18 поцелуев.

18 поцелуев.

Именно эту цифру, обжигающую и невероятную, Илья выдохнул ей на ухо, приподнимая за плечи с кресла. Его голос был низким, интимным, полным обещания, которое заставило ее кровь пробежать быстрее. От усталости, переизбытка чувств и этого шепота Есения не сдержала тихий, сдавленный стон.

— Осипов, я убью тебя, дурак, — выдохнула она, ее слова потеряли всякую суровость, превратившись в смущенный лепет. Она вновь ударила его кулачком по плечу, но это было скорее прикосновение, а затем театрально надула губы, пытаясь скрыть охватившее ее смущение.

И в этот миг камеры, вечно голодные до подобных моментов, запечатлели все: ее алое лицо, его довольную ухмылку, этот наигранный, но до безумия милый шлепок. Кадр моментально разлетелся бы по сети, подливая масла в огонь.

И тут, словно из-под земли, вырос Никола. Надевая олимпийку на мощные плечи, он проходил мимо и, уловив обрывок их разговора, бросил с каменным, невозмутимым лицом:

— А за слитую карту Еся должна Осипову жаркий секс.

Смех ребят ударил по ней словно холодной волной: лёгкий, беззлобный, но с ехидством, которое резко звенело в ушах. В голове зажглось маленькое, паническое ощущение: «Только не опять… Не хочу быть объектом шуток. Не здесь». Пальцы сжались в кулак, непроизвольно и болезненно — будто искали опору, которой рядом не было.

Повисла гробовая тишина. Дэнни, шедший прямо за ним, услышав это, мгновенно среагировал. В этот момент в комнате повисла липкая тишина. Максим на секунду приоткрыл рот — будто хотел вступиться, но тут же опустил взгляд. Кто-то притворно вздохнул, кто-то уткнулся в телефон. Маленькие, нерешительные жесты: поддержка не дошла до слов. Это молчаливое разделение казалось ещё больнее открытой враждебности.Раздался звонкий, сочный шлепок по затылку Ковача, а следом — несильный, но выразительный пинок ногой в задницу.

— А ну, пошел, болван! — рявкнул тренер.

Никола на секунду завис, будто сам удивившись собственному слогу. Хлопок слов вырвался автоматически — он часто говорил первым, не обдумывая. Когда увидел, как рыжее лицо Есении посинело от стыда, он невольно отводил взгляд: вовсе не злой умысел, а простая, погрешная привычка.

Никола, не выражая ни малейшей обиды, лишь прибавил шагу, чтобы избежать дальнейших «воспитательных мер», и направился жать руки игрокам противоположной команды. Достав телефон, он увидел новое сообщение от Сары, сидевшей на трибунах: «Если ты обидел Есению, легким пинком под зад от Дэнни не отделаешься». На его суровых губах на мгновение дрогнула тень улыбки.

А молодые тиммейты остались стоять в полном ступоре. Первой смысл сказанного дошёл, конечно, до Есении. Волна жгучего студа накатила на нее с такой силой, что она буквально физически почувствовала, как горит каждое ухо. Она ахнула, закрыла раскрасневшееся лицо ладонями и, бросившись к столу, схватила свою бутылку с водой как спасательный круг. Не говоря ни слова, она, опустив голову, быстрыми шагами направилась к выходу из игровой зоны, оставив за спиной неловкое молчание.

Илья, который секунду назад сиял от собственной дерзости, замер с открытым ртом, глядя вслед убегающей девушке. На его лице было написано осознание собственной глупости и непоправимости случившегося.

Максим первым нарушил тишину, свистнув:

— Ну ты выдал, старик... Девушку в смущение вогнал.

Дамьян покачал головой, смотря на Илью с немым укором.

— Поздравляю, Осипов. Добился.

Все таки находиться в мужской команде, где подобные шутки — обычное дело, оказалось куда сложнее, чем она представляла себе пару месяцев назад, полная надежд и спортивного задора. Ей приходилось быть не просто одной из парней. Она была девушкой. И некоторые «безобидные» подколы больно ранили, напоминая о той невидимой грани, которую невозможно было стереть.

