Тень прошлого, Часть 71

Несколько дней после нашей прогулки пролетели в странном, зыбком спокойствии. Оно было обманчивым, как тонкий лед над черной, ледяной водой. Мы с Доменико обменивались краткими, деловыми сообщениями, обсуждая меры безопасности, но за сухими строчками сквозил невысказанный вопрос: «Что дальше?».

Ответ пришел раньше, чем я ожидала. Ранним утром мне позвонил Доменико. Его голос был лишен обычной холодной уверенности, в нем слышалась сталь, закаленная в решимости.

Доменико: Кассандра. Собирайся. Через два часа в кабинете у твоего отца. Привези Луку. Ждать больше нельзя.

Мое сердце упало. 

Кассандар: Что случилось?

Доменико: Джиа вышла на кое-что. Что-то большое. И нам нужен Ренато. Всем нужно услышать это одновременно.

Он не стал говорить больше и положил трубку. Я сидела на кровати, сжимая в руке телефон, пока он не стал горячим. Предстоящий разговор сулил быть самым тяжелым в моей жизни. Признаться отцу в моих чувствах к Доменико было одной перспективой. Но говорить о Витторио Скарано, о «третьем игроке», который, возможно, дергал за ниточки всю нашу войну — это было нечто иное. Это была прямая угроза его власти, его наследию.

Уговорить Луку поехать с собой оказалось проще, чем я думала. Когда я, запинаясь, сказала, что встреча будет у отца и там будут Доменико и Джиа, он долго смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул.

— Уже дошло до этого? До семейного совета с Марчелли в нашем доме? — он покачал головой, но в его глазах читалась не злость, а усталое принятие неизбежного. — Ладно. Поехали. Интересно, какой же сюрприз приготовила нам Джиа.

Кабинет отца всегда производил на меня гнетущее впечатление. Пахло старым деревом, дорогим кожаным и табаком, смешанным с запахом власти и тайн. Сегодня воздух в нем был особенно густым. Отец сидел за своим массивным письменным столом, его лицо было невозмутимым, но пальцы, лежавшие на столешнице, были слегка сжаты в кулаки.

Я и Лука заняли места на одном из диванов. Напротив, в строгих креслах, сидели Доменико и Джиа. Доменико был одет в свой обычный темный костюм, его поза была собранной, взгляд — острым, направленным на отца. Джиа, напротив, казалась собранной, но возбужденной, как гончая, учуявшая дичь. На ее коленях лежал тонкий планшет.

— Ренато, — начал Доменико без предисловий, его голос резал тишину, как нож. — Благодарю, что принял нас.

Отец кивнул, его взгляд скользнул по мне, потом вернулся к Доменико. 

— Ты сказал, вопрос не терпит отлагательств. Говори.

— Угроза, с которой мы столкнулись, оказалась серьезнее, чем мы думали, — Доменико посмотрел на меня, давая понять, что начинать придется мне. — Кассандра. Расскажи.

Все взгляды устремились на меня. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и начала. Я рассказала все. Про витрину свадебного салона. Про мужчину с иссиня-черными волосами и ледяными глазами. Про его слова — жуткие, пророческие, о белом платье и ковре из тел. Про его имя — Витторио Скарано.

Отец слушал, не проронив ни слова. Его лицо оставалось маской, но я видела, как сужаются его зрачки, когда я произнесла фамилию «Скарано». Лука присвистнул, услышав детали.

— Ты почему молчала? — резко спросил он, когда я закончила.

—  Потому что не хотела сеять панику без доказательств, — честно ответила я. — И потому что Доменико посоветовал не говорить, пока мы не узнаем больше.

Теперь все взгляды перешли на Джиа. Она положила планшет на стол, ее пальцы быстро заскользили по экрану.

— Витторио Скарано — это ширма, — заявила она, и в ее голосе звенел торжествующий металл. — Настоящее имя, под которым он действует в узких кругах — Витторе «Призрак» Орсини.

Лука выругался под нос. Орсини. Эта фамилия была легендой, причем легендой мрачной. Старая, могущественная сицилийская семья, чье влияние простиралось как тень через океан, но которая десятилетиями предпочитала оставаться невидимой.

— Он появился в Нью-Йорке девять месяцев назад, — продолжила Джиа. — Под видом инвестора в арт-рынок. И да, он контактировал с Варгасами. Не напрямую, конечно. Через подставных лиц. Но мне удалось...приобрести одну запись. — Она щелкнула по экрану, и из встроенных динамиков планшета раздались приглушенные, но четкие голоса. Узнаваемый хриплый бас — Виктор Варгас.

