Часть вторая

/ИВЫ/

Галина встретила их уже возле самого дома. Она коротко и сухо обняла дочь и деловито перехватила её пакет, стаскивая его с коляски.

-Здравствуй, Галина. - Бодро ковыляя, сказала старушка.

-Так виделись уже сегодня, баб Мань. - Галина скосила взгляд на женщину, одетую в длинную тёмно-зелёную юбку и свободную чёрную блузу в цветочек. Сверху она всегда носила пушистую шерстяную жилетку какого-то болотного цвета, видимо, из-за старчески нарушенного кровоснабжения. Пахло от неё совсем не так, как обычно ожидаешь от столь пожилых людей. Баба Маня оставляла за собой шлейф, напитанный какими-то травами, чётче всего слышались полынь, шалфей и календула. Что, в прочем, не удивительно: старушка верила в целебную силу растений и частенько ими лечилась от всего на свете. Галина поначалу над ней посмеивалась, но вот уже сколько лет бабулька бегает бодрее, чем можно себе представить, зная её возраст. Может, все эти её отвары и правда работают, кто знает?

-Виделись то виделись, да когда оно было? Сегодня утром иль в прошлой жизни, кто разберёт? - Лукаво улыбнулась баб Маня. - А здравствоваться всегда нужно!

-Ладно уж тебе, - протянула женщина, махнув рукой. - На чай зайдешь?

-ВечОром загляну, попозже, мне козу надо успеть сдоить и гусей загнать, свиням еды накидать. Словом, туда-сюда, курям водички, и приду. - Галина кивнула.

-Может с вами сходить? Помочь чем? - Спросила на автомате Рина и почти сразу же пожалела о своих словах: мать зыркнула на неё так, что молнии из глаз полетели. Оставалось надеяться лишь на то, что она не устроит сцену прямо на улице, побоявшись соседского осуждения.

-Тююю, милочка, ты за меня не волнуйся! - Баба Маня, почуявшая к чему идёт дело, не промедлила с ответом. - Я ещё, шо тот огурец! - Она подняла руку, согнутую в локте, а второй рукой стиснула свой старческий дряхлый бицепс, демонстрируя всем, по её мнению, свои выдающиеся силы. - Я мигом управлюсь, ты иди, сумки разбери, да с бабушкой поприветствуйся, вместе на стол накроете. - Она неодобрительно взглянула на Галину, та поджала губы, но дочери ничего не сказала. - К чаю ничего не готовьте, я пирога принесу.

-Земляничного? - Спросила довольная Рина. Об этом пироге на песочном тесте со сладкими ягодами земляники в деревне знали все - нет на свете ничего аппетитнее. Даже Галина, казалось, мечтательно подумала о том пироге, и глаза её на секунду сделались тёплыми, как раньше.

-А то как же? - Посмеялась баба Маня, и почесав поясницу, сделала шаг в сторону своего дома дальше по улице, забирая у Рины свои пожитки.

-В восемь приходи, - сказала Галина, - будем ждать, - и взглядом, уже снова колючим, указала дочери на зелёную калитку, от которой из-за многочисленных перекрашиваний откалупывались твёрдые кусочки краски. Рина перекинула руку на ту сторону рассохшейся двери, нащупала проволочку и потянула вверх. Замочек калитки скрипнул, и дверь поддалась. В окошке, выходившем на полисадник, напротив которого стояли Галя и баба Маня, появилось похудевшее лицо бабушки. Она махнула рукой старой подруге, та помахала в ответ, ещё раз подмигнула Рине и бодро заковыляла дальше.

-Входи давай, чего застряла на пороге? - Мать резво пробежала мимо, деловито размахивая пакетом. Рина в последний раз оглянулась на бабу Маню, махнувшую ей на прощанье, и заперла за собой калитку. «Разговор будет тяжёлым», - подумала она.

Двери дома распахнулись и на порог, хромая и придерживаясь за стену, вышла бабушка Муся. Её круглые и большие, как у совы, глаза выглядели заспанными, но под ними залегли глубокие тени, из-за чего взгляд казался мрачным и отчуждённым, лицо ещё более худым, а крупный нос с горбинкой выглядел теперь каким-то чужим, как будто его слепил из пластилина какой-то неумелый ребёнок и, как мог, попытался налепить на фарфоровую куклу.

