Болезнь и лекарство

Новак в кафе тоже засиживаться не стал, оплатил счёт, оставив приличные чаевые официанту, и покинул заведение. Ноги его несли по улице сами по себе, он не отдавал отчета своим действиям, слишком большой ураган разразился в его душе, и навести хоть какой-то порядок в голове из-за него не представлялось возможным. Физически его тело было здесь — на холодной стылой улице в двух кварталах от его родного дома. Но мысли все блуждали по прошлому, вспоминали те частички, что сохранились в памяти об отце, об их совместной жизни и сказанных им словах. Он хмыкнул. «Действительно, я представлял его другим человеком». Всю свою жизнь он будто слышал его голос за спиной, без умолку шептавший, что он убогий, жалкий и никчемный. И ведь он верил этим словам, он считал их правдивыми. Теперь этот голос смолк, и оставил после себя странную пустоту, к которой еще придется привыкать.

«И все же не стоило это делать» — покорил он себя. Нужно было встать и уйти сразу как он услышал насмешку в его голосе, но он остался и более того стал что-то ему доказывать. Зачем? Да кто разберет, но ему этого хотелось. И он получил от этого удовольствие. Он оказался прав по всем пунктам, был более уравновешенный и зрелый по сравнению с этим надменным типом. Он лучше своего отца, и это не могло не поднимать настроение, но странное чувство отвращения и злости было куда сильнее.

— Эй! Ты что тут делаешь? — окликнули его сзади.

Он присел на поребрик неподалеку от одного хорошо знакомого ему подъезда. Ноги сами его сюда принесли.

— Привет, я... я не знаю, — он обернулся на него посмотреть и почти сразу вновь отвернулся, все еще стоя к нему спиной. На вид совсем не изменился, все тот же Эндрю — длинный, худощавый мужчина, сейчас одетый в домашнюю одежу: махровый длинный халат, проглядывающую из под него белую футболку и серые спортивные штаны. Правда, сильно уставший — об этом говорили мешки под глазами и сероватый цвет лица.

— На тебе лица нет. Что-то случилось?

— Прости, я не хотел тебя тревожить. Я сейчас уйду, — он встал с поребрика и принялся отряхивать штаны.

— Зайти не хочешь?

— Хочу, но не зайду.

— Почему?

— За это время произошло много всего и... В общем, ты был прав, — все еще не оборачиваясь, сказал он. — Теперь я это понимаю. Мне очень перед тобой стыдно, я столько боли тебе причинил. И еще сильнее тебя ранить не хочу.

— Зачем же тогда пришел?

— Не знаю. Как-то само получилось. Прости.

Даже оглянуться на него не смог, просто решил уйти. Слишком ему тошно было ото всего, что произошло сегодня, и меньше всего ему хотелось сделать еще хуже.

— Все еще не избавился от своей привычки постоянно извиняться? — спросил Эндрю, и Новак встал словно вкопанный.

— Прости.

— Вот опять... Знаешь, я как только тебя в окно увидел, сразу выскочил в чем был. — Он развел руки в стороны, будто специально демонстрируя, что одет по-домашнему. — Даже не подумал, что в декабре не очень тепло...

— Зря ты выскочил, иди домой, а то еще заболеешь.

— Не уходи! — громко сказал Эндрю, увидев как Новак сделал еще один шаг от него. — Нам, похоже, сейчас обоим хреново. Если ты, правда, хочешь зайти, я буду только рад.

— Зачем? Мы ведь... Ты был прав, тебе будет лучше без меня.

— Я ошибался. Я думал, что смогу тебя забыть, но это не так. Без тебя мне плохо, Алекс. Пожалуйста, не уходи... — его голос дрогнул. Новак это моментально уловил и, наконец, обернулся. По лицу Эндрю текли слезы.

Новак кинулся в его объятия. Его халат пах алкоголем и чем-то другим, теплым и родным. По телу пробежали мурашки.

— Тише-тише, — успокаивал Новак Эндрю, уткнувшись в его грудь.

— Ты меня или себя успокаиваешь? — все еще надтреснутым голосом сказал он, однако не забыв отпустить смешок.

— Я не плачу, — пробурчал чуть обиженным голосом Новак.

— Да ну? А плечи у тебя просто так дрожат?

