Огненные крылья

— Как ты себя чувствуешь, Маэла? — тихо спросила графиня Браун, сев рядом, с неестественно прямой спиной и потухшими глазами, опухшими от слёз.

Маэла не сразу ответила. Она сидела у окна, одетая в тонкий, не по сезону лёгкий халат, словно ей было всё равно, холодно ли. Она посмотрела на мать с лёгкой, болезненной растерянностью — как будто не до конца понимала, кто перед ней.

Служанка, стоявшая в углу, поспешно отвела взгляд в пол. В комнате витала особенная, хрупкая тишина, сотканная из утраты и уязвимости. Даже между леди и графиней, чьи отношения всегда были выдержанно холодны, сейчас возникло нечто почти интимное — момент слабости, который ни одна из них не могла до конца скрыть.

— Это... — начала Маэла, голос её был слабым и едва слышным. Она опустила глаза, будто стыдясь своей боли. — Это тяжёлое время. Но я должна его пережить.

Она говорила сдержанно, дипломатично, как будто повторяла себе то, что должна чувствовать, а не то, что чувствовала на самом деле. Но даже эта внешняя стойкость казалась на грани краха.

— Это правильно, — вмешалась графиня, глядя в пространство, будто видела что-то за пределами комнаты. Слова её прозвучали машинально, но рука всё же легла на руку дочери и робко погладила её. — Старайся хорошо питаться. Подумай... подумай, чего бы он пожелал для тебя.

Последние слова были произнесены почти шёпотом, в них таилась горечь утраты, которую она не могла выразить прямо. А может — не хотела. Служанка, Диана, уловила этот тонкий, негласный приказ, и поспешила выйти, чтобы приготовить еду, хотя знала — леди Маэла не притронется ни к куску.

Она торопливо нарезала хлеб, заваривала чай, готовила лёгкие блюда, которые не ранили бы желудок, ослабленный горем. Каждый её жест был пронизан тревогой и бессилием. Закончив, она подносом в руках вернулась, постучала в дверь.

— Госпожа, я принесла вам поесть, — тихо сказала она, надеясь на ответ.

Молчание.

Она постучала ещё раз, осторожнее:— Миледи?

В ответ — не голос, не шаги, а крик. Высокий, надрывный, дикий. Он пронзил коридор, как стрела в грудь. Диана в панике распахнула дверь.

— О, госпожа моя! — воскликнула она, отшатнувшись от увиденного. Поднос с едой с грохотом упал на пол.

Леди Маэла была на коленях посреди комнаты, в ночной рубашке, босиком, с распущенными волосами, которые спадали на лицо и плечи. Она прижимала к груди листок бумаги, судорожно, как мать прижимает к себе ребёнка, и рыдала — горько, безудержно, из глубины груди, так, как плачут лишь те, кто больше не в силах нести свой мир на плечах.

— Оставь меня! — закричала она, заметив служанку. Её голос был одновременно приказом и мольбой. Взгляд — яростным, пылающим, но слёзы на лице предательски выдавали, насколько она слаба.

— Но...

— Убирайся! Уходи, Диана! — выкрикнула она с новой волной боли. Слёзы снова хлынули, хриплые рыдания сотрясали её плечи.

Диана сделала шаг вперёд, не в силах оставить госпожу в таком состоянии. Она хотела утешить её, хотя бы просто быть рядом.

— Но вы... вы не должны оставаться одна...

— Пожалуйста... — прошептала Маэла, дрожащим голосом, почти захлёбываясь в плаче. — Просто уйди.

Эти слова были сказаны так тихо и с такой надломленной болью, что протест тут же умер в горле Дианы. Она замерла, ощущая, как что-то тяжёлое и безысходное опускается на плечи. Леди Маэла была из тех, кто умеет страдать молча, красиво, с достоинством. Но сейчас она была не леди. Она была просто человек, потерявший того, кого любила.

Диана кивнула и медленно вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Только в коридоре она позволила себе дрожь и всхлип. Даже здесь были слышны крики — не аристократичные, не сдержанные, а настоящие, человеческие.

Пока она подбирала упавший поднос, в комнате за дверью леди Маэла всё ещё сидела на полу, не в силах пошевелиться. Она сама уже не помнила, когда начала плакать. Наверное, это случилось сразу после того, как мать ушла и она осталась одна.

Тогда она открыла ящик и взяла письмо. Последнее письмо от него.