Галина нахмурила густые брови.

-Говорила тебе, не вставай. Сил у тебя нет ещё. Иди ложись, ма. - Глаза у обеих женщин были карими, жгучими, тёмными - подарок от предков с горячей и взбалмошной южной кровью. Но если бабушка смотрела на Рину нежно, хоть и устало, то Галина, напротив, колко и, как будто, постоянно обиженно. Рина догадывалась, почему. У неё не было таких густых бровей, не было горбинки на носу, волосы были светлыми, а глаза были не карими, а скорее серыми со светло-коричневой окантовкой у зрачка. Она внешне гораздо сильнее походила на своего отца, нежели на мать. Галина видела это, видела своего мужа в чертах лица дочери, и не могла простить ей такого сходства. Конечно, это было неосознанно, просто дикое, заунывное отчаяние матери от потери переросло в горькую и пылкую обиду на усопшего Гришу. Она злилась на него, обижалась за то, что оставил её одну с ребёнком, что взвалил на её плечи небывалый груз ответственности и неутихающую боль одиночества, за то, что он, уйдя из этого мира, забрал всю радость с собой, забрал всё хорошее, всё яркое, что наполняло жизнь её смыслом. Осталась только череда потерь и разочарований, разочарований и потерь.

Рина понимала это, чувствовала. Ей было жаль свою мать, она хотела помочь, искренне, по-дочернему любяще. Но та отвергала все её попытки вмешаться в это буйное проживание горя и не позволяла записать себя к специалисту. В прошедшем учебном году Рина брала себе факультатив по психологии (потому что, как объяснял ей научный руководитель, каждый уважающий себя маркетолог должен знать и понимать потребителя, а ещё лучше - тонко воздействовать на его психику и подсознание, тогда результат будет ошеломительным!), и в ходе курса им давали некие общие основы и принципы психологии человека. Рина в предмете преуспевала, проявляя жадный интерес до знаний, и легко нашла общий язык с преподававшей дисциплину спокойной и вызывающей доверия женщиной. Та была практикующим психологом, и Рина быстро договорилась с ней о личной консультации. Именно она и помогла девушке разобраться в корне происходящего, так обида на мать сменилась искренним желанием ей помочь. Но какой бы замечательной ни была эта женщина, ни один её совет с Галиной не сработал. Мать была настолько закрыта в своём внутреннем мире, что любые попытки обсудить это воспринимались в штыки: она никому не позволяла лезть ей в душу, даже себе самой. Рина понимала, что мать отгоревала не всё, что жизненные обстоятельства вынудили её сжать все негативные эмоции, словно архив на компьютере, и запрятать их поглубже, закрыть на замок и обмотать колючей проволокой, похоронить в самой себе. Но эта взрывная смесь жгла её изнутри, была скрытой, уничтожающей, как пожар на торфяниках, и разъедала её день ото дня. Девушка знала - если её мать на взводе, то достаточно малейшей искры, чтобы этот внутренний вулкан вспыхнул.

-Чего стоишь, мнëшься под забором? - Искра. - Вцепилась в свой ноутбук. - Огонёк. - Помоги бабушке! Не видишь? Ей тяжело стоять! - Пожар...

Рина, отбросив липкое и тянущее нежелание находиться именно здесь и именно сейчас, сковывавшее её тело до этой минуты, расправила плечи, поджала губы и резво вбежала по крыльцу в распахнутые сени. Легко, невесомо чмокнула бабушку в её тёплую морщинистую щеку, казавшуюся такой хрупкой, что страшно было прикоснуться. Она знала, что бабушка долго болела бронхитом, даже лежала в больнице в соседнем посёлке, и теперь тяжело восстанавливалась. Врачи сказали, что ей потребуется много времени прежде, чем она полностью придёт в себя. Худую и сморщенную фигурку то и дело пробивали сдерживаемые порывы кашля. Особенно это мешало по ночам - в горизонтальном положении лёгкие словно сжимались, даже под тяжестью такой хрупкой груди, и то дело рвались вырваться наружу. Рина слышала этот кашель однажды, разговаривая с матерью по телефону. Звучало это просто ужасно, она подумала тогда, что невозможно так сильно кашлять просто так, без какой-то серьёзной болезни, испугалась, что лёгкие бабушки или трахея не выдержат и порвутся от такого грохота, лопнут, как воздушный шарик.

