Доменико. Исповедь в грохоте, Часть 69

Мир сузился до точки. До вкуса ее губ. Они были такими же, какими я помнил, — сладкими, с привкусом вишневой помады и горьковатой ноткой дорогого виски. Но сейчас в этом вкусе была и ярость, и отчаяние, и та самая боль, что вырвалась наружу с ее пьяными словами. Я целовал ее, и это было похоже на падение в пропасть, падение, которого я жаждал все эти два года.

Моя рука на ее затылке чувствовала шелковистость ее волос. Другая рука лежала на ее спине, на той самой обнаженной коже, что манила меня весь вечер. Бархат платья был прохладным, но кожа под ним — обжигающе горячей, живой, трепетной. Она дрожала под моими пальцами, и эта дрожь отзывалась во мне самом.

Я слышал ее сдавленный стон, чувствовал, как ее тело, сначала напряженное и сопротивляющееся, вдруг обмякло, сдалось, откликнулось. Ее руки вцепились в мой пиджак, притягивая меня ближе. В этот миг не было ни Коста, ни Марчелли. Не было мести, не было долга. Была только она. Женщина, которая свела меня с ума. Женщина, которую я не мог забыть.

И тогда я почувствовал тот самый маленький, дерзкий кусочек металла в ее губе, который сводил меня с ума все эти месяцы. Этот пирсинг был символом ее бунта, ее новой, опасной сущности, которая притягивала меня, как магнит. Я не смог удержаться. Я легонько, почти нежно, прикусил его кончик, почувствовав холодок металла на своих зубах.

Она вздрогнула, и ее губы разомкнулись в беззвучном крике. Этот жест был одновременно и обладанием, и признанием. Признанием в том, что каждая деталь в ней, даже самая маленькая, сводит меня с ума.

Но пора было остановиться. Слишком долго. Слишком опасно. Я оторвался от ее губ. У нас обоих перехватывало дыхание. Голова кружилась — от поцелуя, от алкоголя, от нахлынувших чувств, которые я так долго запирал в глубине. Ее глаза, огромные и темные, смотрели на меня в смятении. В них читался шок, гнев, но и то же самое непреодолимое влечение.

И я понял, что не могу больше молчать. Не могу продолжать эту игру. Ее пьяные, горькие слова пробили брешь в моей броне, и теперь все, что копилось годами, хлынуло наружу.

— Ты кричала, чего я хочу, — начал я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно для моих ушей. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности. От меня. От этого мира. От всего, что со мной связано.

Она смотрела на меня, не мигая, ее грудь вздымалась.

— Я был холоден, потому что боялся, Кассандра. Боялся, что мое присутствие в твоей жизни погубит тебя. Ты строила свой мир. Свой бизнес. Свою нормальность. А я...я — хаос. Я — смерть. И я видел, как ты меняешься. Как этот мир затягивает тебя обратно. Ты стала стрелять. Стала той, кого сама же ненавидела. И я чувствовал, что это моя вина. Если бы не я, не эта месть...ты бы не стала убийцей.

Слова давались мучительно трудно. Я никогда ни перед кем не открывался. Но глядя в ее глаза, я не мог лгать.

— И да, мне жаль. Мне жаль, что ты прошла через все это. Мне жаль, что я стал причиной твоих страданий.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, чтобы признаться в самом постыдном.

— И этот Алекс... — я вынул это имя, как занозу. — Я ревновал. Глупо, иррационально, но я ревновал. И да, где-то в глубине...мне даже жаль, что так получилось. Жаль, что я его покалечил. Я рад, что его сестра поправляется. Это не оправдывает меня. Ничто не оправдывает.

Я наклонился ближе, мои губы снова оказались у ее уха, и я зашептал, так, чтобы слышала только она, сквозь грохот музыки.

— И мне жаль за то предательство. За ту ночь. Ты была права. Я заслужил ту пулю, что ты выпустила мне в плечо. Я понял это тогда, когда лежал и истекал кровью, думая только о тебе. Я не заслуживаю твоего прощения. И я пойму, если ты сейчас развернешься и уйдешь. Или если снова достанешь пистолет и выстрелишь. Потому что я... — я замолчал, и все внутри меня дрожало от этого признания, — ...я люблю тебя, Кассандра. Все это время. С той самой первой ночи. И это самая большая и самая опасная слабость в моей жизни.

Я откинулся назад, чтобы видеть ее лицо. Моя рука сама потянулась к ее щеке. Я провел большим пальцем по ее коже, смахивая следы слез, которых она, возможно, даже не чувствовала. В этот момент я был полностью обнажен перед ней. Без масок, без брони, без ледяной стены. Просто мужчина, признающийся в своих чувствах женщине, которая имела все причины его ненавидеть.