Дома у него прежний бардак — раскиданные повсюду книги, энциклопедии, тетради. Вечно грязные кружки расставленные везде, где только можно. Стойкий запах алкоголя смешенного с ароматом кофе, а прежний псевдо камин как всегда проигрывал свою пластинку с потрескиванием поленьев. Одна только деталь отличалась от прошлого — сигаретные бычки в кружках, пепельнице и разбросанных тарелках.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, подожди, — сказал Эндрю и странно засуетился. Побежал на кухню, попытался что-то убрать, даже пару кружек по дороге захватил и скинул в раковину.

— Не стоит, — Новак догнал его на кухне. — Я не голоден.

— Нет-нет. Сейчас, я быстро, — Он кинулся мыть посуду, включил кран, схватился за тарелку и тут же ее уронил. Она разлетелась в дребезги, встретившись с кафельным полом.

— Не поранился? — Новак подскочил к нему, заботливо осмотрел повреждения.

— Вроде нет.

— Что с тобой твориться? — Эндрю в ответ лишь отрицательно покачал головой. — Значит, я заставлю тебя говорить, — сказал он и шутливо улыбнулся. — Выключай кран и иди в гостиную, я приберу осколки и приду к тебе. Возражения не принимаются.

Эндрю послушался и вернулся в гостиную, расположился по привычке своей на диване. Через пять минут подошел и Новак с двумя бокалами ром-колы. Один он протянул Эндрю, от другого отхлебнул сам и сел рядышком.

— Рассказывай, — сказал Новак.

— Эх... — Он отпил из бокала. — Помнишь, я тебе рассказывал про своего невезучего пациента, что в Отелло еще играл?

— Да, помню.

— Так вот, недавно он покончил с собой, наглотался снотворного.

— Соболезную.

— Это еще не все. Официально он посещал те же обязательные встречи, что у нас с тобой были, и за пару недель до этого запросил у меня разрешение прекратить их. Говорил, что хочет начать жизнь с нуля в другом городе. Он не выглядел подавленным и каких-либо других признаков суицидальных наклонностей я у него не увидел, потому спокойно дал свое разрешение. А через две недели он... Короче говоря, у меня отобрали лицензию психотерапевта и отправили на переаттестацию. Его самоубийство расценили как мою профессиональную ошибку, ибо я не должен был его отпускать. Даже в новостях про меня рассказывали.

— Господи...

— Это еще не все. Родители об этом узнали и недавно мне позвонили отчитать, мол, всегда я был безответственным и так мне и надо. Я, конечно, наш с ними разговор сильно сократил, но посыл такой. И со здоровьем не все ладно... Хотя после такого стресса понятно.

— Прости, что не был рядом.

— Ты ни в чем не виноват, я же сам тебя прогнал... — Он допил бокал залпом, хотя там было еще больше половины, запрокинул голову к потолку, положив ее на спинку дивана, и замолчал. Что в его хмельной голове сейчас крутилось, о чем он думал, Новак не представлял, но не стал мешать, а просто смотрел на него, сидя совсем рядом.

— Знаешь, что меня удивляет? — после минутного молчания спросил Эндрю, так же созерцая потолок.

—Что?

— Моя карьера летела в пропасть. Да что там карьера — вся моя жизнь. И на фоне этого хаоса, я все время думал о тебе. Вот не вру, у меня брали интервью об этом инциденте, а я сижу и вспоминаю, как пахли твои волосы. Глупость какая-то, скажи?

— Да нет, почему же... — попытался увильнуть Новак.

— Ну не ври.

— Если только чуть-чуть...

— Хах... «Чуть-чуть», — Он вернул голову в нормальное положение. — Я тоже думаю, что это дурость та еще, но поделать с собой ничего не мог. Как школьница влюбленная, ей богу. Ты мне даже снился каждую ночь, представляешь? — он встал с дивана, чтобы наполнить бокал еще раз. Нетвердой походкой он дошел до кухни и стал брякать бутылками.

— И что же снилось?

— Обычно ничего хорошего. Этой ночью вообще приснилось, что ты умер, — Он вернулся уже с новой порцией промилле в руке и сел на свое место. — Это словами не передашь. Для меня весь мир перестал существовать. Я проснулся весь в слезах.

— Я пока жив, — сказал Новак и, поставив бокал на журнальный столик, поднырнул под его руку. — Как же я по тебе скучал...

— Я тоже, — Эндрю прижал его к себе и прислонился своей щекой к его лбу. Чем ближе они были друг к другу, чем тише звучали их голоса, и сейчас они чуть ли не шептались. — В общем, я в полной заднице. Единственное, чем я гордился — карьера. Но теперь психиатрия для меня закрыта.