-Мариночка, маргаритка моя! - несмотря на усталый и откровенно печальный вид, голос Муси был на удивление бодр и всё так же полон тепла и любви. Она резко вздохнула от нахлынувших чувств и тут же закашлялась. - Внученька моя, как я скучала! - Сказала она, восстановив дыхание. - Три месяца тебя дома не было, даже на майские не заглянула! - В голосе не было и следа осуждения. Она протянула свои худые руки к девушке, обняла её ласково, любяще, и Рине стало стыдно из-за своего нежелания находиться дома. Как она могла почувствовать это, хотеть скрыться, убежать отсюда, когда здесь была её любящая бабушка, такая нежная и родная, пахнущая козьим молоком, мëдом и яблоками? Ну подумаешь, мать сегодня не в духе, как будто в первый раз... Она свободной рукой обхватила старушку за талию и мягко повела её внутрь дома, в сторону её спальни.

-Прости, бабуль, было столько дедлайнов... В смысле... - Она прикусила губу, думая, как сформулировать так, чтобы бабушка Муся точно её поняла. - В общем, мне нужно было подготовить очень много докладов и других работ к зачётной неделе. Я очень хотела приехать, но времени совсем не хватало. - Они прошли через кухню, в которой шкворчали сковородки и подпрыгивали крышки кастрюль. Вкусно пахло борщом. Бабушка Муся улыбнулась и похлопала её по плечу:

-Ничего-ничего, внученька, ученье - свет, а неученье - тьма. Тяжело в учёбе, легко в бою! - Бабушка, как и всегда, сыпала поговорками и лозунгами со времён, о которых внучка могла только читать. Они всегда врезались в память так, что Рина неосознанно переняла себе эту привычку и тоже часто скандировала их в разных жизненных ситуациях, вызывая лёгкое недоумение своих одногруппников, смотревших на неё как на музейный экспонат. Иногда ей казалось, что она и в остальном ведёт себя, как пенсионерка, что её запала хватило только на юношеский протест и переезд из села, и эта мысль ей не нравилась, ведь её жизнь только начиналась, а она уже как будто была погружена в формалиновую старость, желая чаще бывать в уединении и покое. А все эти пенсионерские цитатки, будто, отодвигали её еще дальше от своего поколения, а потому иногда раздражали её. Но не сейчас. Из уст бабушки Муси все эти лозунги действительно звучали ободрительно и мотивационно.

-Точно, бабуль! - Она помогла Мусе присесть на её старую кровать, скрипевшую пружинами. - Ты пока приляг, вот, на подушечки, я тебе их сейчас поправлю, чтобы ты была как бы полусидя. Вот так, можешь теперь облокотиться.

Маруся медленно опустилась спиной на подушки, Рина заметила, как грудь её снова рванулась, но бабушка сдержала подступивший порыв, что-то захрипело и забулькало у неё внутри. Рина мысленно ужаснулась, сердце сжалось от страха. Мысли о том, что бабушке может стать хуже, то и дело преследовали её. Хоть врачи и говорили, что это нормально и так ещё будет несколько месяцев, поверить в это и спокойно принять было крайне сложно. Казалось, что прогресса нет и не будет. Марина сжала кулаки: «Нет, нет! Ерунда это всё! Всё будет в порядке. Врачи сказали, что всё будет хорошо. Она выздоровеет!».

Быстро обменявшись с бабушкой последними новостями и кинув телефон на зарядку, она выпорхнула в кухню, сделала огонь меньше под шипящей сковородой, а оттуда в прихожку, где уже копошилась мать, вывалив из пакета Рины привезённые ею зимние вещи и распределяя их на чёрное, белое и цветное.