Трансфер, тёмный и тихий, стал продолжением той гнетущей атмосферы, что сложилась после выходки Николы. Игроки молча рассаживались по креслам, избегая взглядов. Есения устроилась у окна, уткнувшись лбом в прохладное стекло. Илья сел через проход, бросив на неё украдкой встревоженный взгляд.

Двери уже почти закрылись, когда в салон влетел их менеджер. Лицо его было серым от усталости, под глазами залегла густая тень бессонной ночи. Взгляд его выхватил в полумраке двух виновников всеобщего ажиотажа, сидевших в разлуке.

— Так, ребят, — его голос был хриплым и обреченным. — Внимание слушаем. Это инициатива исходила не от нашей организации, это раз. Отказы не принимаются, это два. И у вас, — он ткнул пальцем в воздух по направлению к Илье и Есении, — после финала, вне зависимости от исхода, будет совместная фотосессия для спонсоров. Это три.

— Чего? — хором вырвалось у тиммейтов. На лицах отразилось чистое, неподдельное негодование.

— А вы как думали? — голос менеджера срывался на фальцет. — Все СМИ на уши поставили из-за ваших милых глазок и встреч! Думали, вам за это ничего не будет? Бонусом вас ещё на какую-то русскую киберспортивную премию в номинации «Пара года» номинировали. Поздравляю, голубки вы наши.

Илья с силой закатил глаза, сжав кулаки. Его тошнило от всей этой цирковой возни. Их чувства, их неуклюжие, настоящие попытки быть рядом, превращали в публичный спектакль, в товар, в инфоповод. Его бесило, что самое хрупкое и важное, что у него сейчас было, выставляли на всеобщее обозрение, привирая и приукрашивая.

Весь оставшийся путь до отеля в салоне царило тяжелое молчание. Илья, как и Никола, который угрюмо смотрел в пол, чувствовал, что перегнул палку. Его шутка про «18 поцелуев», которая должна была лишь отвлечь и разрядить обстановку, обернулась очередным кирпичом в стене их публичного образа.

Наклонившись к Дамьяну, сидевшему впереди, Илья почти прошептал ему на ухо, украдкой глядя на затылок Есении:

— Слушай... что, помимо цветов, любят девушки?

Дамьян поправил очки и на несколько секунд ушёл в себя, обдумывая вопрос. С его собственной девушкой он, казалось, никогда не допускал таких промахов.

— Конфеты, — наконец пожал он плечами. — Хорошие. Не эти химические батончики. И... мягкие игрушки. Но только без всякого намёка. Никаких коровок, овечек или там лягушек. Иначе поймёт всё совсем не так. И... — он вздохнул, — девушки они сложные. Намного сложнее, чем ты думаешь.

Осипов озадаченно кивнул. Его последние серьёзные отношения со стримершей, яркой, амбициозной, не знающей слова «скромность», проходили по совершенно иным законам. Та девушка сама показывала пальцем на желанные вещи в бутиках или бросала совсем не тонкие намёки на свои «хотелки» и ближайшие визиты в салоны красоты. Те отношения закончились её изменой, после которой Илья долго приходил в себя, зарывшись в тренировки и отгородившись от всех стеной отчуждения. Потом были мимолётные интрижки, недодоговорённости, которые не доходили даже до поцелуев.

И вот появилась Есения. И всё перевернула. С ней он снова почувствовал себя глупым, влюблённым мальчишкой, который не может оторвать взгляд от рыжей копны волос и её ярко-зелёных глаз, таких беззащитных сейчас. В игре он инстинктивно стремился к ней, готовый подставить себя под пулю, чтобы прикрыть. А в жизни... в жизни он хотел спрятать её ото всех, зарыться лицом в её волосы и не отпускать. Не отдавать на растерзание тем, кто пишет омерзительные комментарии, не позволять циничным менеджерам и спонсорам делать из их чувств рекламную кампанию. Он хотел дарить ей что-то простое и настоящее, а не то, на что она сама укажет. И от этой новой, незнакомой ответственности и нежности у него сводило живот.

