Глава 17. Преданные болельщики

Не знаю, где я копила всю эту воду, но она лилась из моих глаз так, словно внутри снарядом разорвало дамбу. Женщина в автобусе, сидевшая напротив, сочувственно покачала головой и протянула мне бумажный платок со словами:

— Бедняжка... Парень бросил?

Вместо ответа я громко высморкалась и отвернулась к окну, потому что, если расскажу, начну рыдать по новой. Если бы месяц назад кто-то сказал мне, что я стану плакать из-за возможности потерять дружбу с Кисляком... Да не поверила бы я в такое.

— Ничего, — продолжила участливая женщина, — помиритесь ещё. А если нет, — она громко хмыкнула, — то пошёл он к чёрту. Нечего такой красавице рыдать из-за идиота.

Я покосилась на своё отражение в мутном окне: нос покраснел, глаза опухли, на щеках застыли грязные разводы косметики. Даже в травмпункте я выглядела лучше, чем сейчас.

Взяв телефон, я открыла переписку с Андреем и набрала уже одиннадцатое по счёту сообщение:

Майя Ежова: Мне правда жаль, Андрей. Поговори со мной, пожалуйста.

Но оно осталось непрочитанным, как и все предыдущие. Кисляк всё ещё высвечивался в списке моих «друзей», но я не была уверена в том, что он не удалит меня, как только доберётся до телефона.

Когда я, с трудом переставляя ноги, зашла домой и сползла на пуфик по стене, мама вышла из спальни с бокалом вина в руке. Даже не знаю, радоваться или нет тому факту, что она пьёт не из горла. Хотя, ещё не вечер. А, нет, уже вечер.

Мой разбитый вид и зарёванное лицо мама поняла по-своему.

— Не надо так рыдать, боже, Майя. — Говорила она чуть быстрее, чем обычно, и алкоголь в её крови стал проглатывать часть букв. — Увольнение — не конец света. Тебе есть о чём подумать — учёба, например.

— У меня с ней всё в порядке, — равнодушно ответила я, скидывая обувь на коврик.

— Хочешь сказать, — мама с презрением вскинула брови и сделала глоток из бокала, — если я позвоню твоему куратору курса, он не скажет, что у тебя куча пропусков из-за работы во дворце?

Мне стоило промолчать, чтобы не накалять атмосферу в доме, но я не смогла сдержаться — вскочила на ноги, пнула сапоги и огрызнулась:

— Хочешь сказать, если я вызову нарколога, то он не найдёт у тебя признаки хронического алкоголизма?

Мама застыла, я тоже.

— У меня... — она запнулась и посмотрела на бокал в своей руке. — У меня нет проблем с алкоголем. Я просто решила... расслабиться.

— Тогда сделай одолжение, — процедила я и, повесив куртку на крючок в шкафу, прошла мимо неё с сумкой наперевес, — расслабляйся внизу. У меня нет никакого настроения опять кататься в травму после милого общения матери с дочкой. Вряд ли я смогу объяснить врачу, как умудрилась второй раз разбить кальян.

Мама промолчала, а я не испытала ни капли стыда. Кто-то мог бы упрекнуть меня, ведь алкоголизм — это болезнь, которую нужно лечить, а не стыдить за это. Но это скажут те, кто не сталкивался с подобным. Люди, которые живут с алкашами, не испытывают к ним жалости и сочувствия. Они разочаровываются, устают, а потом начинают ненавидеть.

И после того, как мама загорелась идеей сломать мне жизнь, я хотела уколоть её побольнее. Чтобы ей было также хреново, как и мне. В отличие от неё я не решаю свои проблемы выпивкой.

Оказавшись в своей комнате, я с грохотом захлопнула дверь и швырнула сумку на кровать с такой силой, что замок щёлкнул, и тетради с конспектами полетели на пол. Меня душили гнев, ненависть, боль и стыд — они закручивали меня в водовороте сильнейших эмоций, от которых разболелась голова. Слёзы — как просто способ выпустить накопившееся — закончились, поэтому я схватила подушку и начала с остервенением колотить ею по стене.

— Как же. Вы. Меня. Все. Достали! — последнее слово я прокричала и сорвалась на визг. Надеялась, что мать услышит, но обращалась не только к ней.

Мне надоели все: и Касаткина с Кисляком, втянувшие меня в свои грёбаные секреты, и Щукин, который долбится в глаза и не видит, что у него под носом творится, и Лена с Назаровым — сраные сплетники, и Морозова со своим конченым характером. Окажись любой из них в этой компанией, я заебали бы их до смерти подушкой.

Наволочка треснула по шву, и мягкая подушка шлёпнулась на пол. А я не остановилась и пнула её несколько раз. Ткань лопнула, и в воздух взметнулись перья.

Видит Бог, я долго сдерживалась. Плакала, молчала, улыбалась всем в лицо, но эмоциональный срыв поднял со дна души мерзкое чувство гнева и злобы, которое я заложила кирпичами ещё пять лет назад.

Я прекрасно осознавала свою вину перед Кисляком, но меня бесило то, что он так отреагировал. Словно моя вина в том, что от их глупости с Мариной проблемы растут как снежный ком. Я ненавижу чужие секреты, просто, сука, всей душой ненавижу. Мои собственные никому жизни не ломают и ни с кем отношения не портят — я эгоистка, но не мразь, чтобы выливать на голову каждого встречного свои проблемы.

