. Залезем в память поглубже. Отвечая на вопросы вроде этого, легко попасться на вранье. Может, и не сразу, а через какое-то время. Допустим, Лесли заявляет, что это не она просветила Кори, а Кэрри потом проверит и узнает, что это была она. Или Лесли признается, а потом окажется, что она врет. Кори – это Кори Хэндлман, парень, в которого Кэрри втрескалась недели три назад. Лесли знает его не очень хорошо и не помнит, чтобы давала ему чей-нибудь никнейм. Решаю, что первый вариант безопаснее. – Нет, – отрицательно качаю головой. – Это не я. – Хм, значит, ему пришлось изрядно потрудиться, – говорит она. ( Или , думаю я,он просто увидел его на твоем профиле в Фейсбуке. ) Мне немедленно становится стыдно за свои недостойные мысли. У тесной дружбы есть одно правило, которое мне не очень нравится, – подразумевается, что друзьям нужно верить на слово. А я никому не хочу верить на слово. Даже лучшим друзьям. Кэрри очень взволнована из-за своего Кори, и я тоже старательно изображаю волнение на лице. И только после того, как мы расходимся по разным классам, у меня вдруг появляется чувство, которое, как мне казалось, я держу под полным контролем: ревность. Хотя для себя я и не формулирую так многословно, мысль ясна: вот у Кэрри есть ее Кори, а у меня нет и никогда не будет Рианнон. Это просто смешно, ругаю я себя, ты становишься смешным. При такой жизни, которую веду я, чувство ревности противопоказано. Иначе останется только пойти и удавиться. Третьим уроком у нас оркестр. Я говорю учителю, что забыла дома свой кларнет, хотя на самом деле он лежит в ее шкафчике. Лесли снизили оценку за урок и отправили заниматься самостоятельно, но мне все равно. Ведь я не умею играть на кларнете. Новости о Кэрри и Кори быстро распространяются. Все наши друзья их обсуждают, и главным образом все за них рады. Не могу сказать, правда, то ли они считают их идеальной парой, то ли надеются, что Кэрри наконец перестанет постоянно об этом болтать. Я встречаю Кори в перерыве. Меня удивляет, что выглядит он совсем обыкновенно. Люди редко бывают такими же привлекательными на самом деле, какими выглядят в глазах тех, кто их любит. Я считаю, что так и должно быть. Вдохновленный своими чувствами, ты находишь что-то важное и значимое в чертах предмета своей любви, то, что не видно окружающим, и это делает его особенным. Нельзя сказать, что большинство людей – уроды. В принципе, все выглядят довольно прилично. Вот потому-то они и обыкновенные. Конечно, только не для тех, кто их любит. Кори подходит к нам, просто чтобы поздороваться, он не остается на обед, хотя мы и заняли для него место. Кажется, Кэрри этого даже не замечает; она просто рада, что он заскочил на минутку, что вся их болтовня в чате ей не приснилась, что она может развиться в нечто более значительное… и кто знает, что произойдет потом? Как я подозреваю, Лесли не ходит в веселые компании. Подобные девицы не думают о сексе, они любят целоваться. Их это заводит. Я хочу сбежать, как вчера, чтобы пропустить вторую половину дня. Но без нее это как-то неправильно. Мне кажется, я зря трачу время. То есть заполняю его бессмысленными событиями. Вся моя жизнь по большому счету бессмысленна. Каждый день, за исключением вчерашнего, был пустой тратой времени. Вчерашний день – это совсем другой мир. Я хочу вернуться туда. В самом начале шестого урока, сразу после обеда, моего брата вызывают к директору. Поначалу я думаю, что не расслышал. Но потом замечаю, что все в классе смотрят на меня, а Кэрри еще и с состраданием. Из этого я заключаю, что понял все правильно. Я не чувствую тревоги. Думаю, если бы дело было в чем-то действительно серьезном, нас вызвали бы вдвоем. Никто из моей семьи не умер. Наш дом не сгорел. Это касается только Оуэна, не меня.