Илья перевел взгляд на Есению. Она о чем-то живо разговаривала с Максимом, ее лицо наконец-то оживилось, а руки иногда взлетали в воздух, иллюстрируя какую-то историю. Илье было стыдно признаться даже самому себе, но в такие моменты в груди шевелялось что-то колючее и неприятное. Он ревновал. Не к Максиму как к мужчине — тот был для него младшим братом, почти что неугомонным щенком, — а к этой легкости, с которой они общались. Но тут же он одергивал себя, вспоминая, как сам когда-то, зеленым новичком, прилип к непрошибаемому Николе, который стал для него и защитником, и наставником. Теперь его роль по отношению к Максиму была схожей.

Несколько громких, нарочитых покашливаний Дэнни заставили Илью вздрогнуть. Он поймал себя на том, что слишком пристально и долго смотрит на девушку. Смущенно отвел взгляд, достал смартфон и, чтобы занять руки и мысли, бесцельно листал ленту, пока палец не наткнулся на рекламу цветочной службы.

Он видел, как она прятала глаза и делала вид, что всё в порядке, и это резало его сильнее любого состояния игры. Подойти и сказать «прости» казалось мало — слова могли ничего не изменить. Он хотел сделать что-то, что не потребует объяснений: тихий жест, который скажет вместо него. Так родилась мысль о букете.

Парень зашел на сайт. Бегло пробежавшись по категориям, он с удивлением обнаружил, что начинает вчитываться в описания. Его выбор пал на монументальный и по-настоящему роскошный букет «Императорский шик». По описанию, прочитанному ниже, Илья сделал умный вид, человека разбирающегося в цветах и отметил, что он состоял из:

*  Французских роз «Quicksand» — крупные, махровые бутоны нежного персиково-песочного оттенка, лепестки которых будто припылены бархатом.

*   Пионов «Sarah Bernhardt» — пышные, бомбовидные соцветия насыщенного розового цвета, символизирующие процветание и счастливую жизнь.

*   Гортензий «Vanilla Fraise»— пышные шапки, сочетающие в себе кремово-белые и нежно-розовые оттенки, добавляющие объема и воздушности.

* Эустом «ABC» — изящные, крупные колокольчики глубокого фиолетового цвета, контрастирующие с нежностью основной гаммы.

*   Вероники — колосовидные соцветия сиренево-голубого оттенка, придающие композиции стройность и форму.

*   Аспидистры и эвкалипта «Попурри» — зелень, обрамляющая этот цветочный водопад, добавляющая композиции графичности и завершенности.

Оформив заказ, он почти машинально, следуя совету Дамьяна, добавил в корзину небольшую открытку, коробку бельгийских трюфелей и, прокручивая каталог, наткнулся на раздел с игрушками. Его выбор пал на небольшую плюшевую бельчонка с умными бусинками-глазками и пушистым хвостом. В открытке он написал всего три слова, выведя их с непривычки корявым почерком: «Прости меня, дурака».

Он сделал глубокий вдох, нажал кнопку «Подтвердить заказ» и выдохнул. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что этот шикарный, но немой посыл скажет за него то, что он так и не мог выговорить вслух.

Трансфер, наконец, добрался до отеля. Дэнни, допивая свой дорожный кофе, раздал указания, стоя на тротуаре:

— Тридцать минут на передышку. Потом собираемся у меня и разбираем игру против «Пчелок». В девять — ужин. И... я что-то еще хотел сказать. Ладно, потом вспомню.

Игроки кивнули и потянулись ко входу, измотанные и молчаливые. Есения прошла в свой номер, чувствуя, как с плеч спадает не столько физическая усталость, сколько тяжесть от всего случившегося. Она не разделяла всеобщей эйфории от выхода в финал. Внутри была лишь пустота и странное, щемящее желание плакать. Казалось, еще немного — и груз давления, чужих взглядов и неловких шуток раздавит ее окончательно.