Пнув ещё раз подушку так, что перья сумасшедшим облаком взлетели к потолку, я вытащила телефон и, открыв переписку с Кисляком, заорала в динамик:

— Знаешь что, придурок?! Да катись ты к чёрту! Я не сказала тебе, потому что это не мой секрет, понятно?! Тю-тю, мальчик обиделся! — Я визгливо засмеялась, и учебник по детской психологии с грохотом отскочил от стены. — А мне не обидно да? Мне приходится терпеть выходки Касаткиной, её коллективную травлю вместе с группой поддержки и готовить для неё вечеринку, потому что не могу сказать правду Щукину! Боже, да ты мне зад целовать должен за то, что я молчу в тряпочку! Я храню твой долбаный секрет, Андрюша, а в ответ получаю хренову кучу говна и обидки! Жаль, что меня не грохнули по дороге домой, чтобы ты до конца жизни жил с этим чувством сраной вины!

Лопнув от бешенства, как воздушный шарик, я заблокировала экран и впилась ногтями в ладонь, чтобы не запустить телефон в окно. Лицо пылало, глаза чесались от туши и желания разрыдаться по новой, а тело сотрясала адская дрожь, от которой громко застучали зубы.

Под душем я просидела не меньше тридцати минут. Переключала воду с холодной на кипяток, чтобы контрастом привести себя в чувство. Чёрные щупальца гнева наконец начали медленно отползать обратно в убежище, а клокотание в груди затихать.

Выдавив пенку на руки, я стала смывать размазанный макияж, массируя каждый сантиметр напряжённого лица. По поддону в слив побежала чуть коричневатая вода — смылись последние остатки тоника для волос.

Вымыв голову и смыв пену от геля для душа, я с трудом выбралась из ванной, завернувшись в банное полотенце с головой.

Как только гнев поутих, ко мне вернулась здравость рассудка, и я с сожалением посмотрела на бардак, устроенный в комнате. Истерзанная подушка валялась в углу, а перья до сих пор медленно планировали в воздухе и вскидывались к потолку от моего малейшего движения. Пух коснулся носа, и я громко чихнула.

Вот почему я ненавижу взрываться — когда отпускает, приходится разбираться с последствиями, но я чувствую себя слишком уставшей, чтобы делать это. Но я должна была взять себя в руки. И я взяла.

Сперва оделась и высушила волосы, затем спустилась вниз и вернулась в комнату с мусорным мешком. Если тот алкаш всё ещё спит у контейнеров, то он очень обрадуется новой — убитой — подушке. Собрать все перья удалось только влажной тряпкой, а за несколькими пришлось гоняться, забираясь с ногами на кровать и стол. Наконец, последний мусор отправился в мешок, и я с облегчением плюхнулась на кровать. Взгляд упал на телефон, и я нехотя взяла его в руки.

Теперь мне стало страшно, что Андрей послушал голосовое сообщение и стал свидетелем моего нервного срыва. Но, к счастью, он так и не зашёл в сеть, и я быстро удалила всё. В том числе и свои мольбы о том, чтобы он меня выслушал. Лучше мы оба успокоимся и завтра поговорим лицом к лицу. Пусть он ещё раз сорвётся на меня, если ему так надо, а потом будет готов выслушать и понять. Я не предавала его своим молчанием, мне тоже, чёрт подери, тяжело. И он должен это понять, когда успокоится и взглянет на ситуацию трезво.

Решив себя занять полезным делом, чтобы не грузить и без того перевозбуждённую нервную систему, я заказала доставку продуктов и отправилась выкидывать мусор. Алкаша там не было, но я оставила пакет в стороне, а не бросила в общую кучу к объедкам и презервативам. Я серьёзно — кто-то из соседей бросил их прямо поверх мешка из маркетплейса. Видимо для того, чтобы мы все были в курсе — в «Рябиновой роще» следят за рождаемостью и не плодят нищету.

Когда продукты привёз милый курьер в очках, из-под шапки которого торчала светлая чёлка, мама даже не выглянула из комнаты, чтобы посмотреть, кто это. Очень странно — если верить её же словам, я должна была встретить парня в неглиже, а потом затащить его в свою койку.

В мусорном ведре я насчитала сразу две пустых бутылки из-под вина и четыре пробки. Я помню, как в прошлом месяце мама жаловалась, что ей еле хватает денег, чтобы оплачивать коммуналку, обслуживание дорог, бензин и вывоз мусора. Но деньги на бутылки у неё всегда находятся. Какое дело алкоголику до света и воды или проверки машины в СТО? Главное, чтобы денег хватило на выпивку.

Как-то я смотрела выпуск мамского шоу, где одну из героинь осудили за то, что у неё бар заполнен бутылками. Они назвали её алкоголичкой, не понимая, что у настоящего алкоголика не будет таких запасов, тем более, их не станут хранить на виду. Я, например, ни разу не видела бутылки вина или чего покрепче в шкафу или холодильнике — понятия не имею, где мама их прячет.

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, я взяла наушники и, натянув на голову, включила музыку. И, конечно же, снова вспомнила про Андрея: наушники подарил он мне, а в последнее время мы постоянно перекидывались треками, соревнуясь в меломанизме. Прикусив губу от желания снова написать парню, я принялась сооружать себе сэндвич. Пожарила хлеб в масле с чесноком, на остывающей сковороде разогрела бекон, порезала свежий помидор тонкими кругляшками и открыла банку с солёными огурцами. После такого ужина я проснусь отёкшей, но плевать — вкусная еда поднимает настроение и делает человека чуть счастливым. Хотя, спорное утверждение — Фаина засасывает еду со скоростью истребителя, и счастливой её можно назвать с натяжкой.