—...вы обещали, что они будут ослаблены. Что Марчелли и Коста уничтожат друг друга. А они теперь...они чуть ли не в одной постели!

И второй голос. Низкий, бархатный, с изысканным итальянским акцентом, который я узнала бы из тысяч. Витторио...Витторе.

— Терпение, Виктор. Всякому фейерверку нужен хороший запал. Я дал вам возможность устроить грандиозный спектакль в музее, но вы... упустили её. Нельзя торопить искусство. Коста и Марчелли — две краски на моей палитре. Их страсть, их ненависть — это всего лишь инструменты. Если они решили смешаться в неожиданный цвет...что ж, это тоже интересно. Это рождает новые возможности.

— Какие еще возможности?! Они сомкнули ряды! — почти кричал Варгас.

— Сомкнутые ряды легче разрушить одним точным ударом, чем поодиночке, — голос Орсини звучал спокойно, почти лениво. — Вы получите свой фейерверк, Варгас. Я люблю зрелища. Просто позвольте художнику творить. Ваша задача сейчас — затаиться и ждать моего сигнала. И помните...вы всего лишь кисть в моей руке. Не заставляйте меня менять инструмент.

Запись оборвалась. В кабинете повисла гробовая тишина. Даже Доменико, который, вероятно, уже слышал это, смотрел на планшет с ледяной ненавистью.

— Кисть в его руке, — прошептал Лука, и в его голосе было оскорбленное негодование. — Он считает нас всех...пешками.

— Он считает нас картиной, — мрачно поправил Доменико. — А себя — гениальным художником.

И тут мой отец, который все это время сидел недвижимо, вдруг поднял голову. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на Джиа, но взгляд его был пустым, устремленным куда-то вглубь себя.

— Джиа, — его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Эта запись...ты не нашла...ты не узнала, как звали...его отца?

Все перевели взгляд на отца. Его вопрос прозвучал так странно, так не к месту. Джиа, сбитая с толку, нахмурилась и снова посмотрела на свои записи.

— Да, конечно. Его отец — Алессандро Орсини. Умер около пятнадцати лет назад от...

— От остановки сердца, согласно официальному заключению — отец закончил за нее, и в его голосе прозвучала такая горькая, такая страшная усталость, что у меня похолодела кровь. Он медленно поднялся, подошел к столику с напитками и налил себе в бокал виски. Рука его не дрожала, но движения были механическими, как у заводной куклы.

Он обернулся к нам, держа в руке полный бокал. Его глаза, обычно такие пронзительные и властные, были полны боли, которую я видела в них впервые в жизни.

— Сидите — тихо сказал он. Мы замерли на своих местах, не в силах пошевелиться.

Отец отпил большой глоток виски, поморщился и поставил бокал на стол.

— Семнадцать лет — начал он, и его голос был низким, обращенным скорее к камину, чем к нам.  — Семнадцать лет назад Алессандро Орсини вошел в мою жизнь. Он был тогда тем, кем его сын является сейчас — теневым кукловодом. Сильнее нас всех, вместе взятых. Его семья держала ниточки пол-Сицилии, а теперь он решил распустить свои щупальца здесь.

Он сделал паузу, собираясь с силами.

— Он пришел ко мне с предложением, от которого нельзя было отказаться. Стать его... агентом влияния. Его правой рукой в Нью-Йорке. В обмен на покровительство и долю в моем бизнесе. Я отказался. Мы были нейтральны с Марчелли тогда. Не друзья, но и не враги. Конкуренция — да, но без крови. Я хотел строить свою империю, а не быть чьим-то вассалом.

Отец снова подошел к столу и выпил еще. Алкоголь, казалось, не расслаблял его, а лишь обострял боль воспоминаний.

— Орсини не принял отказа. Он начал давить. Сначала точечные удары по бизнесу. Потом...потом начались угрозы. Прямые. Против матери. Против Луки, которому было всего десять. Против тебя, Кассандра, ты была еще совсем малышкой.»

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Лука сидел, вцепившись в подлокотники кресла, его костяшки побелели.

— Он потребовал доказательств лояльности. Конкретного доказательства. Он приказал мне убрать Винченцо Марчелли.

В кабинете стало так тихо, что был слышен треск поленьев в камине. Доменико замер, его лицо стало абсолютно бесстрастным, что было страшнее любой ярости. Джиа смотрела на отца с широко открытыми глазами, в которых медленно угасала ненависть и рождалось недоумение.