Переодевшись в мягкий, уютный серый спортивный костюм, она плюхлась на кровать и зажмурилась, пытаясь загнать обратно навернувшиеся слезы. Просто лежать. Не думать. Не чувствовать.

Минуты через пять ее обоняние уловило странный, но приятный аромат. Сладкий, свежий, явственно пахнущий фруктами. Это было странно — дверь в номер была плотно закрыта. Есения нехотя приоткрыла глаза и обвела взглядом комнату. И замерла.

На журнальном столике, где раньше ничего не было, стояла широкая фарфоровая тарелка, заставленная фруктами. Это была не просто стандартная отельная нарезка. Там лежали сочные дольки спелой папайи и манго, яркие ягоды маракуйи, киви, очищенные мандарины, несколько крупных клубник и горсть темно-красной вишни. В центре этой фруктовой симфонии алел идеальный, глянцевый плод граната.

Рядом с тарелкой лежала сложенная пополам записка. Девушка потянулась к ней дрожащей рукой.

«Прости, что сомневался, птенчик.»

Почерк был угловатым, мужским. Первая мысль — Никола. Но когда он успел? Он шел прямо за ней. На ее губах, помимо ее воли, появилась слабая, но самая искренняя за весь день улыбка. Кто-то заметил. Кто-то понял. Этот простой, безмолвный жест заботы растаял маленьким теплым комочком в ледяной пустоте внутри.

Она уже потянулась к вишне, чтобы почувствовать ее сладость на языке, как оглушительно зазвонил будильник на прикроватной тумбочке. Невольно в голове промелькнуло его имя. Он мог сделать это тихо — так, чтобы она узнала не сразу, чтобы забота не становилась спектаклем. Мысль о том, что подарок мог быть от него, смягчила горечь внутри.Тренировка. Поспешно сунув в рот несколько ягод, она почувствовала, как кисло-сладкий взрыв сока ненадолго прогнал горечь. И, пересиливая усталость, уже почти бегом бросилась к выходу, на ходу завязывая растрепавшиеся рыжие волосы в хвост.

***

Комната, заставленная мониторами, замерла в неловкой тишине. Присутствие посторонних людей, особенно этих двоих, висело в воздухе тяжелым, незваным грузом.

— Вот про это я и хотел сказать, — начал Дэнни, с трудом скрывая напряжение. Он кивнул в сторону гостей. — У тебя... классные родители, птенчик.

На слове «птенчик» лицо высокого, худощавого мужчины с широкими плечами исказилось гримасой брезгливого отвращения. Его лысина и тонкая водолазка подчеркивали болезненную худобу, а маленькие, глубоко посаженные глаза холодно и оценивающе скользнули по Есении. Взгляд был лишен не только тепла, но и простого человеческого участия. Рядом с ним стояла невысокая, полная женщина с жидкими волосами и испуганно-виноватым выражением лица.

— Совсем забыла о нас? — женщина заговорила на русском приторно-сладким голосом, который мог бы обмануть незнающего языка. — На звонки не отвечаешь, в свои кнопки тыкаешь, а у родителей о здоровье спросить времени нет?

Прежде чем Есения смогла найти слова, ее отец грубо перебил, тыча пальцем в увесистый крест на своей шее:

— Уже со всеми сокомандниками перетрахалась? Ислам еще не приняла? Или забыла творца нашего, Иисуса Христа?

Этот тон она знала с детства: он раздавался в доме так же легко, как шаги по коридору. Он отчитывал её за разбитые чашки, ругал за оценки, заставлял опускать глаза. И тогда, в детстве, она училась сжимать губы и скрывать плач — теперь реакция возвращалась, но уже иная: не молчание, а горькая, оголённая боль.

На лицах Максима и Ильи, отлично понимавших русский, отразилось шокированное отвращение. Другие славяне в команде, уловив тон и реакцию товарищей, поняли суть без перевода. Дэнни, чей русский ограничивался матерными тирадами его подопечных, по всеобщему напряжению догадался о последнем и среагировал мгновенно, пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Простите, у нас сейчас тренировка, — его голос был твердым, но пока вежливым. — Не могли бы вы подойти позже?