-Ты можешь не волноваться, я их постирала. В общаге есть прачечная.

-Ага, знаю я эти ваши общественные постирочные. - Она обтерла пот со лба рукой и потуже затянула резинку на милированных волосах. Из-за включенной плиты и готовящихся блюд в этой части дома было жарко. - Не хватало мне ещё всякую заразу от малолеток собирать и в дом тащить. Я всё перестираю. - Рина просто кивнула и присела рядом на корточки. Мать не всегда такая заведенная - просто уже завтра пятнадцать лет, как отца не стало. Это очень тяжелый день для неё. Соседи придут помянуть, все будут вспоминать его, рассказывать, каким он был добрым и весёлым, как будто она сама этого не знает. И завтра, уже совсем скоро, её грудь снова зажмут тиски, когда они все пойдут на кладбище. Она уже не плакала у надгробия, только глухо вздыхала, глядя на лицо отца, улыбавшееся с гранитной плиты. Иногда она смотрела так грустно, что у Марины сердце готово было разорваться, а иногда так зло, что ей становилось страшно. Если бы только отец был тут, если бы Рина могла увидеться с ним хоть на денёчек, да хоть на полчасика, он бы обязательно сказал ей, научил, как найти ключик к сердцу матери, как её спасти. Но он не появлялся, не приходил ни во снах, ни в видениях. Баба Маня рассказывала, что иногда мёртвые навещают живых. Но он ни разу не навестил их. Возможно, за это Рине и самой было немного обидно. Она отвернулась.

-Коз надо забрать? - спросила она, заканчивая помогать маме с вещами.

-Конечно надо, время уже, - она постучала пальцем себе по руке так, будто бы там были часы, - скоро на стол накрывать. И лука надери свежего с укропом, можешь редиски дёрнуть, остальное всё есть.

Рина подскочила, напялила на ноги черные от земли носки и впрыгнула в свои древние кроссовки, годные лишь на то, чтобы коз пасти, да по деревенскому навозу шлёпать. На выходе из сеней, привалившись к дверному косяку, стоял тонкий длинный прутик, которым женщины обычно погоняли рогатых, чтобы те не разбредались далеко и не общипывали огород, пока идут мимо. Она накинула олимпийку, чтобы комары не доставали, схватила прут и двинулась в сторону луга - за огород, за яблоневый сад, через короткую лесопосадку и по тропинке чуть левее, чтобы уйти подальше от дороги - козы иногда срываются с привязи, не хотелось бы, чтобы они угодили кому-нибудь под колёса.

Она шла, осматривая изменения, которые произошли тут за последнее время: мать посадила два новых куста малины - какой-то новый сорт с супер-большими ягодами, пересадила пионы - розовый с белым (Сара Бернар) в палисадник, а кремовые (Саммер Глоу) к дому, ближе к окнам бабушки, чтобы она могла любоваться ими, не вставая с кровати (это были её любимые цветы). Вишняк стоял грустный и понурый, майские морозы в этом году побили все цветы и завязи, урожая ждать не приходится. Видно, в погребе дяди Серёжи не будет вишнёвки с наклейкой «2024». В прочем, это не беда. Он никогда не оставляет себя без запасов - тем погребом можно полстраны опоить.

