Доменико. Прах и надежда, Часть 73

Адреналин все еще пел в крови, когда мы, отбросив группу Орсини, начали отход. Выстрелы стихали, оставался лишь гулкий звон в ушах и едкий вкус пороха на губах. Мы сделали это. Сломали хребет их атаке. Но это была пиррова победа. Портовый терминал пылал, и воздух был густ от запаха крови и пожарища.

Я бежал к условленному месту сбора — к бронированному внедорожнику Ренато, припаркованному в полукилометре от эпицентра. Мои люди прикрывали отход, но я мчался вперед, подгоняемый одной мыслью. Одним именем. Кассандра.

Я увидел их. Лука, прислонившийся к машине, его лицо было черным от копоти и напряженным. Джиа, стоявшая рядом, с рацией в руке, ее волосы казались алым пятном в этой серо-черной мгле. И Ренато. Он стоял прямо, его спина была по-прежнему прямой, но в позе читалась несвойственная ему скованность. Он смотрел в сторону пылающих терминалов.

Их было трое.

Четвертой не было.

Я подбежал, с трудом переводя дыхание. 

— Где Кассандра? — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло, пересохшее горло скрипело.

Лука молча опустил голову. Джиа посмотрела на меня с болью в глазах. Ответил Ренато. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего не видел никогда — растерянность. Глубокую, всепоглощающую растерянность и страх. Настоящий, неприкрытый страх отца.

— Она...она была на крыше Терминала Б, — проговорил он, и его голос дрогнул. — Прикрывала отход. Не хотела уходить сразу. Говорила...будет прикрывать.

В этот самый момент грянул новый, оглушительный взрыв. Не такой мощный, как первые, но словно бы поставивший точку. Мы все повернулись и увидели, как остов Терминала Б, уже пылавший, медленно, почти величественно, начал складываться сам в себя. Верхние этажи рухнули вниз, подняв к небу новое облако пыли и искр. Грохот был ужасающим.

И в этом грохоте что-то во мне разорвалось.

Нет.

Это не было мыслью. Это был рев где-то внутри, в самой глубине, где только что родилась надежда на будущее. Ее лицо, ее улыбка, ее слезы в моих объятиях всего пару дней назад — все это превратилось в пепел, в пыль, в этот оглушительный грохот обрушения.

Я потерял ее.

Снова. Навсегда. На этот раз по-настоящему. Не потому, что предал, а потому, что не успел. Не спас. Не защитил.

Страх, холодный и тошнотворный, сковал внутренности. Гнев, бессильный и яростный, заставил сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Картина мира поплыла. Отомстить Орсини? Уничтожить Варгасов? Какая разница, если ее нет? Если в этом аду нет ее смеха, ее упрямого взгляда, ее тепла?

Я не думал. Я действовал. На животном, примитивном инстинкте.

Я рванул с места. Прямо к пылающим руинам.

— Доменико! Нет! — это крикнула Джиа, ее голос был полон ужаса.

— Вернись! Там всё рухнет! — проревел Лука.

Я не обернулся. Я даже не услышал. Их голоса тонули в гуле крови в моих ушах. Позади оставался Ренато. Я мельком увидел его лицо. Он не звал меня назад. Он просто смотрел. И в его взгляде была та же агония, что и во мне.

Я вбежал в зону разрушения. Жар от огня бил в лицо, дым щипал глаза. Терминал Б был не просто разрушен. Он был исковеркан. Бетонные плиты висели под немыслимыми углами, арматура торчала, как сломанные кости гиганта. Огонь уже пожирал нижние этажи, ползучими языками лизая обломки, подбираясь выше.

Я нырнул в первый доступный проем. Внутри было хуже. Проходы были завалены, потолок угрожающе трещал. Пыль стояла такая, что видимость была всего несколько метров. Я кашлял, затягивая ворот свитера на лицо, и лез вверх. Не было лестниц. Были лишь груды обломков, по которым нужно было карабкаться.