Большинство людей считает, что сыр в бутербродах должен быть горячим и тянущимся, а я — наоборот — люблю, когда он остаётся твёрдым и холодным в контрасте с раскалённым хрустящим беконом. В итоге я собрала три сэндвича и два оставила на столе, для мамы и Фаины, хотя ни одна из них не заслужила подобного жеста с моей стороны.

После уборки, подхватив тарелку и большую кружку с какао, я стукнулась лбом о выключатель и выскользнула в тёмный коридор. Над лестницей, ведущей на второй этаж, слабо горела лампочка, и я медленно двинулась на свет, стараясь не расплескать какао, не уронить тарелку и не выпустить телефон, зажатый подмышкой.

Когда я уже преодолела половину ступеней, песня Майли Сайрус в наушниках сменилась треком Ранеток «Он вернётся». От неожиданности я едва не промахнулась ногой и чудом удержалась на месте. Это что, знак какой-то? Я не слушала Ранеток уже довольно давно и не то, чтобы прям сильно их любила, чтобы «Моя волна» решила, что я — целевая аудитория давно мёртвой подростковой группы.

— Он вернётся, чтоб остаться навсегда! — пел хор девичьих голосов, будто намекая на что-то.

Я качнула головой. Боже, какой бред! Эта песня вообще про любовь, какие ещё знаки свыше? Майя, проспись.

Переключить песню не было никакой возможности, поэтому я поспешила в свою комнату. И чем дольше играл трек, пока я расставляла посуду на столе, тем сильнее меня затягивало в прошлое, в котором я была мелкой соплёй и проводила вечера перед телеком и болела за пару Ани и Антона. Фаина тоже смотрела сериал и говорила, что я похожа на Леру — такой же противный характер. А когда я выросла, то поняла, что самым отвратительным персонажем там была Наташа.

И песню я всё-таки дослушала. А потом зашла в плейлист и нашла другую. «О тебе». И Бог свидетель, понятия не имею, почему мне захотелось послушать именно её. Кажется, события последнего месяца нанесли мне какую-то сильнейшую психологическую травму — я сидела на подоконнике, пялясь через окно на моргающий за воротами фонарь, слушала сопливую песню и думала, прости господи. И мне хотелось вскрыть собственный череп, чтобы узнать, какого чёрта я думаю о Кисляке. Я должна была — обязана — лить слёзы по Щукину под эту песню! Мне нужно к психотерапевту. В носу защипало. Нет, к психиатру.

Когда песня закончилась, а вместо неё начала играть ещё более депрессивная «Я уйду», я со злостью сдёрнула с головы наушники. Нет, ну так низко я не паду.

Поправив покрывало, я забралась с ногами на постель, поставила ноутбук себе на колени и взяла в руки чашку какао. Обычно, чтобы поднять себе настроение, я включаю турецкий сериал — благо, есть из чего выбирать, — но в этот раз выбор пал на сериал в воодушевляющим названием «Почему женщины убивают». Я слышала про него, когда он только вышел несколько лет назад, но добралась до него только сейчас.

И, включив первую серию первого сезона, с мрачным мстительным удовольствием заметила — я всё ещё пользуюсь доступом Кисляка, а значит, когда он зайдёт в свой аккаунт, увидит, что именно я смотрела. Надеюсь, ему станет хоть чуточку страшно от мысли, что я немного схожу с ума. А если не поймёт, я по очереди включу все части «Пилы».

***

Меня всю дорогу крутило от сжирающего душу вопроса: «Заедет ли Кисляк за мной после пар?». Это ощущение походило на изжогу. И я надеялась, что всё-таки да. Он же долбаный джентльмен, или прикидывается им. В любом случае, как он вчера сказал? Не хочет меня видеть? Пожалуйста, я ушла на две пары раньше, так что он может примёрзнуть к парковке колёсами, а меня не дождётся.

«Моя волна» сегодня сошла с рельс адекватности и подряд выдавала песни, которые я никогда не слушала. Знала, но не слушала! Например, любовная лирика Ани Лорак, Юлианны Карауловой и, чтобы добить, «Кому, зачем?» Дубцовой и Гагариной. Со стороны могло показаться, что я переживаю тяжёлый разрыв с парнем, который сломал мне психику эмоциональными качелями. Хотя нет, ошиблась. Добить меня решил Ваня Дмитриенко, который запел в наушниках, когда я вышла из автобуса на остановке перед ледовым дворцом. На этот раз потому, что недавно словила на него краш.

— Нежные планы, залезу в твою душу и спальню! — мычала я себе под нос, глядя под ноги. Нет, это издевательство какое-то. Эту песню надо петь в нижнем белье перед зеркалом и трясти башкой, когда пауза взрывается припевом. — Здравый смысл рушит желания, помни, я тоже знаю твои тайны!

Весна — настоящая весна — ударила по городу невиданной температурой тепла, и снег за одно утро превратил дороги в мокрый каток. Я с силой давила пятками, чтобы каблуки вгрызались в рыхлый лёд и обеспечили мне надёжное сцепление с дорогой. Я спешила к крыльцу дворца, чтобы успеть за сегодняшний день отснять и смонтировать «пригласительный» рилс для профиля «Медведей». Идея-то у меня была, как телефон, штатив и петлички, но нужны были люди, и я, если честно, немного паниковала от мысли, что никто не согласится сниматься. Нужны подростки или влюблённые в хоккеистов девушки, а где мне их сейчас искать? Разгар дня — все или на учёбе, или, разумеется, не здесь.