— Я отказался. Сказал, что это значит развязать войну, которая погубит обе семьи. Алессандро рассмеялся. Он сказал: «Это и есть цель, Ренато. Без войны нет контроля. Вы будете вечно драться, а я буду вечно продавать вам оружие и диктовать условия». А потом он положил передо мной фотографию. Фотографию Луки и Кассандры, играющих в саду.

Голос отца дрогнул. Он отвернулся, смотря в пламя камина.

— Я пытался выиграть время. Предлагал деньги, союзы. Все, что угодно. Но он был непреклонен. «Или ты выполняешь приказ, и твои дети живут, или ты становишься мучеником, и я стираю твою фамилию с лица земли, начав с них». У меня не было выбора. Не было...

Он обернулся к Доменико и Джиа. В его глазах стояла мука, которую он носил в себе все эти годы.

— Я организовал убийство вашего отца. Зная, что вы возненавидите меня. Зная, что это положит начало войне, которой я так хотел избежать. Но эта война была по сценарию Орсини. Она отвлекала вас. Она не давала вам посмотреть в ту сторону, откуда дул настоящий ветер. И все эти годы...все эти годы я не мог сказать ни слова. Потому что если бы вы узнали, если бы вы пошли против него, он уничтожил бы вас. И моя семья тоже пала бы. Он напоминал мне об этом. Регулярно.

Отец медленно опустился в свое кресло, будто кости его внезапно утратили твердость. Он выглядел старым. Сломленным.

— Я принимал вашу ненависть, Доменико. Я носил ее как должное наказание. Потому что это была цена за жизнь моих детей. А теперь...теперь его сын вернулся. Чтобы закончить игру. И я понимаю...скрывать это больше нет смысла. Потому что он все равно пришел за нами всеми. И если мы не объединимся, он сотрет и Коста, и Марчелли, как он всегда и хотел.

В комнате воцарилась тишина, тяжелая и густая, как смола. Открытие, которое только что совершилось, перевернуло все с ног на голову. Враги оказались пешками в одной игре. Ненависть, питавшая нас годами, оказалась сфабрикованной, навязанной извне.

Я смотрела на Доменико. Его лицо было бледным. Он смотрел на моего отца, и в его глазах бушевала буря — шок, неверие, гнев, и...понимание? Он всю жизнь жил с мыслью, что Ренато Коста — чудовище, убившее его отца из жажды власти. А теперь оказалось, что этот человек был такой же марионеткой, как и мы все. И он нес это бремя в одиночку, чтобы защитить нас.

Лука первым нарушил молчание. Он встал и подошел к отцу, положив руку ему на плечо. Это был простой жест, но в нем была вся поддержка, на которую он был способен.

Джиа медленно выдохнула. 

— Значит...все это время...мы танцевали под дудку Орсини?

— Да, — прошептал отец. — Сначала отца, теперь сына. Витторе не просто хочет войны. Он хочет полного уничтожения и ассимиляции. Он видит в нас ресурс. Разругавшиеся семьи — идеальная мишень. Он стравил нас, как псов, и теперь, когда мы, возможно, начали находить общий язык, он видит в этом угрозу своему плану и хочет нас добить.

Доменико наконец пошевелился. Он поднял голову, и его взгляд был чистым и холодным, как лезвие. Вся прежняя неуверенность ушла. Теперь перед нами был не мститель, а стратег, увидевший истинную расстановку сил.

— Значит, так, — сказал он, и его голос звенел в тишине. — Война между нами закончена. Она была бессмысленна с самого начала. Теперь у нас один общий враг. Витторе Орсини.

Он посмотрел на моего отца, и в его взгляде не было прощения — для этого было еще рано, — но было признание. Признание жертвы. Признание общей цели.

— Ренато, — сказал Доменико. — Вы носили эту тайну все эти годы, чтобы защитить своих детей. Теперь...теперь мы защитим наши семьи вместе. От настоящего врага.

Отец кивнул, и в его глазах блеснула старая, знакомая решимость, которую я не видела в нем много лет. Бремя было сброшено. Цена оказалась ужасной, но правда наконец вышла наружу.

Война с Марчелли закончилась. Но самая страшная битва в нашей жизни была еще впереди. И впервые мы стояли на одной стороне баррикады.

Тяжесть откровения отца повисла в воздухе, но постепенно ее начала вытеснять новая, странная энергия — решимость. Враг, наконец, обрел не только имя, но и лицо, и историю. Мы перестали быть слепыми.