Кэрри посылает мне записку: «Что случилось?» Я пожимаю плечами. Почем я знаю? Я только надеюсь, что мне не придется идти домой пешком. Заканчивается шестой урок. Я собираю книжки и иду на английский. Сегодня у нас «Беовульф», так что Лесли, считай, полностью готова. Эту тему я проходил множество раз. Не успеваю отойти и десяти шагов, как кто-то хватает меня за плечо. Оборачиваюсь – это Оуэн. У него идет кровь. – Ш-ш-ш, – шипит он. – Просто пойдем за мной. – Что случилось? – спрашиваю. – Ш-ш-ш, о’кей? Он озирается с таким видом, будто за ним гонятся. Решаю пойти с ним. В конце концов, это веселее, чем «Беовульф». Мы подходим к кладовке. Он показывает, что нам туда. – Ты что, шутишь? – говорю я. – Лесли! Спорить бесполезно. Заходим; я легко нахожу выключатель. Он тяжело дышит. Какое-то время мы стоим молча. – Не хочешь объяснить, что все это значит? – спрашиваю я. – Кажется, у меня неприятности. – Тоже мне новость! Я слышала, тебя вызывали к директору. Почему ты не пошел? – Я был у него. Точнее, я приходил к директору до того, как объявили, что меня вызывают. Но я… ушел. – Ты удрал из кабинета директора? – Ну да. То есть из приемной. Они пошли проверять мой шкафчик. Уверен. Царапина у него под бровью кровоточит. – Кто тебе заехал в глаз? – спрашиваю я. – Неважно. Просто заткнись и слушай, понятно? – Я слушаю, но ты же ничего не говоришь! Думаю, Лесли нечасто дерзит своему старшему брату. Но мне на это наплевать. Он же не обращает внимания.– Они собираются позвонить домой, ясно тебе? Прикроешь меня. – Он передает ключи. – Просто поезжай домой после школы и разведай обстановку. Потом созвонимся. К счастью, я умею водить. Остается проверить, носит ли Лесли с собой права. Я не пытаюсь спорить, и Оуэн принимает это за знак согласия. – Спасибо, – говорит он. – Ты сейчас к директору? – спрашиваю я. Он уходит, не говоря ни слова. К концу дня Кэрри сообщает мне новости. Насколько они правдивы, на самом деле для нее ничего не значит. Это слухи, которые ходят по школе, и она горит желанием мне их вывалить. – Во время обеда твой брат подрался с Джошем Вульфом на футбольном поле. Говорят, что дело было связано с наркотой, а твой брат – дилер или что-то вроде этого. Я имею в виду, я знала, что он покуривает травку и все такое, но и представить себе не могла, что он ее реально толкает . Их с Джошем потащили в кабинет к директору, а Оуэн взял да и сбежал. Можешь себе представить? Они вызывали его по школьному радио, чтобы он вернулся. Но не думаю, что это сработало. – Кто тебе все это рассказал? – спрашиваю я. Ее просто трясет от возбуждения. – Кори! Его там не было, но пара ребят из тех, с кем он тусуется, видели эту драку и все остальное. Теперь-то я вижу, что самое главное в ее новостях – это то, что она узнала их от Кори. Она не настолько эгоистична, чтобы ожидать от меня поздравлений, с моими-то неприятностями, но по ней ясно видно, какие у нее приоритеты. – Мне нужно ехать домой, – говорю я. На седьмом уроке я покопался в сумке Лесли и нашел там права, чему был очень рад. – Ты не хочешь, чтобы я поехала с тобой? – спрашивает Кэрри. – Мне не нравится, что тебе придется идти туда одной. Я чуть не поддаюсь искушению. Но стоит мне представить, как она дает Кори подробнейший отчет о происходящем (даже если на самом деле она и не будет ему рассказывать), – и у меня пропадает всякое желание брать ее с собой. – Да все нормально, – говорю я. – Если уж на то пошло, я реально буду выглядеть примерной дочерью. Кэрри смеется, но не над шуткой, а скорее чтобы меня поддержать. – Передавай Кори от меня привет, – запирая шкафчик, весело говорю я. Она снова смеется. На этот раз от счастья. – Где он? Не успеваю я войти в кухню, как начинается допрос. Вся семья Лесли в сборе – и мать, и отец, и бабушка, – и у меня даже нет необходимости сканировать ее память, чтобы сообразить: для трех часов дня – это совершенно исключительное событие. – Не знаю, – бормочу я, радуясь, что он не сказал, куда пойдет; таким образом, мне не придется врать. – Что значит – не знаю? – спрашивает отец. В этой семье он главный специалист по допросам. – А то и значит. Он дал мне ключи от машины, но не пожелал объяснить, что происходит. – И ты спокойно дала ему уйти? – Я не заметила, чтобы за ним гналась полиция, – говорю я. И тут же начинаю сомневаться: а может, она действительно за ним гналась? Бабушка раздраженно фыркает. – Ты всегда на его стороне, – угрюмо бурчит отец. – Но на этот раз у тебя ничего не выйдет. Сегодня ты расскажешь нам все. Он не