Я видел, как менялось выражение ее лица. Сначала шок от моих слов. Потом боль, когда я говорил о ее превращении в солдата. Затем удивление, когда я упомянул Алекса и свою ревность. И наконец, когда я прошептал свои извинения и признание, в ее глазах что-то надломилось. Гнев и обида постепенно таяли, сменяясь чем-то более сложным — пониманием? Состраданием?

Она долго смотрела на меня, ее дыхание постепенно выравнивалось. Шум клуба, крики, музыка — все это было где-то далеко. Мы стояли в своем собственном, хрупком мире.

Она медленно подняла руку и положила свою ладонь поверх моей, что лежала у нее на щеке. Ее пальцы были холодными.

— Ты идиот, Доменико Марчелли, — прошептала она, и в ее голосе не было больше ярости. Была лишь усталая, горькая нежность. — Самый большой идиот на свете.

Она сделала паузу, глотая воздух.

— Ты думал, что, оттолкнув меня, убережешь? Ты только сделал хуже. Ты заставил меня чувствовать себя одинокой в этом аду. И да, я стреляла. И да, я стала убийцей. Но это мой выбор. Моя семья. Мой долг. И ты не имеешь права брать на себя вину за мой путь.

Ее пальцы сжали мои.

— А что касается той пули... — она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была вся та же страсть, что и в поцелуе, — ...я не жалею о ней. Потому что она напомнила тебе, что я не просто твоя «слабость». Я — твой враг. И твой... — она замолчала, подбирая слово, — ...твоя проклятая любовь. Как и ты — моя.

Она потянула мою руку от своей щеки, но не отпустила ее, а просто опустила, держа в своей.

— Твое «прости» я слышу. Но прощать тебя я не буду. Потому что ты сломал меня тогда. И то, что ты сломал и себя самого...это не оправдание.

Она посмотрела на наши сплетенные руки, потом снова на меня.

— Но твою...любовь, — она произнесла это слово с трудом, как будто пробуя его на вкус, — я принимаю. Потому что, черт возьми, я тоже люблю тебя. Все это время. И это самая большая и самая опасная глупость в моей жизни.

Мы стояли, держась за руки, среди ревущего праздника, два врага, признавшиеся друг другу в самых запретных чувствах. Война не закончилась. Долг никуда не делся. Но в этот миг, в грохоте «Обсидиана», мы нашли свое собственное, хрупкое и безумное перемирие. И я понимал, что ничего уже не будет прежним.

Ее слова прозвучали как приговор и как освобождение одновременно. Они не решали ничего, но меняли все. Мы стояли, держась за руки, и мир вокруг, казалось, замер в ожидании.

Она первой нарушила молчание, ее голос стал более собранным, деловым, хотя пальцы все еще дрожали в моей руке.

— Но это не значит, что все теперь просто, Доменико. Ничего не стало проще.

— Я знаю, — тихо ответил я.

— Для начала, — она выдохнула, — нам нужно закончить эту войну. С Варгасами. Мы не можем строить даже призрачные планы, пока они висят над нами.

— Согласен, — я кивнул. Это было очевидно. Наша личная война должна была отойти на второй план перед лицом общей угрозы.

— И...я хочу, чтобы мы могли иногда просто гулять. Как обычные люди. Говорить ни о чем. Без масок. Без оружия. Хотя бы на час.

Мысль показалась мне одновременно пугающей и невероятно притягательной. Просто гулять. С ней.

— Я бы хотел этого, — признался я.

— Но пока не встречаться, — она посмотрела на меня прямо, и в ее глазах я увидел ту самую силу, что заставила ее построить свой бизнес вопреки воле отца. — Я не могу просто перевернуть страницу. Мне нужно время. И мне нужно поговорить с отцом. Как ни крути, он мой отец. И ему это важно. Так же, как и мне.

Представить этот разговор с Ренато Коста было все равно что представить собственное расчленение. Но я понимал ее. Она была верна своей семье, как и я своей.

— И, судя по тому, как твоя сестра смеялась с моим братом, — она кивнула в сторону танцпола, где Лука и Джиа все еще о чем-то оживленно беседовали, — нам, возможно, придется обсуждать это вчетвером.

Я фыркнул. Мысль о том, что Лука Коста и Джиа...это было почти так же сюрреалистично, как и мы с Кассандрой.

— Кажется, война принимает странные обороты, — сухо заметил я.

Она слабо улыбнулась.