— Кассандра! — я кричал ее имя, но мой хриплый голос терялся в треске огня и скрежете металла.

Я молился. Я, атеист, проживший всю жизнь, веря лишь в собственную силу и холодную сталь, молился всем богам, которых только мог придумать. Только бы жива. Только бы найти ее. Заберите все, что угодно. Только оставьте ее мне.

Часть перекрытия прямо передо мной с грохотом обрушилась вниз, едва не утянув меня за собой. Я отпрыгнул, прижавшись к горячей стене, и продолжил путь. Второй этаж. Третий. Каждый шаг был игрой со смертью. Пол под ногами мог в любой момент провалиться. Но я не чувствовал страха. Во мне была только одна цель.

Я вылез на то, что осталось от четвертого этажа. Здесь было чуть больше пространства. Плита перекрытия устояла, образовав нечто вроде наклонной платформы. Огонь уже добрался и сюда, лизая края, пожирая обломки мебели и проводки. Жар был невыносимым.

И тогда я увидел. Из-под груды бетонных плит и арматуры, у самого края этого импровизированного «островка», торчала рука. Неподвижная. Запыленная. Но я узнал бы ее из тысячи. Тонкие, изящные пальцы. Та самая рука, что всего несколько дней назад с такой нежностью лежала на моей щеке.

Сердце упало и замерло. Потом забилось с такой бешеной силой, что я почувствовал его в висках.

Я бросился вперед, не думая об опасности. Упал на колени рядом. Ее тело было почти полностью погребено под тяжелой плитой и грудой мелкого бетона. Видна была только рука, плечо и часть головы, повернутая лицом вниз. Она не двигалась.

Я начал раскапывать. Осторожно, но быстро. Я не мог просто дергать плиту — все могло рухнуть. Я работал руками, разгребая острые осколки, отбрасывая их. Пальцы быстро стерлись в кровь, но боль была где-то далеко. Я говорил с ней, не зная, слышит ли она.

— Держись, слышишь? Держись, Касс. Я здесь. Я с тобой. Я тебя достану.

Я подобрался к главной плите. Она лежала на ней наискосок, придавив ноги и часть торса. Под нее была подложена какая-то балка, принявшая на себя часть веса. Иначе... иначе бы от нее ничего не осталось. Я нашел точку опоры, уперся ногами и спиной в более устойчивый обломок и с напряжением всех мышц, с хриплым криком, сдвинул плиту. Всего на несколько сантиметров. Но этого хватило.

Я осторожно, боясь повредить ей позвоночник, вытащил ее из-под завала. Она была без сознания, лицо бледное, в ссадинах и пыли. На виске темнела страшная рана, из которой сочилась кровь. Я приложил пальцы к ее шее. Слабый, но отчетливый пульс. Она жива.

Слезы выступили на глазах, смешались с потом и пылью. Я не стал их смахивать. Осторожно, как драгоценность, я поднял ее на руки и перенес в самый безопасный, на мой взгляд, угол этажа — под массивный дверной проем, который чудом устоял, образовав нечто вроде каменного козырька.

Я опустился на пол, прислонившись спиной к уцелевшей стене, и уложил ее голову и плечи к себе на колени. Ее тело было неестественно легким и хрупким.

— Кассандра, — я тряс ее за плечо, стараясь не делать больно. — Касс, очнись. Послушай меня. Ты в безопасности. Я здесь.

Я достал из внутреннего кармана фляжку с водой, смочил уголок своего относительно чистого рукава и начал осторожно протирать ей лицо, смывая кровь и грязь. Я говорил без умолку, шептал ей все, что приходило в голову. О нашей прогулке. О снежках. О ее глупом, упрямом брате. О том, как она выглядела в том синем платье. 

Огонь приближался. Уже было слышно его яростное потрескивание. Жар становился нестерпимым. Дым густел. Нам нужно было выбираться отсюда. Но сначала она должна была очнуться. Я не мог нести ее без сознания по этому хрупкому аду — слишком велик был риск уронить, поранить ее еще сильнее.