Она не распечатала его сразу. Всю ночь оно лежало на столе — немое, закрытое, пугающее. Она смотрела на него, как на священный предмет, как на приговор. И только теперь, когда за окнами начался новый день, когда усталость и пустота парализовали тело, она позволила себе дрожащими, почти бескровными пальцами вскрыть конверт.

Письмо пахло им. Бумага была слегка помята, чернила чуть расплылись от влаги — возможно, от его рук. И когда она прочла первые строки, её сердце сжалось до предела, не выдержав веса любви и утраты.

«Я люблю тебя, Маэла».Он писал это снова и снова, словно заклинал, словно пытался оставить в её сердце неоспоримую истину, которая переживёт всё — даже смерть. Эти слова звучали в каждом письме, что он отправлял с самого начала войны.

«Я знаю, ты напугана. Я знаю, как ты боишься. И я не могу обещать тебе, что ничего не случится... я не волшебник, как Руан. Но если ты позволишь, я утоплю твой страх в своей любви. Я выдержу всё, что пугает тебя, Любимая, — потому что так я с тобой. Я хочу быть твоей опорой. Я хочу быть твоим домом. Если бы ты только могла быть моей...»

Он обещал вернуться. Миллион раз.Обещал, что его любовь защитит его от пуль, от страха, от войны.И теперь он мёртв.А она так и не сказала ему, что любит. Ни разу.

Некролог был коротким.Сухие строки в газете, которую принесла графиня Браун, затерявшиеся среди прочих потерь. Маэла едва заметила его имя среди строчек — оно не звучало, не кричало, не пронизывало воздух, как крик в её голове.

Эдвард.Эдвард Винтер, маркиз.Мёртв.

Авиаудар пришёлся по тыловому госпиталю. Оттуда редко возвращаются в цинке. Обычно там безопасно. Там пишут письма. Там лечат. Там надеются.Он погиб там.Просто — был и больше нет.Выстрел. Беспорядок. Тело.Газета не сказала, держал ли он в руке письмо, когда умирал.

— Он не умер... он не... — шептала она, вцепившись в листок, в этот последний голос, этот последний след, этот осколок души, который теперь был всем, что у неё осталось.

Прошла ещё ночь. Потом ещё день.Она не вставала с пола.Стиснутая в кулаке бумага была уже помятой, пропитанной потом, слезами, отчаянием.

Сколько прошло?День? Два?Имеет ли это значение?

Нет.Ничего больше не имело значения.

Как жить, когда даже он — такой, как он — умер один, вдали от дома, с чужими людьми, и без прощания?

Она хотела бы, чтобы в том списке имён был кто-то другой.Любой другой.Лишь бы не он.Но судьба снова была жестокой.

И хуже того — вернуться должен был Руан.Не Эдвард.Руан.

И именно тогда, когда сердце её было готово раскрыться, когда слова застыли на краю губ... его отняли у неё.Он так и не узнал.Никогда не узнает.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!! — закричала она, осипшим голосом, до хрипоты, до крови в горле, с таким отчаянием, будто если закричать достаточно громко — его душа услышит.

Слёзы хлестали по щекам, как дождь по холодному стеклу. Её тело сотрясалось в беззвучных рыданиях, каждый вдох был как резаная боль.У неё были слова для него. Были мечты. Были обещания.Теперь — только пепел.

Почему он? Почему не кто-то другой?

«Я люблю тебя».

Каждая перечитанная строчка — как удар в грудь.Один и тот же фрагмент, снова и снова, жгучий, обжигающий:«Я люблю тебя, Маэла».Как заклятье. Как предсмертное дыхание.

Она пыталась отпустить его.Но стоило ослабить пальцы — и всё внутри проваливалось в чёрную пустоту.

Её грудь стянуло так, будто ей вбили в сердце гвоздь.Она потянулась вперёд, наугад, как слепая — и рухнула со стула, скрюченная на полу.Только тонкий хруст бумаги под пальцами напомнил, что он был — был.Когда-то.Где-то.

Она прижала письмо к груди так, будто хотела впитать в себя чернила, оживить его прикосновение, воскресить.Её душа кричала в безмолвии.Её тело тряслось.Единственное тепло, которое она ощущала, исходило от листка, сотканного из чернил и слёз.

Его уже не было.А её любовь — осталась.Невысказанная.Слишком поздняя.

— Я люблю тебя, — повторила она, одними губами.Всё внутри было выжжено дотла.И всё же мир продолжал вращаться.Как будто её личный конец света — ничто.

Так бывает.Когда ты слишком поздно находишь в себе силу сказать правду.И когда это уже никому не нужно.