Передо мной было два выхода: караулить людей возле кассы или приставать к гостям дворца. Первый я отмела сразу, потому что стоять в очередях давно не в моде, и все покупают билеты онлайн. Пришлось тяжело вздохнуть, закатать рукава куртки и с боевым настроением броситься к дверям.

Но не успела я даже подойти к ним, как кто-то схватил меня за куртку. Вздрогнув, я бросила взгляд на застывшего рядом со мной широко улыбающегося мужчину в советской дублёнке и шапке-ушанке. Кожа загорелая и покрыта глубокими морщинами, зато карие глаза искрились молодостью и юношеским задором. Его лицо показалось мне знакомым, но одной секунды не хватило, чтобы вспомнить, когда и где я его видела.

— Доброго денёчка, — улыбнувшись ещё шире, затараторил мужчина, не разжимая хватки. — А вы же эта, ведущая «Медведей»?

Я вылупилась на него во все глаза. Чего?

— Простите, не понимаю.

— Ну, это... — Он ткнул пальцем в телефон, зажатый у меня в руке. — Вы в телефонах своих выкладываете фотографии и видео.

— А-а, — протянула я, доперев наконец, о чём он спрашивает. Ну дядя, ты бы ещё глашатаем меня назвал. Или массовиком затейником. — Ну да, я веду профиль «Медведей» в соцсетях. А что?

Хоть лицо и улыбка мужчины оставались добродушными и весёлыми, я заподозрила неладное. Вдруг это один из хейтеров-мудаков, что под каждым постом изливает желчь на парней, хотя сам — как он же и подтвердил другому комментатору — не был ни на одном матче.

— Как хорошо, что я вас встретил! — воскликнул мужчина, ещё больше воодушевившись. — У меня к вам ну очень деловой разговор.

— Извините, — вежливо растянув губы в улыбке, попыталась я откланяться, — я бы с вами обо всём на свете поговорила, но тороплюсь на работу.

— А я был готов к такому ответу! — ничуть не смутился он. — О вашей работе и хочу поговорить.

Ну всё, сейчас дядя, который явно не шарит ни за тренды, ни за рилсы, будет рассказывать мне, как работать. Пришлось смириться и послушно пошлёпать по лужам на крыльце вслед за ним, потому что вцепился он в меня коршуном. Мы остановились у парапета, и я аккуратно расположила на нём штатив.

— Дело вот в чём, — принялся обстоятельно рассказывать мужчина. Всё в нём — в манере выговаривать слова, одеваться и жестикулировать — выдавало советского человека. — Вас как, кстати, зовут?

— Майя.

— Славно. А по батюшке?

— Вообще Кирилловна, но лучше зовите меня просто Майя.

— А ты меня тогда дядей Колей зови, — добродушно засмеялся мужчина и протянул руку. Я пожала сухую тёплую ладонь, покрытую трудовыми мозолями. — Я отец Семёна Бакина. Николай Семенович.

Точно. Вспомнила. Я же видела его на трибунах. Сеня у нас, значит, Семён Николаевич. А его отец — Николай Семёнович. Бьюсь об заклад, прадедушку Бакина тоже звали Колей.

— Приятно познакомиться, дядя Коля, — уже искренне улыбнувшись, кивнула я. — Так о чём вы хотели со мной поговорить?

— Вот скажите мне, Майя, — мужчина опёрся бедром на парапет и задумчиво вскинул пальцы к лицу, — вы видели, как Сенька мой играет?

— М-м, — протянула я, подняв взгляд к небу, — кажется нет. При мне было только три игры, и на всех в воротах стоял Щукин?

— Во-от! — едва ли не подпрыгнул на месте старший Бакин. — И продул! Сколько он шайб пропустил за три игры! — Мужчина оттопырил пальцы на обеих руках. — Десять!

— Но два матча из трёх мы выиграли, — напомнила ему я.

— Это да, — пришлось нехотя согласиться Николаю Семёновичу. — Но очки так же важны, как и сами победы! А Макеев, зараза, — он ударил себя по рукам с громким хлопком, — не ставит моего Сеньку в ворота! Даже не даёт парню проявить себя, раскрыть весь потенциал! А знаете, почему?

Боже...

— И почему же? — вкрадчиво спросила я.

— Мафия! — заорал Бакин. — Ма-фи-я! Ничего святого в людях нет! Вот и сидит теперь мой Сенька весь сезон на скамейке, форму протирает.

Проходящие мимо нас люди стали заинтересованно оглядываться, но мужчина их не замечал и от праведного гнева распалялся всё больше.

— А Сенька у меня ух, — он резко согнул руку в локте и сжал пальцы в кулак, — какой! А как буллиты ловит! Щукин этот ваш так не могёт! Но он всё равно в основе, а всё почему?

Я уже догадывалась, каким будет ответ, но всё же с обречённостью в голосе спросила:

— И почему?

— А я был готов к этому вопросу, — рубанул пальцем воздух Николай Семёнович. — А потому что брат у него старший кто? Капита-ан. К его капитанству у меня, кстати, тоже есть вопросики. — Он задумчиво почесал подбородок, но быстро вспомнил о сути своего монолога. — Дали, кому надо, на лапу, и теперь один Щукин капитан, — мужчина принялся театральничать, по очереди вскидывая ладонь в одну сторону, затем в другую, — другой основной вратарь на всех играх. А за какие-такие заслуги? — Перед моим носом пальцы потёрлись друг о друга, имитируя хорошо известный всем шелест купюр. — За денюжки, конечно!

Я вспомнила, как Егор ничего себе не заказал, чтобы накормить меня, а потом радовался, что я сэкономила хорошую сумму на вечеринку для Марины. И квартира у них скромная — чистая, уютная, но без излишеств. Сомневаюсь, что Щукины стали бы тратить деньги на место в команде. Тем более, будем честными, пока «Медведи» не в топе.