— Это почему?

— Я же объяснил, переаттестация и испорченная репутация.

— Но ведь не все потеряно. Возможно же все исправить.

— Почти невозможно. И если честно, сил у меня исправлять это сейчас никаких.

— Может, тогда «ну его» на какое то время?

— Что ты задумал?

— У меня есть предложение. Это только предложение, так что не смейся.

— Ну, хватит интриговать, говори.

— Я хочу сдать экзамены старшей школы в этом году.

— На первом году обучения?! Ты, конечно, тот еще умник, но, Алекс...

— Да погоди ты! — Он скинул с себя его объятья и посмотрел ему в глаза, продолжив уже куда более серьезным тоном: — Я знаю, что это сложно, но если говорить откровенно я всегда опережал программу. Всегда знал на несколько классов вперед и с каждым годом разрыв только рос.

— Но почему ты не перескочил те классы, что уже изучил?

— Ты ведь знаешь...

— Дэн?

— Угу, — он стыдливо отвел свой взгляд. — Я не хотел оставлять его одного в классе, вот и молчал.

— А почему сейчас передумал?

— К черту. Его и всю эту жизнь. Ты был прав по поводу моих к нему чувств.

— Я тогда тебя совсем не понимаю, — попытка скрыть раздражение в голосе с треском провалилась.

— Я хочу годик другой попутешествовать вместе с тобой. Давай возьмем авто и поедем куда глаза глядят? Поездим по континенту, мир посмотрим...

— Алекс, я, конечно, очень рад, но... Ты сам слышишь, как это звучит? «Я понял, что люблю Дэна, но быть мне с ним не суждено, так что давай ты побудешь для меня спасительным кругом, я пострадаю тебе в жилетку, а потом мы вернемся, и я опять буду сохнуть по тому рыжему засранцу» — примерно вот это я услышал.

— Сейчас ты не справедлив...

— Разве?

— Это не так. Все эти чувства к Дэну... Они словно болезнь. Из-за них я перестаю быть самим собой, становлюсь покорным, безвольным, неуверенным. Когда я рядом с ним мне постоянно страшно и тошно. Разве это любовь? Скорее нездоровая зависимость. Знаешь, что самое хреновое? Я понимаю, что идеализирую его, как отца идеализировал. Мой отец самый мерзкий, самый самовлюбленный, жестокий и эгоистичный тип на свете, и был он таким всегда, а в детстве я считал его чуть ли не супергероем. И Дэн такой же по сути, может, только чуть более умный. И я понимаю это головой, но почему-то не осознаю. Но ты... С тобой ситуация полностью противоположная. Когда ты рядом, я счастлив. С тобой я — это я. Нет, даже лучшая версия себя. Вспомни, каким я был, когда мы только познакомились — забитый, неуверенный. А сейчас? Я, наконец, понял, что чего-то стою, и это целиком твоя заслуга.

— И поэтому ты хочешь поехать со мной? Из благодарности?

— Да нет же!

— Тогда почему? Раз это не бегство от Дэна и не благодарность, зачем тебе я? Я ведь тебе безразличен...

— Я люблю тебя, Эндрю.

Секунд десять они вдвоем молча слушали треск камина, смотря друг другу в глаза.

— Ну да? — недоверчиво сказал Эндрю.

— Да. Не могу себя назвать влюбленной школьницей, но это определенно любовь.

— И как же ты это понял?

— Ну-у... А как все остальные понимают? Неиссякаемые мысли о тебе: чем ты занят, все ли у тебя хорошо, счастлив ли ты... Еще желание тебя увидеть и прикоснуться к тебе, быть рядом. Знаю-знаю, банально, но это правда. Если ты чувствуешь то же, поехали. Поживем для себя, а этот мир пусть катится к чертям со своими переаттестациями, работой, ответственностью и проблемами. Хотя бы на год. Вот сдам экзамены, избавлюсь от этой школы и рванем сразу после получения диплома!

Эндрю в голос рассмеялся. Он не издевался, не смеялся над ним. Его переполняло счастье, что не нашло другого выхода, кроме как вырваться потоками хохота. Новак обиженно насупился.

— Ну смейся надо мной, давай... — пробурчал он.

— Иди ко мне, — сказал Эндрю все еще смеясь. Затем притянул его к себе, крепко обнял и тихо уже без тени смешка в голосе сказал: — И куда рванем в первую очередь?