Грядки сменили своё расположение, мать продолжала севооборот, начатый ещё дедом перед самым его уходом, десять лет назад. Иногда земле давали отдохнуть, но это бывало редко. Огородом и козами, гусями и курочками их семья кормилась, а в прошлом году удалось купить телёнка, на которого долго копили. Мать не работала, т.к. вела всё хозяйство. Если бы не она, то кто бы работал в поле, полол огород, доил коз, делал сыр, забивал кур, ухаживал за садом и за цветами? Одной было тяжело, Рина понимала это, поэтому чувствовала иногда свою вину за выбранный путь. «Но кто ж знал, что бабушка заболеет!», - тут же оправдывалась она. Но это было лукавство. Она знала, она должна была знать, что такое случается. Как никто другой должна была понимать, что иногда люди исчезают так быстро... Но она не хотела об этом думать, не хотела оставаться в этом...колхозе!... в этой дыре. Она мечтала выбраться отсюда с 12 лет. Она хотела модную, современную профессию, с которой сможет легко устроиться на работу в городе. С которой не надо будет вставать в 5 утра, чтобы всё успеть, доить коз до боли в руках, жариться в поле до волдырей на ушах. Дед всегда говорил, что она умная и сообразительная, что она заслуживает большего. Что весь мир открыт перед ней и она должна (нет, просто обязана!) его посмотреть. Дед в молодости был моряком, уж он-то повидал многое: и жаркие острова, и холодные ледники, и вулканы, и китов! Он видел их, огромных, шершавых, выплёвывающих тонны воды из своего сопла, и рассказывал о них всегда с восхищением в его широко распахнутых голубых глазах. По-матроски гладко выбритый, всегда в тельняшке, он был волшебником, открывавшим Рине глаза на чудеса этой вселенной. Как их теперь не хватает, таких чудес...

Роясь в воспоминаниях, размышляя, Рина не заметила, как прошла почти весь сад. У одной из яблонь белого налива она остановилась, взяла приставленную к стволу палку, на которую была надета и крепко примотана бечёвкой волнисто обрезанная половина пластиковой бутылки из-под лимонада «Буратино» с зазубринами. Яблоки были еще совсем маленькие, зелёные, их было очень мало (проклятые заморозки), урожая в этом году будет не густо. Не было смысла что-то срывать сейчас, но она всё же потянулась приспособлением вверх, захватила одно малюсенькое яблочко, сорвала, и оно с глухим стуком упало в бутылку.

Оно было ужасно кислым, аж щипало и вязало во рту, Рина сморщилась, но всё её естество расплылось в удовольствии. Когда-то дед Толя сажал её себе на плечи и подносил вот так к дереву, чтобы сорвать кислых маленьких яблок в качестве баловства. Ему они тоже нравились. Это он научил её делать такие штуки из палок и бутылок. Это он научил её любить деревья, срывать втихаря малину с кустов, и собирать с картошки колорадского жука, а еще рассказал про волшебные камушки, которые надо кидать в воду из колодца, чтобы она была чистой и свежей, и про водяного, который в этом колодце живёт. Всё здесь напоминало его. Каждое дерево и травинка.

Она вздохнула, после яблока нестерпимо захотелось пить. Прошлась по тропинке обратно, к грядкам клубники, служившим границей между огородом и садом, подошла к колодцу, с силой прокрутила ручку, вытащила металлическое ведро, наполовину заполненное водой. Колодец пересыхал, воды постепенно уходили отсюда. «Пора снова удлинить верёвку, а то скоро черпать будем только воздух», - подумала она. Запустила руки в ледяную воду, умылась, зачерпнула. Вкусная, почти сладкая, как в детстве. Она опустила ведро обратно и, уже уходя, нащупала вдруг в кармане олимпийки монетку.

-Ой, - сказала она, доставая из кармана пятак, - это тебе. - И она кинула монету в колодец. - Прости, что монетка не жёлтая. Пожалуйста, не дай нашему колодцу засохнуть. - Она заглянула внутрь, длинные волосы коснулись влажных камней. Рина улыбнулась и застенчиво помахала ладошкой в тёмный провал внизу, стараясь высмотреть отблески идущего ко дну пяточка. - А то ты и сам там скоро не поместишься, водяной! - На миг ей показалось, что внизу блеснули сразу две монетки - до чего причудливо преломляется свет.

Она хохотнула и пошла дальше, уже не возвращаясь и не оглядываясь. Сегодня она позволяла себе много думать об ушедших, вспоминать их особо трепетно и нежно. В обычные дни это было непозволительно. Рина боялась замкнуться в своём горе потери так же, как её мать, поэтому гнала из головы назойливые ассоциации и образы минувших дней. Она считала это непродуктивным, мешающим. Но одну неделю в году она отводила ей, меланхолии, чтобы окунуться в ушедший мир, чтобы всё это сохранилось в памяти, не истёрлось с годами. Она уже не понимала, какие воспоминания были истинными, а какие ложными, но сегодня она любила их все.