— В моё время таких вообще, — Бакин медленно провёл ребром ладони по шее и с чувством закончил, кивнув: — Расстреливали.

Вау. Просто... вау.

Я в восторге от дяди Коли, конечно.

Не от его конспирологических теорий заговора, а от того, как он всей душой болеет за сына. Если бы мать в меня верила хоть на один процент, как Николай Семёнович в Сеню, я была бы суперменом.

— Знаете, — решительно заявила я, припомнив, как Дима поставил меня в неловкое положение и позволил группе поддержки с лёгкой руки Лены трепаться о моих чести и достоинстве, — а я с вами согласна! Ну, не про мафию, конечно, о таком ничего не знаю, но Сеню действительно незаслуженно обделяют. Я видела, как он поймал шайбу в сантиметрах от моего телефона, когда мы снимали прошлое видео-приглашение. Он заслуживает признания своих способностей.

С каждым моим словом улыбка на лице мужчины становилась всё шире и шире, пока не растянулась до ушей.

— А я знал, что вы умная девочка, Майя, — затряс он указательным пальцем. — Вот на лице у вас написано — умная! Сообразительная! Толковая!

За десять секунд я услышала больше комплиментов от постороннего человека, чем от собственной семьи за долгие годы. Господи, как же так получается?

— Спасибо, конечно, — улыбнулась я и хихикнула, — но только всё равно не понимаю, как несправедливость к Сене относится к моей работе?

— Как? — искренне удивился Николай Семёнович. — Сейчас же этот ваш интернет — двигатель всего и всякого! Вот вы показали, как мой Сенька шайбу поймал, так ему ого-го сколько комплиментов написали!

Интересно, он сам нашёл, или ему Бакин-младший показал? Я бы на его месте точно похвасталась.

— Вот я и подумал, — уже спокойнее продолжил мужчина, почёсывая щёку, — надо продвигать Сеньку. Пусть другие клубы его увидят, какой он талантище, и заберут к себе.

На этом мой энтузиазм поугас. Николай Семёнович переоценил влияние интернета на спортивный клубы. Вряд ли другая команда заинтересуется вратарём только потому, что он станет танцевать для рилсов. Они же, вроде как, игру оценивают. А её можно увидеть только на арене.

— М-м, — протянула я, задумавшись, — идея хорошая, но лучше бы Макееву чаще ставить Сеню в основу.

— Так я то же самое и талдычу! — опять вспыхнул старший Бакин. — Я к Макееву дважды, — он оттопырил два пальца, — дважды подходил! А всё как об стенку горох. Говорю же, мафия.

— Можем отравить Диму Щукина, — пошутила я. — Полежит пару дней в обнимку с унитазом, а Сенька пусть команду тащит.

Брови Николая Семёновича взметнулись ко лбу, и он крепко призадумался. А я испугалась.

— Да вы что?! Я же пошутила!

Мужчина тут же стушевался и откашлялся.

— Ну конечно же, я так и понял. В общем, Майя, раз вы понимаете, о чём я, надо с этим что-то делать.

— Надо подумать, — вздохнула я и, забравшись пальцами под шапку, почесала затылок. — Так с ходу ничего в голову не придёт. Да и вообще, мне сейчас надо другие съёмки организовывать, а у меня даже мыслей нет, как это сделать.

— А что за съёмки? — полюбопытствовал Бакин.

— Из-за того, что игры перенесли на нашу арену, спортивный директор хочет, чтобы я как можно быстрее сегодня выпустила видео-приглашение на завтрашний матч. Я хотела снять наших болельщиков, но, — я обвела рукой пустое крыльцо перед входом, — облом.

— Так вам болельщики нужны? — расплылся в широкой ухмылке мужчина, отступил на несколько шагов и медленно повернулся вокруг своей оси, раскинув руки. — Так вот же он. Самый главный и самый ярый болельщик «Медведей» к вашим услугам.

***

До сих пор не могу в это поверить, но меня привезли на завод. И это после того, как мы с Николаем Семёновичем — простите за бедность речи — спиздили растяжку с надписью «ХК "Медведи"» из-под носа у охранника.

Как это случилось? О, пора создавать подкаст обо всех странных ситуациях в моей жизни и людях, что я встречаю.

Во-первых, ещё ни у кого я не видела такого энтузиазма и желания поучаствовать в съёмке рилса, как у старшего Бакина. Взмахнув рукой, он заявил, что мы снимем «бомбу». Это цитата.

Во-вторых, Николай Семёнович убедил меня, что снимать надо именно мужиков на заводе, потому что именно они — главные фанаты «Медведей». И, если честно, самой мне никогда в голову не пришла бы такая мысль.

Мы живём в промышленном городе, который когда-то, ещё во времена Советского Союза, строился вокруг градообразующего предприятия, а именно — «Завода электротехнического оборудования № 7». Люди, что здесь поселились, работали преимущественно на нём, завод был центром жизни маленького, но быстро развивающегося провинциального городка. Когда адская машина капитализма заработала в России после распада Советского Союза, появились бизнесмены и разбили дружное заводское сообщество на части. Так было не только у нас, но и по всей стране. Сейчас, наверное, по пальцам можно пересчитать города, которые до сих пор удерживают натиск маленьких и больших бизнесов.

Вот и наш завод выстоял. Не без потерь, конечно. Часть цехов законсервировали, какие-то помещения сдали в аренду под склады и мелкие мастерские. Но основное производство держится: выпускают электродвигатели, распределительные щиты, трансформаторы — всё, что нужно для инфраструктуры области.