понимает, что очень мне сейчас помог. Теперь я знаю, что Лесли всегда на стороне Оуэна. Значит, интуиция меня не подвела. – Видимо, вы знаете больше меня, – говорю я. – С чего бы твоему брату драться с Джошем Вульфом? – искренне удивляется мать. – Они же такие друзья! Я вызываю в памяти образ этого Джоша Вульфа. На вид ему лет десять, что приводит меня к однозначному выводу: может, они и были хорошими друзьями, но в прошлом. – Садись, – приказывает отец, указывая на стул. Я повинуюсь. – Отвечай: где он? – Я и в самом деле не знаю. – Она говорит правду, – подтверждает мои слова мать. – Я всегда знаю, когда она врет. У меня был опыт пребывания в телах наркоманов, так что я сполна испытал все прелести их жизни. Но даже несмотря на этот крайне печальный опыт, я начинаю понимать, почему Оуэна так тянет обкуриться до одурения. – Ну а теперь позволь один вопрос, – продолжает отец. – Твой брат – наркодилер? Ну очень хороший вопрос! Моя интуиция подсказывает ответ нет . Однако многое зависит от того, что произошло у них с Джошем Вульфом на футбольном поле. Так что я не отвечаю на вопрос. Просто сижу и смотрю на них. – Джош Вульф говорит, что наркотики, которые нашли в его куртке, ему продал твой брат, – напирает отец. – Скажешь, он этого не делал? – Они нашли что-нибудь у Оуэна? – спрашиваю я. – Нет, не нашли, – отвечает моя мать. – А в шкафчике? Разве они не обыскивали его шкафчик? Мать утвердительно кивает. – А в его комнате? Нашли вы что-нибудь в его комнате? Мать выглядит удивленной. – Я знаю , что его комнату осматривали, – говорю я. – Мы ничего не нашли, – отвечает отец. – Пока что. Нужно осмотреть и машину. Так что, если ты не против, передай мне, пожалуйста, ключи… Есть надежда, что у Оуэна хватило смекалки подчистить в машине. Если же нет – не моя вина. Я отдаю ключи. Невероятно, но они обыскали и мою комнату. – Извини. – Мать со слезами на глазах заглядывает из коридора. – Он думал, что твой брат мог спрятать их здесь. Не спросив у тебя. – Вот и чудесно, – говорю я, больше для того, чтобы вытеснить ее из комнаты, чем по какой-либо иной причине. – Вот и приберусь теперь. Но я не успеваю. Звонит телефон. Я держу его таким образом, чтобы мать не смогла увидеть на дисплее имя позвонившего – Оуэна. – Кэрри, привет, – произношу я. Оуэну, по крайней мере, хватает соображения говорить так тихо, чтобы его нельзя было подслушать. – Бесятся? – шепчет он. Мне хочется рассмеяться: – А ты как думаешь? – Все так плохо? – Они перевернули вверх дном его комнату, но не нашли ничего. А прямо сейчас обыскивают его машину! – Не говори ей! – выкрикивает мать. – Выключи телефон! – Извини, тут рядом мама, и ей не нравится, что я тебе об этом рассказываю. А ты где? Не дома? Можно перезвонить? – Я не знаю, что делать. – Ну да, ему действительно в конце концов придется вернуться домой, разве нет? – Слушай… давай встретимся через полчасика на спортплощадке, договорились? – Мне и в самом деле надо идти. И – да, я так и сделаю. Я отключаюсь. Мать все еще наблюдает за мной. – Тебе нужно сердиться не на меня! –резонно замечаю я. Бедной Лесли придется завтра утром хорошенько потрудиться в своей комнате, наводя порядок: нет никакой необходимости раздумывать над общей ситуацией. У меня нет времени долго копаться в голове Лесли, главное сейчас – побыстрее сообразить, какую такую спортплощадку имеет в виду Оуэн. Может, ту, что возле начальной школы, в четырех кварталах отсюда? Да, скорее всего, речь шла о ней. Незаметно ускользнуть из дома оказывается не так-то легко. Я дожидаюсь момента, когда родители вернутся в комнату Оуэна, чтобы довершить разгром, а затем прокрадываюсь наружу через заднюю дверь. Понимаю, что это рискованно: как только они обнаружат, что Лесли смылась, разразится грандиозный скандал. Но если она вернется с Оуэном, все будет тут же забыто. Понимаю, что мне нужно сосредоточиться на насущных проблемах, но не могу прекратить думать о Рианнон. Уроки у нее тоже на сегодня закончились. Она, наверное, сейчас гуляет с Джастином. Если это так, хорошо ли он с ней обращается? Осталось ли в его в памяти хоть что-нибудь от вчерашнего дня? Надеюсь. Оуэна