— Проснись, моя любовь — прошептал я, прижимаясь лбом к ее виску, избегая раны. — Пожалуйста. Просто открой глаза.

И я продолжал молиться. Молиться тому, в кого никогда не верил. Чтобы она услышала. Чтобы у нас было еще немного времени. Чтобы огонь пощадил нас хотя бы на эти несколько минут.

Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с потом и сажей, капая на ее неподвижное лицо. Я продолжал говорить, шептать, молиться. Я обещал ей все на свете — отменить все войны, уехать куда-нибудь далеко, где нет ни Коста, ни Марчелли, ни Орсини. Лишь бы она услышала. Лишь бы отозвалась.

— Кассандра, пожалуйста, — мой голос сорвался на надрывный шепот. — Я не могу...я не могу снова тебя потерять. Не сейчас. Не когда мы только нашли друг друга.

Но ее веки не дрогнули. Дыхание оставалось ровным и пугающе поверхностным. Рана на виске медленно сочилась. Выбора не оставалось. Оставаться здесь значило сгореть заживо или быть погребенными под окончательно рухнувшими перекрытиями. Огонь уже пожирал противоположный конец этажа, жар становился невыносимым, дым ел глаза и легкие.

— Хорошо, — прошептал я, больше для себя. — Хорошо, моя любовь. Мы уходим.

Я снял свой пиджак, давно утративший презентабельный вид, и, порвав относительно чистую подкладку, аккуратно обмотал ею ее голову, защищая лицо и рану от дыма и падающей пыли. Потом, собрав все силы, которые еще оставались, я поднял ее на руки. Она безвольно обвилась вокруг меня, ее голова упала мне на плечо. Я прижал ее к себе так крепко, как только мог, стараясь при этом не причинить боли.

— Держись, — бросил я в пустоту и двинулся в обратный путь.

Спускаться с ношей на руках было в тысячу раз опаснее. Каждый шаг был авантюрой. Я не видел дороги под ногами, только чувствовал ногами зыбкость обломков. Дым слепил. Где-то впереди, на третьем этаже, с оглушительным грохотом рухнула и вспыхнула целая секция шкафов, преградив путь, по которому я спускался. Пришлось искать обход, карабкаться через груду раскаленного металла. Искры жгли одежду, я чувствовал, как огонь лижет мои брюки.

— Просто еще немного, — хрипел я, больше не ей, а себе. — Просто доберись.

Потолок над нами издал протяжный, угрожающий скрежет. Я инстинктивно пригнулся, прикрывая ее собой, и рванул вперед. Сзади рухнула балка, подняв тучу искр. Мы были уже на втором этаже. Сквозь дым я увидел просвет — тот самый проем, через который вбежал. Он был всего в двадцати шагах, но эти двадцать шагов казались бесконечностью.

Я побежал. Не думая, не глядя под ноги, только вперед, прижимая к груди самое дорогое, что у меня было. Выбежал на открытое пространство. Ноги подкосились, и я едва устоял, но не упал. Не мог упасть. Я понес ее дальше, прочь от адского жара, от грозящего обрушения.

Я увидел их. Они стояли там же, у машины. Лука сделал шаг навстречу. Джиа схватилась за грудь. Ренато...Ренато просто смотрел. Его лицо было серым, как пепел.

Я дошел до машины, и только тогда мои ноги подкосились окончательно. Я прислонился к бамперу, все еще держа Кассандру на руках, не в силах отпустить.

— Она жива, — прохрипел я, и это были самые важные слова в моей жизни. — Но без сознания. Ранена в голову.

Лука молча открыл заднюю дверь. Джиа, проворная, как всегда, бросилась расчищать место. Я осторожно, как хрустальную вазу, уложил Кассандру на заднее сиденье. Лука и Джиа молча заняли самые дальние, откидные сиденья в большом внедорожнике, оставив мне пространство. Я сел рядом с Кассандрой, положил ее голову себе на колени и, не обращая внимания на окружающих, снова начал гладить ее волосы, избегая раны. Мои окровавленные пальцы оставляли на ее темных волосах ржавые разводы.