И люди остались. Те, кто не уехал в столицу за «лучшей» жизнью, не переквалифицировался в таксистов и продавцов и те, кто не спился от безысходности в девяностые. И вот они-то наблюдали становление хоккейного клуба «Медведи» — в своё время хоккей был единственным развлечением и зрелищем для работяг. И это единственный спорт, который уважают старожилы города. Юноши на коньках и с клюшками росли и менялись на их глазах, радовали победами и поражениями. Именно поэтому мужики с завода — как сам Николай Семёнович — самые главные и преданные болельщики.

Это всё мне рассказал сам старший Бакин, пока мы ехали в троллейбусе. И было даже интересно погрузиться в историю города, в котором я живу не так долго, и ощутить какую-то свою причастность, пусть и крошечную. Да и Николай Семёнович рассказывал интересно, завлекающе — ему бы спикером быть.

Свёрнутую в рулон растяжку мужчина нёс на себе. У меня до сих пор вспыхивала от стыда шея, когда я смотрела на неё. Но нам нужен был реквизит, а ни я, ни дядя Коля не были виноваты, что у «Медведей» до сих пор нет своего мерча. Поэтому наш выбор пал на пятиметровую растяжку, висящую над дверью перед выходом к трибунам. Охранника на посту не было, а у нас было всего несколько минут, чтобы забраться на стулья, стоявшие в холле, и развязать верёвки. Несколько школьников, закончивших тренировку на льду, с любопытством наблюдали за нашими действиями, но не сказали ни слова. С одной стороны, спасибо им за это, а с другой — вот так придёт какой-нибудь болельщик команды соперников, сопрёт нашу атрибутику, а никто и не чухнется.

Когда мы вышли на остановке «Заводская», я последовала за Николаем Семёновичем, но вдруг замедлила шаг, ещё издали увидев завод электротехнического оборудования. Он возвышался над окружающими его домами — огромный, монументальный, будто крепость из прошлого века.

Длинный кирпичный корпус, выстроенный единым блоком, тянулся вдоль улицы на сотни метров. Кирпичи, когда-то ярко-красные, потускнели от времени и копоти, а местами покрылись сероватым налётом. Вдоль фасада виднелся ряд высоких зарешечённых окон. Большинство — чистые и прозрачные, но в дальних секциях некоторые были заколочены фанерой или заклеены изнутри плотной плёнкой.

Над крышей поднимались три толстые кирпичные трубы — две стояли безмолвно, чёрные от сажи, а из третьей лениво валил сероватый дым. Рядом с трубами блестели на солнце новые металлические конструкции, недавно установленные фильтры или вентиляционные установки.

Мы подошли к главному входу, у которого была широкая асфальтированная площадка. Часть заросла травой сквозь трещины, но ближе к воротам лежал свежий асфальт, с чёткими линиями дорожной разметки. Там стояли несколько машин: старый ржавый фургон, пара служебных Газелей и новенький, сияющий лоском внедорожник — наверное, директора предприятия.

Массивные железные ворота стояли приоткрытыми. Сквозь проём я увидела внутренний двор: ряды каких-то ящиков, накрытых полиэтиленом, старый погрузчик с проколотыми колёсами и пара рабочих в серых спецовках — они курили у стены и о чём-то переговаривались.

Пока Николай Семёнович выбивал мне пропуск и объяснял, что растяжка у него в руках — это реквизит для съёмок, я заметила табличку. Буквы «Завод электротехнического оборудования № 7» давно выгорели на солнце, и краска местами облупилась. Под ними висела небольшая мемориальная доска с датой: «Основан в 1957 году». Рядом кто-то пририсовал краской скрещенные клюшки и шайбу, а ниже криво подписал «Медведи». С ходу незаметная, но такая трепетная любовь заводских к местной команде. Я незаметно сделала фотографию таблички с рисунком, а затем ещё немного наснимала окружающий антураж. Пока не знаю, что я с этим сделаю, но что-то точно будет. Попозже. А сейчас надо с приглашением разобраться.

Тучный пузатый охранник тщательно меня осмотрел и очень долго и пристально вглядывался в штатив.

— Это палка, на которую ставят телефон, — пояснила я, глядя на его напряжённое от дум лицо.

Он вскинул бледные, почти отсутствующие брови и горделиво поправил ремень на брюках, с трудом удерживающих пивное брюшко. Этак седьмой месяц беременности.

— Шо я, по-твоему, дурак? Сразу понял. Селфи-палка!

Я сдержала смешок, поджав губы.

— Ну, типа того.

— А это что? — Его напарница, гром-баба по виду, с короткой стрижкой под ёжика, достала из моей сумки футляр с петличками.

— Микрофоны, — объяснила я как можно проще.

Парочка охранников напряжённо переглянулась, а затем с подозрением уставилась на меня.

— Что?

— А заче-ем вам на го-оспредприя-ятии микрофоны? — пропела грудным басом женщина. Затем она повернулась к Николаю Семёновичу, который, глядя в небольшое зеркальце, закреплённое на внешней стене будки охраны, пытался пригладить растрёпанные шапкой волосы. — Семёны, гад, ты к нам что, шпиона привёл?

Тут я не сдержалась и захлопнула рот рукой, чтобы не заржать. Раньше моя мама покупала книги Дарьи Донцовой, многие помнят их — небольших размеров томики в мягкой обложке, скопом продавались в газетных ларьках. И я читала некоторые из них. Так вот, этот странный диалог очень сильно напомнил мне сцены с недалёкими персонажами из тех книжек — абсурдный и бессмысленный. В квадрате.