Лицо Есении побелело, губы сжались в тонкую ниточку. Глаза, еще недавно светившиеся благодарностью Николе, наполнились слезами стыда и унижения. Она замерла, парализованная.

Илья, заметив ее состояние, резко поднялся с кресла и шагнул к мужчине, мысленно перебирая весь свой богатый словарный запас.

— Мы забираем нашу дочь, — заявил отец, его голос стал громким и властным. — Негоже крещеной дочери создателя нашего подвергаться жестоким земным развлечениям и богохульствовать. Идем, дочь моя.

Илья стоял ровно, но по лицу пробежала тень — его кулаки побелели, когда он сжал ладони. До носа долетел острый запах  тревоги; в груди сжатие становилось нестерпимым. Он молча считал секунды, чтобы не сорваться на крик — потому что знал: крик ничего не изменит, а только усилит её боль.

Он протянул к Есении ладонь, но та отпрянула от него, словно от огня, и отрицательно, с отчаянием, замотала головой, смахивая тыльной стороной ладони предательские слезы. Не выдержав, она, пошатываясь, выбежала из комнаты.

— Нет, Егор, ну ты посмотри на нее! — взвизгнула мать. — Понравилось быть одурманенной шлюхой?!

Это было последней каплей. Илья, больше не сдерживаясь, встал между родителями и дверью, за которой скрылась Есения.

— Вам пора, — его голос прозвучал низко и опасно, но он говорил на чистом русском, чтобы не осталось недопонимания. — Сейчас. Пока я говорю вежливо.

— А ты кто такой, мальчик, чтобы указывать? — отец Есении язвительно оглядел его с ног до головы, намеренно делая акцент на разнице в возрасте. — Нянька при ней? Или уже следующий по списку? Смотрю, молоденьких любит.

Илья сжал кулаки, но не дрогнул. За его спиной встал Никола, его молчаливая массивность была красноречивее любых слов.

Дэнни, наконец полностью поняв ситуацию, достал телефон.

— Я сейчас вызову охрану отеля, — заявил он  очень четко. — И ресепшн. У вас нет права здесь находиться. Уходите. Сейчас же.

Пара, видя единодушный и грозный отпор, начала пятиться к выходу, бормоча что-то невнятное под нос. Егор бросил на Илью последний злобный взгляд.

— Бог вам судья, развратники.

Как только дверь закрылась за ними, Дэнни выдохнул: «Черт побери...». Но Илья уже не слышал. Он резко развернулся и почти бегом бросился в коридор, сердце его бешено колотилось. Он мчался по пустынным этажам, не зная, где ее искать, но отчаянно надеясь, что успеет поймать ее, прежде чем ее сомнения и боль поглотят ее полностью.

***

Ночной воздух острил по коже, редкий ветер играл с краем её худенькой куртки. Свет фар на дороге отбрасывал длинные, дрожащие полосы на мокром тротуаре; где-то далеко заспали голоса. «Хоть бы кто-то... хоть бы он...» — прошептала она сама себе, и удивилась, что произнесла это вслух.

Он нашел ее не в номере и не на крыше, а на холодных каменных ступенях парадного входа отеля. Силуэт ее сгорбленной фигуры, освещенный фонарями, казался неестественно хрупким. Она сидела, вжавшись в угол под поручнями, уткнувшись лицом в колени, подтянутые к груди. Ее спина мелко и предательски подрагивала в такт беззвучным рыданиям.

Илья медленно, давая ей возможность его заметить и отшатнуться, подошел и опустился рядом. Он не говорил ни слова, не спрашивал, не пытался утешить пустыми фразами. Он просто обнял ее — не крепко, не пытаясь сжать, а настойчиво, дав почувствовать свое присутствие, свою надежность.Он прижал её так, будто пытался заглушить страх, что она может исчезнуть. В его голове промелькнула простая, горькая мысль, которую он не произнёс вслух, но которой живо владел: «Никто больше не коснётся её так. Никто не унизит. Я не позволю». Это не были слова — это была тихая клятва, сделанная между их сердцами.