***

Воспоминание, пронзившее его сердце однажды — тихое, живое, тёплое, как дыхание на стекле — осталось с ним навсегда. Оно не просто жило в нём — оно вело его, было его компасом, его проклятием и спасением. Это был её образ, её голос, её огненные волосы, разметавшиеся в утреннем свете. Пламя, которое не сгорало — а освещало. Изара. Она была его причалом. Его домом. Его правдой.

Как раскрывшиеся в полёте крылья яркой птицы в этом холодном, угасающем мире, её призрачный образ упрямо парил перед ним — в крови, в огне, в грохоте, в одиночестве. Он видел её даже тогда, когда хотел забыть. Особенно тогда. Она освещала ему этот путь — путь через ад, путь к себе, к жизни, к тому единственному месту, где он был нужен и где по-настоящему существовал. Она — его последняя истина, его последняя вера.

Он медленно открыл глаза — веки налились тяжестью, как будто он был мертвецом, который по ошибке дышит. Послеполуденное солнце било в лицо так жестоко, будто мир сам желал его ослепить, стереть с его сетчатки всё, кроме боли. Он попробовал встать — ноги предали, как будто земля тянула его обратно, туда, где уже лежали остальные.

Рядом, совсем недавно, был солдат. Молодой, шумный, живой — сейчас это было только тело. Изуродованное. Лицо превратилось в месиво. Рваная ткань шинели, багровая лужа под грудной клеткой. Его кровь — как отпечаток поражения — впиталась в ботинки Руана. Он не чувствовал запаха, только холод, безличный и ледяной. В спазме боли и отвращения Руан опустил взгляд, и на долю секунды лицо мертвеца стало лицом Эдварда. Это длилось мгновение, но этого хватило, чтобы его сердце вывернулось наизнанку.

Жизнь и смерть — всего лишь дыхание. Всего одна секунда. Всё решает одна секунда...Он подумал: а знал ли Эдвард, что это была его последняя? Чувствовал ли, как сдувает его душу, как пепел? Ожидал ли, что умрёт раньше меня?..

Сотрясаясь от грохота нового взрыва, Руан поднял ружьё и пошёл. Камни под ногами дрожали, стены плакали пылью. Противник атаковал не ночью, как предсказывали разведчики, а днём — и это делало их безумие страшнее. Они хотели вернуть город. Город, который Элледор удерживал с такой болью, с таким упрямством. Узел, сердце дорог, снабжение — и поэтому поле крови. Здесь никого не щадят. Ни друзей, ни врагов, ни веру в командиров.

Он выстрелил. Враг упал. Без крика. Как кукла, лишённая нитей. Руан обошёл мёртвое тело и укрылся за полуразрушенной стеной. Солнечный свет лился сквозь трещины, и ледяной ветер просачивался в разорванную шинель. Он знал, что эта стена — не щит. Она падёт, как и другие. Но сейчас... сейчас она была всем, что у него было.

Армия Вильхейма, теперь вооружённая техникой Норвальда, уже не была жалким отголоском сопротивления. Они наступали с тем же безумием, с которым Элледор когда-то захватывал города. Теперь их артиллерия разносила стены так же, как это делали они. Больше не было преимуществ. Был только страх. И грохот.

— Отступить! Отступить!Поздно. Слишком поздно. Половина их была мертва. Этот приказ прозвучал, когда всё уже было потеряно. Жалкая, горькая насмешка. Если бы они ушли час назад... если бы кто-то послушал сомнение... если бы...

Руан зашагал дальше, пошатываясь, с грязной усмешкой на губах, словно смеялся над собственной живучестью. Он хотел бежать — всем телом, каждой мыслью, — но тело не слушалось. Оно ломалось. Кровь шумела в ушах. Глаза щипало от дыма и боли.

Мне больно?..Он не помнил. Не мог вспомнить, где его ранили. Только головокружение. И тяжесть. И волнение, как в первые дни войны, когда он ещё верил в честь и героизм.

Взрыв — и снова она.Прекрасные, невозможные крылья, светящиеся среди пепла. Она была в каждом отблеске, в каждом осколке неба. С тех пор, как Изара ушла, он видел её. Всегда. Его хранитель. Его проклятие.

Она не знала, что он всё ещё живёт только ради неё. Что он терпит ад, чтобы вернуться к ней. Что каждое утро он не выстреливает себе в висок — потому что надеется. Надеется увидеть её глаза. Услышать, как она произносит его имя без страха. Надеется, что она всё ещё ждёт.