Ренато рванул с места. Он молча вел машину, но его руки, вцепившиеся в руль, были белыми от напряжения. По его ссутулившейся спине было видно — он снова стал отцом, а не боссом.

— Спасибо, — вдруг резко сказал он, не оборачиваясь. Его голос прозвучал неестественно громко в оглушающей тишине салона.

Я ничего не ответил. Не за что было благодарить. Я сделал то, что должен был. Единственное, что имело смысл.

Мы неслись по ночному городу, нарушая все правила. Ренато связался с кем-то по рации, отдавая приказы тихим, холодным голосом, организуя встречу в больнице. Я не слушал. Я смотрел на ее лицо. На синяк, проступающий на скуле. На безжизненно опущенные ресницы.

Мы приехали в частную клинику, которая давно уже была на содержании у наших семей. У входа уже ждала реанимационная бригада с каталкой. Я снова подхватил Кассандру на руки и вынес ее из машины. Врачи бережно, но настойчиво переложили ее на каталку и повезли по длинному коридору, к дверям с надписью «Операционная».

Двери захлопнулись. Я остался стоять перед ними, чувствуя, как из меня уходят последние силы. Потом медленно опустился на стул в пустом коридоре. Через минуту рядом со мной сидели Лука, Джиа и Ренато.

Прошло полчаса. Час. Я уставился в белую стену напротив, не видя ничего. Внутри была пустота. Глубокая, зияющая.

— Идите, — наконец сказал я, не глядя на них. — Вам нужно отдохнуть. Я позвоню, как только что-то узнаю.

Джиа посмотрела на меня, потом на Луку. Лука кивнул. Они молча поднялись и ушли, их шаги затихли в коридоре. Ренато не двинулся с места. Он сидел, откинув голову на стену, и смотрел в потолок.

Еще час прошел в молчании. Потом он заговорил, не меняя позы.

— Я всегда боялся этого дня, — его голос был глухим. — Боялся, что один из моих детей не вернется. Но чтобы она...чтобы она пожертвовала собой ради других... — он замолча, сглотнув. — В этом ее суть. Ее проклятие. И ее благословение.

Я повернул голову и посмотрел на него. Он выглядел старым. По-настоящему старым.

— Она сильная, — сказал я, и слова показались мне жалкими. — Она выживет.

— Я знаю, — он покачал головой. — Но какой ценой? Я столько лет старался оградить ее от этого. А в итоге...она стала лучшим из нас. Лучшим солдатом. И это разрывает мне сердце.

— Мое тоже, — тихо признался я.

Мы снова замолчали. Двое мужчин, связанные многолетней враждой, а теперь — общей болью и общей надеждой. Все обиды, вся ненависть — все это сгорело в том огне, остался лишь пепел усталости и хрупкое понимание.

— Ты поступил как настоящий мужчина, Доменико, — снова заговорил Ренато. — Рискнул всем. Я...я не уверен, что смог бы заставить себя вернуться в тот ад.

— У вас не было выбора тогда, — сказал я, глядя прямо перед собой. — Семнадцать лет назад. Я...я не могу это простить. Еще нет. Слишком много крови между нами. Но...я понимаю.

Ренато медленно кивнул. — Мне не нужно прощение. Мне нужно, чтобы она жила. Чтобы вы оба...чтобы у вас был шанс. Тот шанс, которого не было у нас с Винченцо.

Он назвал имя моего отца. Второй раз. Без ненависти. Как факт. Как часть нашей общей, разорванной истории.

Я ничего не ответил. Просто сидел и смотрел на светящиеся буквы «Операционная». Часы пробили четыре утра. Где-то там, за этими дверями, решалась моя жизнь. Наша жизнь. И все, что я мог делать — это ждать. И верить. Врачам. В ее силу. В ту самую надежду, что она снова разожгла во мне. Самую опасную надежду в моей жизни.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)