нигде не видно, я подхожу к качелям и начинаю раскачиваться. Наконец он появляется на боковой дорожке и направляется прямиком ко мне. – Ты всегда садишься на эти качели, – говорит он и занимает соседние. – В самом деле? – спрашиваю я. – Ну да. Я жду, не скажет ли он еще что-нибудь. Молчит. – Оуэн, да говори же, – не выдерживаю наконец я. – Что случилось? Он трясет головой; рассказывать ничего не собирается. Я перестаю раскачиваться и упираюсь ногами в землю. – Не глупи, Оуэн. У тебя пять секунд: или ты вводишь меня в курс дела, или я сейчас же иду домой, а ты сам разбирайся со своими проблемами. Оуэн удивлен. Ну а я считаю, что ярость Лесли в данных обстоятельствах вполне оправданна. – Что ты хочешь от меня услышать? Ну, Джош Вульф принес мне обычную порцию травки. Сегодня мы поругались: он говорил, что я ему задолжал, хотя мы были в расчете. Он начал меня запугивать, а я его толкнул. Ну, мы и сцепились. У него нашли травку, а он сказал, что это я ему только что продал. Шустрый он парень. Я возразил, что все было совсем не так, но ведь он отличник, ходит на эти подготовительные курсы и все такое; ну и кому, ты думаешь, они скорее поверят? Он определенно сумел убедить себя в своей правоте. Но правда это или нет, не возьмусь сказать. – Ну ладно, – говорю я, – тебе надо идти домой. Отец перевернул вверх дном твою комнату, но они не нашли никаких наркотиков. В твоем шкафчике – тоже ничего, догадываюсь, что и в машине тоже пусто, иначе я бы услышала об этом. Так что пока все в порядке. – Говорю тебе, нет у меня никаких наркотиков. Этим утром я скурил последний косяк. Вот почему мне был нужен Джош. – То есть твой бывший лучший друг. – О чем ты говоришь? Мы не дружим с ним лет с восьми. У меня такое чувство, что это был последний раз, когда Оуэн с кем-то дружил. – Пошли домой, – прошу я. – Это же еще не конец света. – Тебе легко говорить. Я не ожидал, что отец ударит Оуэна. Но как только мы заходим в дом, он подбегает и сбивает Оуэна с ног. Кажется, это шокирует только меня. – Что ты наделал? – вопит отец. – Это каким же идиотом надо быть! Мы с матерью вклиниваемся между ними. Бабушка с довольным видом наблюдает за схваткой с боковой линии. – Ничего, ничего я не сделал! – протестует Оуэн. – И поэтому ты сбежал? Поэтому тебя собираются исключать из школы? За то, что ты «ничего не сделал»? – Они не исключат Оуэна, пока не выслушают его версию происшедшего, – замечаю я, зная, что так заведено. – Не лезь, куда не просят! – предупреждает меня отец. – Почему бы нам не сесть и не обсудить все спокойно? – предлагает мать. Отец прямо-таки кипит от ярости. И я чувствую, как съеживаюсь прямо на глазах, что, по всей видимости, вполне обычно для Лесли, когда она находится в кругу семьи. Вот именно в такие моменты я чуть ли не с нежностью вспоминаю те первые минуты утреннего пробуждения, когда еще не знаешь, какими мерзостями будет заполнен день, который тебе предстоит прожить. На этот раз мы рассаживаемся в кабинете. Вернее, сидим мы с Оуэном и мамой: мы с Оуэном на кушетке, мать – рядом в кресле. Отец нависает над нами. Бабушка стоит в дверях, как часовой. – Ты – наркодилер! – кричит отец. – Я не наркодилер, – отвечает Оуэн. – Во-первых, если бы я торговал наркотиками, то был бы намного богаче. И мои наркотики были бы так запрятаны, что ты их замучился бы искать. Чувствую, Оуэну пора бы заткнуться. – Наркодилер – Джош Вульф, – высовываюсь я. – А вовсе не Оуэн. – Значит, вот чем занимался твой брат – покупал у него наркотики? А заткнуться-то, кажется, надо было мне. – Мы подрались не из-за наркотиков, – говорит Оуэн. – Их у него нашли уже потом. – Так в чем же тогда дело, из-за чего вы подрались? – спрашивает мать, как будто драка этих двух друзей детства – самая невероятная вещь на свете. – Из-за девушки, – говорит Оуэн. – Мы подрались из-за девушки. Интересно, это домашняя заготовка или экспромт? В любом случае, вероятно, это единственное, что он мог сказать, чтобы моментально осчастливить наших родителей (ну, осчастливить – это, конечно, преувеличение; скорее, им было очень приятно ). Они не желают, чтобы их сын покупал или продавал наркотики, был