Мы просидели в кабинете еще час, возможно, больше. План рождался медленно, обдуманно. Доменико и мой отец, два полководца, всю жизнь смотревшие друг на друга через прицел, теперь склонились над одним столом. Это было сюрреалистично.

— Он любит метафоры. Художник, кукловод, — говорил Доменико, его пальцы выстукивали ритм по столешнице. — Значит, его и нужно поймать на его же эстетике. Он хочет спектакль? Он его получит.

— Он уверен в своем превосходстве, в том, что все нити у него в руках, — добавил отец. Его голос снова обрел твердость, теперь, когда тайна была раскрыта. — Мы должны дать ему эту уверенность. Пусть думает, что мы все еще воюем друг с другом. Это наше преимущество.

Лука предлагал силовые варианты, Джиа — цифровые ловушки и слежку. Я слушала, внося свои замечания, но большую часть времени просто наблюдала. Видела, как Доменико и отец находят общий язык, видят одну цель. Сердце сжималось от боли за них обоих и одновременно пело от надежды.

Когда основные контуры плана были намечены, отец неожиданно откинулся на спинку кресла и вздохнул. 

— На сегодня, думаю, достаточно. Голова идет кругом. — Он посмотрел на всех нас, и в его взгляде мелькнуло что-то старое, почти забытое — простая, человеческая усталость. — Останьтесь. Мама печет яблочный пирог. Будет невежливо с вашей стороны отказать пожилой женщине.

Предложение повисло в воздухе. Чаепитие. Семейный ужин. С Марчелли. Лука фыркнул, но кивнул, хотя было видно, что он это делает специально. Джиа улыбнулась той своей загадочной улыбкой. 

— Я никогда не отказываюсь от десерта.

Доменико молча кивнул, его взгляд был скрыт под опущенными веками.

Мы вышли из кабинета. Лука, Джиа и я пошли на кухню, чтобы помочь маме, а Доменико остался в гостиной, сказав, что ему нужно сделать звонок.

На кухне пахло корицей, яблоками и теплом. Мама суетилась у плиты, и когда мы вошли, ее лицо озарила улыбка.

Лука принялся накрывать на стол, а Джиа, к моему удивлению, легко вписалась в процесс, начав расставлять чашки и помогая маме с чайником. Я постояла минуту, глядя на эту невероятную картину — моя семья и Джиа Марчелли на одной кухне.

— Я вернусь — тихо сказала я и вышла из кухни.

Я искала его. Сердце подсказывало, где он. Я прошла через гостиную и вышла в стеклянную галерею, ведущую в зимний сад. И там, в конце, у огромного окна от пола до потолка, стоял он. Доменико. Спиной ко мне. Он не делал звонок. Он просто смотрел в ночь, на падающий за окном снег, застилающий огни нашего города. Его плечи были напряжены, а руки засунуты в карманы брюк. Он был одиноким силуэтом на фоне огромного, безразличного мира.

Мое сердце разрывалось от жалости и любви. Только что он узнал, что человек, которого он ненавидел всю свою сознательную жизнь, оказался такой же жертвой, как и он сам. Что его отец пал не в честной борьбе, а был хладнокровно устранен по приказу манипулятора. Весь его мир, вся система координат, построенная на мести, рухнула за один вечер.

Я подошла бесшумно, но он, должно быть, почувствовал мое присутствие. Он не обернулся. Я остановилась перед ним, заглядывая в его лицо. Оно было закрытым, но в глазах бушевала буря — боль, растерянность, гнев, направленный теперь в пустоту.

Я не сказала ни слова. Я просто подошла ближе и обняла его. Не страстно, не требуя, а мягко, по-дружески. Я прижалась щекой к его груди, ощущая жесткую ткань пиджака, и похлопала его по спине, как утешают ребенка. Я чувствовала, как его тело на мгновение окаменело, а затем дрогнуло.

И тогда он сломался. Не рыданиями, а тихим, беззвучным крахом обороны. Его руки высвободились из карманов и обвили меня. Он прижал меня к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Потом, не отпуская, он медленно опустился в стоящее рядом глубокое кресло, усадив меня к себе на колени, сверху, прижимая все крепче, как будто я был его единственным якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. Он уткнулся лицом в мои волосы, и его дыхание было горячим и прерывистым у моего виска.

Мы сидели так молча несколько минут. Я гладила его по спине, по шее, чувствуя, как напряжение понемногу покидает его могучие плечи.