Он жив. Всё ещё жив.Потому что она где-то ждёт.Потому что она — его лисица. Его пламя. Его последняя надежда.

— Изара...

Словно шепот ветра, ласкающий траву на рассвете, Руан выдохнул её имя. Он улыбался, как улыбается человек, увидевший звезду в беспросветной тьме. Одно только воспоминание о ней наполняло его измученное тело живительной теплотой — неистребимой, упрямой, сладкой, как весенний мед. Её имя несло в себе столько утешения, что, казалось, могло остановить войну внутри него, если не снаружи.

Его веки тяжело опустились, движения стали замедленными, как у человека, идущего сквозь воду. И вдруг — словно кто-то перерезал невидимые нити, державшие его в вертикали, — тело рухнуло на каменный пол, горячий от солнца. Он даже не попытался смягчить падение — было слишком поздно.

С трудом приоткрыв глаза, он увидел след, по которому шёл. Тёмно-красные полосы, как растекшийся шелковый шлейф, вились по камням. Сначала он не понял, что это, и лишь потом осознал: это его кровь. Его собственная. Кровь, оставлявшая алые метки на всём, к чему он прикасался. Рука бессильно прижалась к левому плечу — ткань формы была пропитана до груди. Боль, если и была, уже растворилась в гуле, искажающем реальность.

Он тихо усмехнулся — прерывисто, хрипло, словно задыхался. Это был смех, в котором больше горечи, чем веселья. Сколько раз он представлял себе смерть? Столько, что теперь она казалась не врагом, а собеседником. Спутником. Но он не мог умереть. Не сейчас.

Я проснусь... — упрямо приказывал он себе. Его пальцы вцепились в волосы, дёрнули с такой силой, будто пытались вырвать его душу обратно в тело. Мир качнулся. Веки наливались тяжестью, звук миномёта отдавался вдалеке, как грохот грозы за горами.

— Проснись... — прошептал он, — вставай, вставай...

Он хотел спать. Только немного — просто закрыть глаза, на мгновение уйти в тишину. А потом — вернуться. Потом. Потом...Изара, я обещал. Я обязательно вернусь. Потерпи... немного...

Где-то перед ним в воздухе плавно колыхалась лента — та самая, что она повязала ему, как оберег. Символ веры. Символ любви. Он вспомнил запись из дневника, как она собирала разноцветные нити, как искала гнёзда птиц в роще Равенскрофта:

«Мне всегда нравилось наблюдать, как птицы возвращаются домой. Они такие упрямые, такие верные...»

Он тогда не понимал, не осознавал, насколько она одинока. Как её сердце, полное нежности, цеплялось за всё живое, за всё, что оставалось рядом. Теперь понимал. Поздно.

— Изара... — дрожащими губами он вновь позвал её. Беззвучно, хрипло, будто вырываясь из самого центра боли. Обещание, данное ею — «Я буду ждать» — теперь горело внутри него, как звезда. Он не мог умереть. Он не имел права умереть.

Он поднялся. Упрямо, с усилием. Губы закусил до крови, лицо исказилось от боли. Его тело шаталось, как у марионетки, которую держат дрожащие пальцы. Каждый шаг был пыткой, но он продолжал идти. Он не сдавался. Даже когда падал — вставал снова.Ещё раз. Один шаг. Потом ещё. И ещё.

Слёзы текли из его глаз, сливаясь с потом и кровью. Он не стыдился их. Каждая капля была огнём, ожигающим разум, взывающим к жизни. Где-то там — за стенами ада — была она. Та, что верила. Та, что ждала.

— Мне нужно жить... — прошептал он, — ради Изары. Ради нас.

Он полз, поднимался, падал, и снова поднимался. Шёл, не видя, куда ступает, не чувствуя ног. Мир рассыпался вокруг него, но он держался. Ради неё. Ради любви. Ради их будущего.

Он увидел лестницу — спасение. Последняя ступень к жизни. Только шагнуть...

В этот момент с грохотом обрушилась стена. Осколки миномёта взвизгнули, как ведьмы, ударяясь о камень. Пыль клубилась. В самом сердце этого ада он вновь увидел — огненные крылья, сверкающие на ветру. Как знамение. Как чудо.

— Изара... — выдохнул он с улыбкой.

Это было последнее, что он успел прошептать. Последнее, что запомнил.

Весть о битве при Вильхейме пришла в Элледор через несколько дней. На первой полосе утренней газеты был он — герцог Фолькнер. Офицерская форма, пристальный взгляд, устремлённый в неведомую даль. На фоне — горящее небо.