Посадка была уже не такой густой, как в детстве, совсем не чета лесу возле дома бабы Мани. Было еще светло, но небо начинало сереть, становилось сыро. Вот-вот должны были спуститься сумерки. Рина шла мимо стройных берёз и раскидистых рябин, уже издалека слыша блеянье своих коз. Они чуяли её приближение и становились беспокойными. Она размахивала прутиком в руке, отгоняя особо крупных и нагло лезущих насекомых. Мимо проскакала белка, что встречалось тут редко. Еды в посадке для них особо не было. Видимо, рыжая зачем-то покидала лес, а теперь спешила обратно по своим важным беличьим делам. Увлеченная, Рина сделала несколько шагов за ней, ей всё равно надо было брать левее, а белка бежала как раз в ту сторону. Пушистый хвост мелькал в траве меж кустарников то тут, то там, Рина бежала за ним, как за маяком, хрустели под ногами сухие ветки, по лицу хлыстнул тонкий рябиноваый прутик, раздувшийся куст дикого шиповника зацепил олимпийку, а белка совершенно без проблем скакала вперёд, пока, наконец, не вскарабкалась на какой-то пенёк.

-Шустрая ты, ничего не скажешь. - Рина едва её догнала. - У меня тут семечки в кармане есть, будешь? - Девушка присела на корточки, нащупала горстку семян подсолнечника, выращенного матерью в поле, и протянула их на раскрытой руке в сторону пенька. Беличий носик дернулся несколько раз, она подалась вперед, к девичьей ладошке, быстрым движением выхватила пару крупных семечек, одну засунула в рот, другую схватила крючковатыми пальчиками и тут же сорвалась с места, словно рыжая молния. Рина не стала догонять её дальше, лишь высыпала на пень оставшиеся семечки. В нескольких метрах белка остановилась, взобралась на молодой дуб и словно с удивлением вытаращилась на девушку.

-Погодите-ка, с каких пор у нас тут дубы растут? - Рина почесала подбородок. Видимо, случайно занесенный желудь пророс. Она вгляделась в даль, посадка выглядела непривычно: густые кусты и деревья будто бы расступались, образуя дорожку, по краям которой рос папоротник орляк («А он-то тут откуда?» - думала Рина). Дорожка уходила куда-то вглубь, к огромному старому дереву, которое она ни за что не смогла бы обхватить руками. Дерево шумно качнуло густой листвой, словно вздохнуло утробно и гулко. Рина почесала лоб.

-Да уж, и забрела я. Видать, прошла мимо нашего участка и вышла возле дядь Серёжи. Это, наверное, тот дуб, что дед его ещё посадил. Давно я его не видела, разросся то как. Чем он его этаким подкармливает? Нашим бы яблоням такого кинуть под корни... - Она присмотрелась к дереву. Ей показалось, что у его подножия что-то ворочается. Дрозды, наверное, в гнезде суетятся.

Рине показалось, что воздух вокруг стал душный и сладкий, обволакивающий и густой, как туман. Она сделала шаг вперёд.

-Меееееееееееееееее! - Донеслось откуда-то издалека. Рина дёрнула головой, отгоняя сонливость, но это не особо помогло. Взгляд словно пелена застилала, дуб казался всё ближе, как будто он сам двигался к ней навстречу, притягиваясь, как магнит. Вот она уже могла рассмотреть его листья. И вовсе это был не дуб, это...

-МЕЕЕЕЕЕ! - Раздалось требовательнее и настойчивее почти над самым ухом, волосы кто-то больно дёрнул. Рина подалась вперёд и больно ударилась обо что-то лбом. - Меее-ме. - Надрывно блеял Веник - любимый Ришкин козёл, которого она сама выкормила с бутылочки, когда ей было лет 12, а от Вениамина отказалась мать (она была той еще козой). С тех пор они вместе спали, валялись на земле, ели всё, до чего дотянутся (особенно Венику нравилась Ришина чёлка) и иногда, совсем редко, бодались. Галина была в ужасе увидев, что Рина пускает козла в комнату, а бабушка ей разрешает. С тех пор Вениамину вход в дом был заказан, поэтому Рина навещала его в сарае сама.