— Да. Но я не прощаю тебя, Доменико. Помни это. Ты сломал что-то во мне тогда. И это нужно время, чтобы зажить. Но... — она сжала мою руку, — ...я люблю тебя. И я готова посмотреть, что из этого выйдет.

Она отпустила мою руку.

— Давай сегодня на этом закончим. Встретимся через пару дней. Обсудим все с холодной головой. А пока... — она обвела взглядом шумный клуб, — ...пойдем праздновать Новый год. Как положено. Каждый в своей компании.

Это было мудро. Слишком много эмоций за один вечер. Слишком много рисков.

— Через два дня, — согласился я. — Я напишу тебе.

И прежде чем она успела уйти, я снова наклонился и поцеловал ее. Уже не яростно, не в отчаянии, а мягко, почти нежно. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-прощание. Поцелуй, в котором была вся надежда и вся боль нашего невозможного будущего. Она ответила мне, коротко, но искренне.

Когда я отстранился, я легонько щелкнул ее по носу.

— Иди, — тихо сказал я. — Пока твой брат не решил, что я снова делаю тебе больно.

Она покачала головой с какой-то смесью нежности и раздражения, развернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как на губах горит след ее помады.

Я повернулся и направился к своему столику, где уже собрались Лео, пара других капо и Риккардо. Едва я подошел, как один из них, молодой и глуповатый Джованни, захихикал.

— Босс, а у тебя... — он показал пальцем на свой рот. — Весь в чем-то красном. Похоже, мисс Коста оставила тебе сувенир.

Остальные засмеялись. Я смахнул тыльной стороной ладони остатки помады с губ, стараясь сохранять невозмутимость.

— Заткнись, Джованни, — буркнул я беззлобно. — Лучше расскажи, что нового по Варгасам.

Разговор перешел на дела, но я почти не слышал, что говорят. Все мое существо было еще там, у бара, с ней. Через некоторое время остальные отошли к танцполу или к другим знакомым, и за столом остались только я и Риккардо.

Он молча налил мне виски и протянул бокал. Его каменное лицо было непроницаемым, но в глазах я видел понимание. Рик знал. Он был единственным, кому я тогда, после той ночи, в пьяном угаре, пробормотал что-то о девушке с глазами цвета темного дуба и о том, что я, кажется, совершил самую большую ошибку в своей жизни.

— Ну что, — он отхлебнул свой виски. — Помирились?

Я посмотрел на него. С Риком я мог быть откровенен. Настолько, насколько это вообще было возможно для меня.

— Не совсем, — ответил я, делая глоток. Огонь распространился по груди, но не мог затмить жар ее прикосновений. — Скорее...заключили перемирие. С условиями.

Рик хмыкнул.

— Догадываюсь. Долго пришлось уговаривать? Судя по твоему лицу, она не сразу согласилась на переговоры.

— Она поставила условия, — сказал я, глядя на золотистую жидкость в бокале. — Прекратить войну с Варгасами. Гулять иногда. И...подождать. Она хочет поговорить с отцом.

Рик свистнул, низко и почтительно.

— С Ренато? Смелая девчонка. Готов держать за тебя пари, что этот разговор будет веселее, чем штурм штаб-квартиры Варгасов.

— Не сомневаюсь, — я мрачно усмехнулся. — И она сказала, что не прощает меня. Но... — я замолчал, все еще не веря в то, что произнес это вслух, — ...но сказала, что любит. Все это время.

Риккардо внимательно посмотрел на меня. Его взгляд был серьезным.

— Ну что ж, — произнес он наконец. — Тогда, может, и правда есть смысл подождать. Почистить тут все завалы. А там...посмотрим. Любовь — штука опасная. Но иногда она стоит того, чтобы рискнуть. Даже для таких, как мы.

Он поднял свой бокал. Я молча чокнулся с ним. Его слова не решали проблем. Они не убирали боль прошлого и не гарантировали счастливого будущего. Но в них была простая, солдатская правда. Иногда нужно просто сделать шаг и посмотреть, что будет. И впервые за долгие годы я чувствовал, что готов на этот шаг. Ради нее. Ради нас. Какой бы безумной эта идея ни была.

Шум клуба начал давить на виски. Эмоциональная встряска, алкоголь и оглушительная музыка сделали свое дело — мне нужно было уйти. Оставаться здесь, видеть ее, зная, что мы решили сделать паузу, было бы пыткой.

Перед тем как уйти, я отыскал взглядом Луку. Он стоял с парой своих приятелей, но его поза была более расслабленной, чем обычно. Я поймал его взгляд и коротким движением головы подозвал его в сторону. Он что-то сказал своим друзьям и направился ко мне.