— Я не знала, Доменико, — наконец прошептала я. — Я никогда бы не подумала...Я так сожалею, что все так вышло. Но...я понимаю его. На его месте...на месте отца...я бы сделала то же самое. Чтобы защитить Луку. Чтобы защитить... — Я замолчала, не решаясь сказать «тебя».

— Я знаю, — его голос прозвучал глухо, прямо в мои волосы. — Я знаю, Касс. Это самое ужасное. Что я его понимаю. И ненавидеть его теперь...не получается. Осталась только пустота.

Он замолчал, а потом добавил еще тише

— Спасибо. Что ты здесь.

Я держала его, цепляясь за него, как он цеплялся за меня. И в этой тишине, в этом тепле его объятий, ко мне подкралась моя собственная, старая, незаживающая рана. Тень, которую я носила в себе два года. Чувство вины, такое острое, что его больше было невозможно сдерживать.

Слезы подступили к глазам внезапно и предательски. Сначала тихие, а потом меня всю затрясло от рыданий. Я пыталась сдержаться, но не могла.

— Прости, — выдавила я сквозь слезы, прижимаясь лбом к его шее. — Прости меня, Доменико...

Он отстранился, чтобы посмотреть на мое лицо. Его собственные глаза были сухими, но полными боли. 

— О чем ты?

— О Маттео, — имя его брата обожгло мне губы. — Я...я убила его. Я застрелила твоего брата. И твой отец...твой отец, оказывается, не был монстром, а у моего...у моего была причина. Веская причина для всего. А у меня? У меня была только просьба отца. Я даже не спросила, зачем. Я просто...сделала это. Мне так противно. Мне так жаль.

Я рыдала, не в силах остановиться, говоря бессвязно и горько. 

— Как ты можешь меня трогать? Как ты можешь так держать меня? Тебе не противно? Я ведь...я убила твоего брата. Ты должен меня ненавидеть. Ты должен мстить...

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли отвращения или ненависти. Была только бесконечная, усталая грусть. Он одной рукой крепко держал меня за талию, а другой поднял, чтобы большим пальцем смахнуть мои слезы.

— Кассандра, слушай меня — его голос был тихим, но твердым. — То, что случилось с Маттео...это была война. Война, которую развязал не ты и не я. Ее развязал Орсини. Маттео был солдатом. Как и ты тогда. Как и я. Он был в нужном месте в ненужное время. И да, ты нажала на курок. Но пистолет в твои руки вложил не твой отец. Его вложил в них Алессандро Орсини

Он наклонился ближе, его лоб коснулся моего.

— Месть? — он горько усмехнулся. — Всю жизнь я жил ею. И она съела меня изнутри. Она привела меня к тому, что я предал тебя. И это была самая большая ошибка в моей жизни. Не пуля в плечо, не смерть отца или брата. А то, что я потерял тебя. Я не хочу больше мести, Касс. Ни к тебе, ни к твоему отцу. Я хочу...я хочу покончить с этим. С этой войной. Навсегда. И я хочу делать это с тобой.

Его слова омыли мою душу, как целительный дождь. Годы вины, тяжелым камнем лежавшей на сердце, не исчезли, но дали трещину. Сквозь нее пробился свет.

Я перестала плакать. Я смотрела в его темные, серьезные глаза и видела в них не ложь, не попытку утешить, а суровую, выстраданную правду.

— Я люблю тебя, — прошептала я, и в этот раз в этих словах не было ни капли сомнения. — И я тоже хочу покончить с этим. С тобой.

Он не сказал ничего в ответ. Он просто закрыл глаза, глубоко вздохнул, как человек, нашедший, наконец, воздух после долгого удушья, и поцеловал меня. Это был нежный, долгий поцелуй, полный прощения, понимания и обещания. Обещания будущего, которое мы, два солдата из враждующих кланов, украденные у чужой войны, попытаемся построить вместе.

Когда мы разомкнули губы, до нас донеслись приглушенные голоса и смех с кухни. Пахло яблочным пирогом. Реальность, сложная, опасная, но уже не безнадежная, возвращалась.

— Пойдем, — тихо сказал Доменико, все еще держа меня за руку. — Нас ждет чай. И пирог.

Я кивнула, смахнула последние следы слез и позволила ему поднять меня с его колен. Мы шли обратно, держась за руки, и впервые за долгие-долгие годы я чувствовала, что мы идем не навстречу новой битве, а домой.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)