-Точно, козы. - Пробубнела Рина, потирая лоб. Она не понимала, как оказалась на земле и когда. Вениамин продолжал самозабвенно жевать её волосы, то и дело больно дёргая. Она поняла, что пару мгновений назад ударилась прямо об чугунный лоб своего козла. - Всё, Веня, фу, хватит. Дай подняться. - Она вытащила из козлиной пасти прядь своих волос, оперлась на руки, села. Голова раскалывалась. Вставать пришлось медленно. - Веник, который час? Долго я тут валяюсь? - Она огляделась. Не было больше ни густых кустарников, ни тропинки, ни дерева. Футболка уже отсырела из-за опустившегося тумана, но олимпийка пока не промокла, значит, лежала она тут не так уж и долго, но невозможно было сказать наверняка. - Мать меня прибьет, если к ужину опоздаю. Пошли, хулиган. - Потрепала козлика по макушке. - И давно ты, интересно, от колышка отвязался и по посадке лазишь?

-Ме. - Козёл мотнул головой, а Рина ухватила оборванную веревку, мотылявшуюся у него на шее.

-Ме-ме, пошли.

И они вышли из посадки прямиком на луг. Козы стояли дальше, гораздо правее от них.

-Да уж, дружище, далеко меня та белка завела, проказница. Я, походу, и не заметила, как споткнулась и хорошенько так головой приложилась. Хорошо, что ты, мой верный белый конь (ну, почти что), оказался рядом.

-Меек! - Деловито заметил Вениамин и гордо вскинул бородатую голову.

Домой вернулись быстро. Рина поспешала и торопила шестерых козочек, подгоняя прутиком.. Процессию вёл довольный своим героическим свершением козёл. Рина на бегу надёргала зелени, как и просила мать, то и дело отгоняя веточкой тянущихся к грядкам животных. Они прошли за дом, на задний двор, где и стояли сараи. Гоготали гуси, запертые на ночь, суету в курятнике наводил петух. Девушка быстро загнала козочек в коровник, потрепала по загривку молодую тёлочку в стойле, а героя дня проводила в его отдельный сарайчик, не забыла кинуть им всем комбикорма.

-Маринка, - выглянула мать в заднее окно кухни. - Ты где лазила? Чего ты вся перепачканная, как сатана? Я только цветное в стирку закинула!

Рина оглядела себя: кроссовки в репейнике, ноги подраны и искусаны комарами, юбка грязная, футболка мокрая, олимпийка тоже видала и лучшие дни.

-Извини, я упала. Я сама постираю. - Она пожала плечами и жалостливо вскинула брови, закрывая дверь к Вениамину.

-Конечно, постираешь! Я тебе, что-ли буду еще жопой кверху с тазиком стоять? - Рина сжалась, поглаживая лоб. Галина заметила ссадины и шишку на лбу, вспомнила, как маленькую Рину козёл проволок по земле по несколько метров так, что та до крови стесала свои руки и горько плакала. Вспомнила, как маленькая дочь бежала к ней и кинулась своими маленькими ручками на шею, прижалась. Вспомнила, как она мазала ей ранки зеленкой. Вспомнила...и на мгновение смягчились. Она, кто бы что ни говорил, очень любила свою дочь и волновалась за неё. Просто по-своему, не афишируя. - Этот старый козёл опять тебя по пригорку проволок?! Ох я ему наподдам! - Она шлёпнула полотенцем по подоконнику. - Ох, спущусь я сейчас...

-Не надо, не надо, мам! - Затараторила Рина. - Он мне наоборот помог подняться, а упала я сама, случайно, там трава из-за тумана скользкая была, вот я и покатилась.

-В следующий раз надевай штаны! Тут тебе не городская дискотека, нечего щеголять! - Галина нахмурилась и отвернулась, доставая из шкафчика зелёнку. - Ну, иди в дом, чего стоишь?

Рина знала, чувствовала, что мать, наконец, улыбнулась.