Есения не сопротивлялась. Она беззвучно, с облегчением, обмякла в его объятиях, прижавшись мокрым от слез лицом к его груди. Ее пальцы вцепились в ткань его свитера, словно она боялась, что ее сейчас унесет ветром. Из ее сжатых век нескончаемым потоком текли горячие слезы, оставляя влажные пятна на его одежде.

— Зачем они приехали?.. — ее голос был сорванным, хриплым от плача, слова вырывались с трудом, прерываемые спазмами подступающей истерики. — Они все... все вечно портят... Я их... ненавижу...

Она снова забилась в глухом, душащем кашле, ее все тело содрогалось от неприкрытой боли и гнева.

Илья лишь притянул ее еще ближе, позволяя ей выплакаться. Он наклонился к самому ее уху, и его шепот был тихим, ровным якорем в бушующем море ее эмоций.

— Тихо, птенчик... Тихо-тихо... Все хорошо. Они ушли. Я здесь.

— Они... они назвали меня... при всех...

— Знаю. Я слышал. Они не правы. Они ничего не понимают. Они не видят, какая ты сильная.

— Я не сильная... Я...

— Сильная, — он перебил ее мягко, но твердо. Его губы почти касались ее виска. — Ты прошла через плей-офф. Ты выдержала хейт. Ты играешь в финале мейджора. Они... они просто люди с маленьким, скучным миром, который им тесен. А твой мир — огромный. И он здесь.

Он не знал, сколько они просидели так. Вечерний воздух становился все холоднее, пробираясь под одежду. Он чувствовал, как она постепенно утихает. Рыдания сменились прерывистыми всхлипами, а потом и вовсе тишиной, нарушаемой лишь неровным дыханием. Ее хватка ослабла, но она не отпускала его, словно черпая из его тепла силы, чтобы снова дышать.

— Мне за них стыдно, — наконец прошептала она, ее голос был слабым и усталым, но уже без истеричной нотки. — Перед тобой... перед всеми...

— Не смей, — он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, все еще полные слез. Его большие ладони мягко прижались к ее щекам, стирая влагу большими пальцами. — Ты ни в чем не виновата. Никто из нас так не думает. Никто.

Её голова уткнулась ему в грудь. Сквозь тонкую ткань футболки он почувствовал, как быстро и неровно она дышит, как маленькие рывки воздуха ударяются в его кожу. Он обнял её двумя руками — одной за плечи, другой за талию — и почувствовал, насколько она лёгкая. Как будто держал не человека, а сгусток растрёпанной боли.

Пальцы его легли ей на затылок, медленно, почти невесомо, поглаживая тёплые пряди волос, прилипшие от слёз. Он провёл ладонью по спине — сначала осторожно, потом увереннее. Каждое его движение было просьбой: «Дыши. Ты не одна. Я здесь».

А она…

Она чуть сильнее вжалась в него, будто искала место, где можно спрятаться от всего мира. Она оказалась ещё более сильной чем казалась, хранящей в себе столько болезненных воспоминаний.Её руки дрогнули, коснулись его боков — сначала нерешительно, как будто не имели права, — а потом легли, слабо, но крепко, словно она держалась за него, как за последнюю опору.

Илья закрыл глаза и выдохнул ей в макушку. От неё пахло очень приятными, цветочно  пряными духами, мокрым воздухом и чем-то родным, что не описать словами. Его подбородок легонько касался её волос — мягких, тёплых — и это крохотное соприкосновение пробирало до дрожи.

Они сидели в тишине, в освященном портале чужого отеля, двое против целого мира, который сегодня обрушился на них с новой силой. Но сейчас, в этом молчаливом объятии, мир снова сузился до точки — до ее головы на его плече и его рук, не отпускавших ее ни на секунду.

Скоро финал мейджора , каковы ваши ставки? ✨