задирой или задирали бы его. Но драка из-за девушки? Да это же просто прекрасно! И особенно потому, что, как я догадываюсь, не похоже, чтобы Оуэн когда-нибудь до сегодняшнего дня говорил им о своих девушках. Оуэн видит, что процесс идет в правильном направлении, и торопится закрепить успех: – Если она узнает… о господи, она не должна узнать! Я слышал, некоторые девушки любят, когда парни дерутся из-за них, но она точно не из таких. Мама кивает с одобрением. – Как ее зовут? – спрашивает папа. – Ты хочешь это знать? – Обязательно! – Наташа. Наташа Ли. Он сделал ее китаянкой! Молодец! – Ты ее знаешь? – спрашивает меня отец. – Ну да, – отвечаю. – Шикарная девица. – Потом я оборачиваюсь к Оуэну и говорю, бросая на него притворно-гневные взгляды: – А этот Ромео мне и не сказал, что запал на нее. Хотя теперь все становится более или менее понятным. В последнее время он вел себя очень странно. Мама снова кивает: – Да-да, очень. Ходит с налитыми кровью глазами , вертится у меня на языке. Поедает чипсы «Читос». Смотрит в пустоту. Еще немного чипсов. Должно быть, это и есть любовь. Что это, если не любовь? То, что угрожало разразиться настоящей войной, превращается в военный совет. Наши родители сидят, придумывая, что говорить директору; особенно как объяснять побег Оуэна из приемной. Я только надеюсь, для его же блага, что Наташа Ли на самом деле окажется студенткой, причем неважно, есть что-то между ними или нет. Моя память глухо молчит. Бывает так, что звук имени наводит на какие-то воспоминания, но это имя для меня звучит в пустоте. Когда нашему отцу кажется, что найден выход, позволяющий сохранить лицо, он становится почти дружелюбным. Оуэну придумано страшное наказание: ему надо постараться до обеда навести порядок в своей комнате.Представляю, какова была бы реакция, если бы это Лесли избила какую-нибудь девчонку из-за парня. Но этого вопроса сегодня нет в повестке дня. Я поднимаюсь вслед за Оуэном в его комнату. В комнате мы одни, дверь заперта, посторонних ушей нет, и я говорю: – Ну ты дал! Классно выкрутился! Он смотрит на меня с нескрываемым раздражением: – Не понимаю, о чем ты тут толкуешь. Давай топай из моей комнаты. Вот почему мне больше нравится быть единственным ребенком в семье. Думаю, Лесли не стала бы качать права. Так что и мне не стоит выступать. У меня есть правила, которые я стараюсь не нарушать. Одно из них гласит: нельзя радикально вмешиваться в жизнь личности, тело которой я занимаю; желательно оставить ее в состоянии, максимально близком к первоначальному. Но он меня взбесил. Так что я немного отступаю от своих правил. Мне кажется (какая странная мысль!), что Рианнон бы меня одобрила. Даже при том, что она не знает ни Оуэна, ни Лесли. Ни меня, по сути. – Послушай, ты, лживый обкуренный придурок! – говорю я. – Ты будешь разговаривать со мной вежливо, ясно? И не только потому, что я прикрываю твою задницу; я сейчас единственная, кто относится к тебе нормально. Ты понял? Сбитый с толку, а может, и немного раскаиваясь, он что-то согласно бормочет. – Так-то лучше. – Я иду к двери, сшибая с полок какие-то безделушки. – Веселой тебе уборки. За обедом все молчат. Не думаю, что для них это необычное явление. Дожидаюсь, пока весь дом уснет, и подхожу к компьютеру. Нахожу в посланном себе сообщении адрес и пароль электронной почты Джастина и проверяю его почтовый ящик. Вижу письмо от Рианнон, послано в 22:11. Дж. Я просто не понимаю. Я что-то не то сделала? Вчера все было так здорово, а сегодня ты на меня опять сердишься. Если это из-за меня, пожалуйста, скажи, и я исправлюсь. Я хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу, чтобы все наши дни заканчивались на счастливой ноте. Не так, как сегодня. С любовью, Р. Меня качнуло. Хочу быстро отстучать ответ, хочу убедить ее, что все можно еще поправить, – но нельзя. Ты уже не он , напоминаю я себе. Тебя там больше нет. Что же я наделал? – думаю я. Слышно, как Оуэн бродит по своей комнате. Прячет улики? Или ему не спится от страха?Интересно, сумеет ли он завтра справиться со своими неприятностями? Этого мне не узнать. Я хочу к ней. Я хочу попасть во вчерашний день.