— Какого шпиона? — не понял Бакин. — Это Майя, я же сказал, она будет снимать кино для наших «Медведей».

— Кино? — нахмурился беременный мужик так, словно Николай Семёнович не говорил ему об этом последние пять минут, пока выбивал пропуск. — На заводе?

— Скажи, Михалыч, — понизив голос, Бакин покрепче перехватил рулон растяжки и опустил локоть на турникет, — ты что, мне не доверяешь? Разве я, Николай Бакин, могу быть предателем Родины?

Очень хотелось уточнить, о какой Родине речь: советской или российской — но я сдержалась.

— Ну, нет, — неуверенно протянул Михалыч и поскрёб покрытый седыми волосками загривок. — Но странно это как-то — снимать кино про хоккей на заводе.

— Майя, — щёлкнув пальцами, повернулся ко мне Бакин, — как, ты сказала, это называется?

— Рилс, — услужливо напомнила я.

— Рис, — повторил Бакин.

— Нет, не рис, а рилс.

— Я так и сказал.

— Ладно.

— И шо, — недовольно протянула тётка, возвращая футляр в сумку, — не шпион?

Я припечатала ладонь к груди и с жаром подтвердила:

— Никогда и ни за что. Служу Отечеству!

Все трое взрослых уставились на меня с недоумением, и я решила, что сейчас самое время опять заткнуться.

Наконец, нас — меня — пустили внутрь. На пороге огромного здания меня оглушила смесь гремучих запахов: металла, машинного масла, едкой химии и пота. Вокруг гудело и гремело работающее оборудование.

Цех оказался огромным, как киношный ангар. Вдоль стен тянулись верстаки, заваленные деталями: блестящими коробками с проводами, круглыми катушками, железными пластинами с отверстиями. Над головой гудели трубы, а под ногами вибрировал пол. Со всех углов слышалась отборная мужская ругань.

Николай Семёнович повёл меня вглубь помещения и тыкал пальцем во всё, мимо чего мы проходили.

— Это трансформаторы, — сказал он, указав на массивные ящики с лакированными обмотками. — А эти маленькие коробочки — реле. Они как нервные клетки у человека — подают сигналы, чтобы всё работало, как надо.

Я чувствовала себя ребёнком, которого привели на экскурсию в новое место. Не понимала ничего, что происходило вокруг, но всё равно было интересно. Я бестолковый гуманитарий и всё техническое для меня — магия.

Рабочие в серых и синих спецовках сновали туда-сюда и чем-то напоминали мне миньонов.

— А что это? — спросила я у Бакина, показав на стенд, где мигали разноцветные лампочки.

— Тестируем электродвигатели, — отозвался мужчина с бородой, вынырнувший словно из тени. Повернувшись ко мне, он подмигнул. — Красиво, правда?

Старший Бакин подвёл меня к одному из станков, на котором лежала тяжёлая чугунная деталь.

— Вот эта штука, — он постучал пальцем по металлу, — потом будет крутить насосы, двигать конвейеры и питать станки где-то на другом заводе.

Одобрительно кивнув, я подняла голову. На стене висел старый советский плакат: «Качество — наша репутация». Под ним кто-то прилепил альбомный лист с надписью: «Если что-то не работает — проверь вилку».

Закатав рукав дублёнки, Николай Семёнович посмотрел на циферблат наручных часов и радостно оповестил:

— Успели, сейчас будет перерыв!

Часть работников потянулась к выходу, подхватывая на ходу тёплые байковые куртки, а троих Бакин отловил, как карасей.

— Эй, Семёныч, — запротестовали они, — а курить?

— Какой курить?! — вспыхнул Бакин. — Какой курить?! Никакого курить! Работать на благо «Медведей» будем!

— Как, — ухмыльнулся один из рабочих — высокий, как шкаф, и худой, как болезненный тифозник, — и громко шмыгнул носом, вытирая грязные руки о спецовку, — ворота варить? Или меткие клюшки варганить?

— А ты мне тут не остри, Геннадич. — Отец Сени покачал перед его лицом указательным пальцем. — Рис сейчас будем снимать.

— Чего? — ошалело моргнул другой мужичок — низкий, с широкими плечами и тремя волосинками на блестящей от пота залысине.

— Рилс, — поправила я Бакина.

— Я так и сказал, — отмахнулся мужчина и сунул тифознику растяжку. — Повесь куда-нибудь, но чтобы красиво было.

— А от нас-то что требуется? — подал голос третий рабочий, запойный пьяница, судя по красноте лица и опухшим маленьким глазкам.

— Сейчас мы с вами будем звать всех болельщиков на завтрашний матч "Медведей" с командой из Красногорска.

Решив не терять времени, я установила штатив на бетонном полу, от которого тянуло холодом, и пыталась прицепить петличку на воротник свитера дяди Коли. Но он будто меня не видел и размахивал руками, вертясь на месте, пытаясь донести своё видение до коллег и товарищей. Меня о том, как я вижу видео-приглашение он не спрашивал и норовил заехать локтём в нос. Впрочем, я решила плыть по течению — в конце концов, я уже приехала на завод ради этого. Пусть судьба сама подкинет мне «бомбу», как выразился Бакин.

— Вам нужно встать примерно посередине, — сказала я Николаю Семёновичу и указала на кое-как закреплённую петличку у него на груди. — Звук будет писаться с вас, поэтому, чтобы всех было хорошо слышно, стойте рядом.