Мы отошли в относительно тихий угол, подальше от танцпола.

— Уезжаю, — сказал я без предисловий. — Последи за Касссандрой, хорошо? Убедись, что она доберется до дома в порядке. Она...выпила.

Лука изучающе посмотрел на меня. В его глазах не было прежней ненависти. Было понимание, смешанное с долей черного юмора.

— Думаешь, я позволю чему-то случиться с моей сестрой? — он хмыкнул. — Конечно, прослежу. Отвезу сам, если понадобится.

Он помолчал, а затем добавил, и в его голосе прозвучала та же странная, новая нота товарищества, что и раньше:

— И за своей сестрой не волнуйся. Джиа...с ней все будет в порядке. Я прослежу.

Это было неожиданно. И значимо. Мы, два врага, доверяли друг другу самое ценное — безопасность наших сестер. Я кивнул.

— Спасибо.

Мы пожали друг другу руки. Крепко, по-мужски. И на мгновение на его лице мелькнула та же ухмылка, что и у меня. Абсурдность ситуации была настолько оглушительной, что ее можно было только принять.

Перед тем как выйти, я бросил последний взгляд через зал. Кассандра стояла с той итальянкой, Алессандрой. Она о чем-то говорила, жестикулируя, и смеялась — тот самый легкий, свободный смех. Вид ее, счастливой и беззаботной, хоть и ненадолго, вызвал в моей груди странное, теплое и одновременно щемящее чувство. Я хотел быть рядом. Хотел быть причиной этого смеха. Но сегодня эта привилегия была не моей.

Я развернулся и вышел на холодную улицу. Снег все еще падал. Я сел в машину, где меня ждал водитель.

— Домой, — коротко бросил я, откидываясь на сиденье.

Пентхаус встретил меня гробовой тишиной. Я скинул пиджак, расстегнул рубашку и прошел в душ. Ледяные струи воды смыли с кожи запах клуба, сигарет и ее духов. Но они не смогли смыть память о ее прикосновениях, о вкусе ее губ.

Я лег на кровать, натянув на себя простыни. Комната была погружена в темноту, лишь отблески городских огней мерцали на потолке. Я закрыл глаза, но под веками тут же всплыло ее лицо — испуганное, яростное, страстное.

Тогда я потянулся к телефону, лежавшему на тумбочке. Я снял черный кожаный чехол и провел пальцем по его внутренней стороне. Там, приклеенная скотчем, лежала маленькая, чуть потрепанная фотография.

Кассандра. Ее волосы тогда были длинными, они мягкими волнами спадали на плечи. Никакого пирсинга. Она сидела на подоконнике в гостиной, в ее собственной квартире, куда она пригласила меня на ужин под предлогом «одной скучно». Солнечный свет падал на ее лицо, и она смотрела на меня с той стороны объектива — нежно, с легкой неуверенностью и счастливой улыбкой, которую пыталась скрыть. Ей эта фотография не нравилась. Она говорила, что выглядит на ней слишком мягкой, слишком открытой. А я на следующий же день распечатал ее в самом маленьком формате и спрятал под чехол. Как талисман. Как напоминание о том, что было. О том, что могло бы быть.

Позже я распечатал еще несколько. Одна, такая же маленькая, лежала в машине, в бардачке. Будто икона, будто она была рядом и шептала: «Не гони так, дурак». Другая, побольше, хранилась в запертом ящике моего рабочего стола в кабинете. Я доставал ее в самые тяжелые дни, когда ненависть и жажда мести грозили поглотить меня целиком. Она была моим секретом. Моей самой большой слабостью и моим самым большим утешением. И еще одна в портмоне...

Я провел большим пальцем по ее изображению, по этому застывшему моменту безмятежности, которого больше не существовало. Затем я аккуратно надел чехол на телефон.

Повернувшись на бок, я уставился в темноту. Перед глазами снова стоял ее взгляд, когда она сказала: «Я тоже люблю тебя». И снова вспоминался тот поцелуй — яростный, отчаянный, полный всей боли и всей надежды, что были между нами.

Впервые за долгие годы я засыпал не с мыслями о мести или о долге. Я засыпал с мыслями о ней. О ее губах. О ее смехе. О том хрупком, невозможном будущем, которое мы, два врага, только что решили попытаться построить. И на губах у меня, против моей воли, блуждала та самая улыбка, что была на той старой фотографии. Улыбка надежды. Самой опасной надежды в моей жизни.

(тгк https://t.me/nayacrowe.)