Сказка 38

Легенда о городе, сирени, наглости и ореховом печенье.

Автор: Феникс

«Была в орехе фея у крошки Мэри Бэлл,

А у верзилы Джона в печёнках бес сидел.

Любил малютку Мэри верзила больше всех,

И заманила фея дьявола в орех».

У. Блейк

Не то чтобы Аллен сильно любил ореховое печенье. Не больше, чем щекотать себе ноги травой, пролетая над лугом, и уж точно меньше, чем смешивать утро с бергамотом, выпивая его вместо чая, который надо было еще придумать. Но печенье лежало на холме, едва прикрытое тонкой тканью, оставленное на несколько секунд – их хватило, чтобы Аллен быстрым, ветреным движением сгрёб печенье в охапку.

Осуждающий взгляд – и Герда, чье печенье и лежало на холме, сорвала с непутёвого мальчишки галстук. Он ему совсем не подходил, и она забыла удивиться, что галстук сполз юркой лаской с холма, ложась под ноги ступеньками.

Аллен хмыкнул, принимая этот невольный вызов. И сделал домик, а к нему – сиреневые занавески. Дуновением ветра срезал верхний слой с лепестков сирени – занавески легли на подоконник, собираясь мягкими, невесомыми складками и даря солнечному свету укрытие в своих изгибах. На подоконник легло и украденное печенье. Герда пробежалась пальцами по тёплым доскам, уложила камни в ровные ряды, стряхнула немного синевы на крыши – и небо тотчас же перестало резать глаза ошеломительной насыщенностью цвета. Ветер, тонко скуля, забился в едва созданный переулок, пиная камни, голося, что слишком слаб, не может бросить это занятие. Так ветер впервые изменил своему правилу ни к чему не привязываться.

Аллен и Герда – боги своего собственного мира, который рвался наружу, заставляя трещать пряную обёртку, сотканную из весенних вечеров и шелеста крыльев птиц, задевающих кромку воды. Нашедшие наконец свой дом, они заставляли линию горизонта хрустеть, словно эта красно-коричневая грань была палочкой корицы – и ее крупицы блестели в воде, которая резко очерчивала камни на своем пути, фыркала и расходилась лучистыми морщинками от случайных улыбок. Был день, был вечер, и в какие-то моменты в новорожденный город заглядывало утро – просто чтоб поздороваться. А надо всем этим стояли боги случайно созданного мира. Когда начинаешь подобную затею, невозможно остановиться: между делом научили реку улыбаться, а фонари подмигивать, пусть это и будет пугать людей, поздно возвращающихся домой.

Ряд острых позвонков проступал под кожей, резонируя при каждом вздохе – весенний день, пряно пахнущий бергамотом, не хотелось отпускать из груди. Герда глотала воздух, стараясь заключить его в легких, а он рвался наружу, бросался на прочные прутья рёбер и царапал гортань. За их спинами поднимались холмы, обступающие город со всех сторон, а в тесной долине спотыкающиеся на мостовой солнечные лучи ластились к фланелевым занавескам.

Целый город Герда заключила в эти занавески, в хитросплетенье изгибов податливой ткани и в запах сирени, который кружил над городом, осыпаясь мерцающими частичками на голову Аллену. Он влюблялся в случайные движения Герды, был первооткрывателем этого дивного нового мира, припорошенного ореховой крошкой.

– И если уж говорить о добре и зле... – В сторону ветра полетели стеклянные бусы, разноцветные, дешевые и прекрасные в своей незатейливости: много ли надо было ветру тогда, на самом рассвете его существования? – Эти две силы не противостоят, а уравновешивают друг друга. Если пойти еще дальше, персонифицировать эти две крайности – Бог и Дьявол должны были как-то распределить свои обязанности. Значит, первый создает этот мир, а второй ходит по нему, служит первооткрывателем и – страшно подумать даже! – заботится.

...мостовая была совсем тёплой, и – по крайней мере, Аллену так казалось – она была задолго до создания города. Словно трава росла из отполированных множеством ног камней – откуда они могли взяться, эти ноги? Понимание ложилось мостами, с одного берега на другой они раскидывали свои металлические крылья, готовились взлететь и до предела натягивали крепления. Герда боялась мягких прикосновений к плечам; Аллен не обращал на это внимания, стоя чуть позади и раз за разом дотрагиваясь до нее кончиками пальцев, словно подтверждая для себя ее присутствие, а на самом деле – отдавая переполняющую его энергию. Аллен боялся, что пока он кружит по улицам, а Герда сворачивает вокруг него город, мягкими витками свивая идеальную тюрьму для Дьявола, его разорвет от наэлектризованного восхищения... И они оба боялись, что мосты не дотянутся до противоположного берега. Аллен хмурил брови, пытаясь понять только что сложенную притчу о распределении обязанностей – на самом деле, он понял ее в тот самый момент, когда начал бояться остаться с городом один на один. Герда порывалась обернуться и рассказать, непременно глядя в глаза, но останавливалась, старательно поддерживая видимость непереносимости чужих прикосновений. Словно бы только они ее останавливали.

Над Алленом смыкали бархатистые пальцы холмы, они кружились в бесконечном вальсе, ошеломленные собственным появлением на свет, и Аллен переминался с ноги на ногу; у него кружилась голова и на краю сознания вспыхивала догадка, что же все-таки происходит.

Каждое движение плеча Герды, лучистое раздражение (которое можно было перепутать с насмешливостью, вот только ни одному из них смешно не было), все это заставляло списывать крохотные багряно-золотистые пятнышки на проделки солнца. Герда чувствовала себя немного виноватой, и казалось, что она действительно в сговоре с рыжим лучистым бандитом, так давно, что и забыла уже, а он помнит, подмигивает ей одной и раскручивает мир вокруг Аллена ненасытно, почти одержимо. Так, что даже он, воспитанный ветрами и качающийся на нитях собственной судьбы, не может удержать равновесия, цепляется за дома, за мостовую, тонет в едва созданном городе.

– Кто бы тебя, бродягу, удержать смог. – Герда не спрашивала, и прощаться она тоже не намеревалась. Но – она уходила.

– Не город.

О, Герда отлично знала, что город был ни при чем.

***

«Остерегайтесь любви, дети, – говорит Аллен каждому, кто заходит в его лавку и перебирает лежащие на витрине самоцветы. Грозди темно-фиолетовых минералов и крохотные кристаллы, которые закатываются в укромные уголки без вашего ведома – когда-то Аллен на пару с ветром помешал звёздам зажечься о кремень, и вместо искр брызнули слёзы.

Над ним смеются и называют последователем моды во всём разочаровываться.

«Вот так целый город начался с любви к ореховому печенью...»

Нет, с величайшей лжи.

Аллен ведь не печенье, а Герду любил.