Мужики расположились прямо под растяжкой «ХК "Медведи"», которую тифозник умудрился закрепить на двух стремянках. И только я включила запись на телефоне, как разгорелся новый спор.

— Да пролетят наши Косолапые, как фанера над Геленджиком, — заржал запойник. — Я видел этих Горцев по телевизору: там у одного голова как ведро, а спина размером с советский шифоньер!

— Так наши тоже не карлики, — отозвался низкий и с залысиной. Он мельком бросил на меня извиняющий взгляд, но я беспечно махнула рукой. Меня Кисляк Гномом называет, а иногда и Голлумом — привыкшая.

От мыслей о Кисляке в груди снова заворочалась тоска. Гад, просто гад. Мы почти сутки уже не виделись и даже не общались, а он до сих пор губы дует и даже не пишет мне. Так нечестно, я не заслужила такого наказания. Лучше бы продолжил орать, но хотя бы разговаривать со мной. В этом я хотя бы могу ему ответить и тоже начать кричать.

— Ставлю пятихатку, продуют, — усмехнулся тифозник и захлопал себя по карману. — Как пить дать.

— С чего вдруг? — разозлился Бакин. — «Медведи» вон! Серию матч на выезде отыграли! И всех раскатали!

— Ну, молния тоже в одно место дважды может ударить, — пожал плечами запойный. — И даже трижды. Чудеса случаются, Семёныч, не обижайся.

— Да какие чудеса?! — Бакин стукнул по верстаку, и на пол посыпались инструменты. — У нас Кисляк в нападающих — скоростник, будь здоров! Антипов во, — он постучал кулаком себя по лбу, — не голова, а камень — лобешником любой бросок тормознёт! Или Костров? У него шайбы как нитка в игольное ушко залетают в дырку два на два, ясно?! А если до буллитов дойдут, то там моему Сеньке нет равных!

— Да твой Сенька, — небрежно хмыкнул тифозный, — весь сезон на скамейке сидит.

Лицо Бакина налилось кровью, и я стала переживать, что его разобьёт инсульт.

— И что с того? Тренер лучше знает, как выстраивать тактику игры! — заверещал Николай Семёнович. — Макеев у нас голова гениальная! — Сомкнув кончики ногтей, он прижал пальцы к вискам. — Чё ты думаешь, просто так он в КХЛ был? Сенька силы копит, чтобы потом ворота не на жизнь, а насмерть защищать!

— Так у Горцев вон, — встрял в спор запойный, — вратарь тоже не с Луны свалился. Как его... Карпухин, вродь. Он последний матч на ноль отстоял.

— И откуда ж ты это знаешь? — проворчал Бакин.

— Так меня внук интернетом пользоваться научил... Ну, я и глянул.

Я держалась в стороне от спора, поглядывая на тикающее время вверху экрана телефона. Не знаю, что изначально планировал сделать Николай Семёнович, но вот это — реально бомба. Оживлённое, вовлечённое обсуждение вызывает больше интереса, чем танцы или заученные кричалки с постными лицами.

— Не, — покачал головой тифозный, — «Медведи» уже не те. Вот помните закрытие сезона в девяносто третьем? Парни тогда против «Сталеваров» вышли. Вот то была игра-а! Мы орали так, что у судьи наушники лопнули!

— О, — оживился мужичок с залысинами, — а две тысячи первый помните? Тот овертайм! Мы после той победной шайбы вместе с командой на площади до утра гудели! Весь город на ушах стоял!

— И у наших так будет, — решительно заявил Бакин. — Вот возьмут «Медведей» в «Молодёжку», так загудим — Россия Матушка вздрогнет!

— Ага, — заржал тифозник, — замечтался ты, Семёныч. Но тебе простительно — у тебя сын там играет.

— Ах так, значит? — Шумно втянув носом воздух, Бакин сунул руку в нагрудный карман пиджака, вытащил потрёпанное портмоне и показал мужикам купюру в пять тысяч. — Вот моя ставка — завтра «Медведи» порвут лёд.

Деньги и спор взбудоражил мужиков, и они полезли за своими деньгами. Тифозник вытащил вторую оранжевую копиру и положил на деньги Бакина сверху, хлопнув по верстаку.

— Продуют Косолапые. Ставлю.

Ставок запойного и залысины я не услышала, потому что они все начали орать друг на друга, споря и пытаясь перекричать. Почесав ногтём переносицу, я посмотрела на футляр в руке. А затем, выдохнув, вытащила петличку. Убедившись, что на ней горит зелёная лампочка, я вышла перед телефоном и, поднеся устройство к губам, сказала:

— Хотите узнать, чья ставка сыграет? Приходите завтра на матч, начало в шесть тридцать. Билеты можно приобрести в кассе ледового дворца или онлайн по ссылке, закреплённой в шапке био. Мы будем вас ждать!

— Идиотина! — тонко взвизгнул Бакин, и я обернулась, отступив в сторону. Схватив с верстака грязную тряпку, мужчина шлёпнул запойного по заднице — тот вскрикнул и дал дёру, а Николай Семёнович рванул за ним, размахивая тряпкой, как знаменем.

Запойному не хватило расторопности — он запнулся о ранее сваленные инструменты и шлёпнулся на пол, а Бакин уселся верхом и принялся лупить его тряпкой по голове, громко приговаривая:

— Наши! «Медведи»! Самые! Лучшие!

Лучшая благодарность и мотивация для автора — лайки, подписка на телеграм-канал «Джейн, когда глава?» и отзывы читателей! Не жадничайте, отсыпьте словечек! Вам не сложно, а мне приятно! 💙