Бонусная глава

Эймон.

Ее лицо — как влажное от тепла зеркало: честное настолько, что в нем отражается вся та грязь, которую я годами пытаюсь в себе похоронить. В ее глазах нет злобы. Нет даже отвращения, которое я с готовностью ищу. То, что я вижу, в тысячу раз хуже. Жалость.

Меня охватывает слепое, острое желание ударить — врезать себе в челюсть, разбить костяшки пальцев о собственные зубы. Лишь бы стереть это снисходительное выражение с ее лица. Я не только вывалил душераздирающую историю о больной матери, доводя до слез, но и вызвал в ней это липкое, удушающее чувство. Я так и знал. Не стоило позволять ей копаться во мне, распахивать душу, как гнилую рану. И тем более не следовало вручать ей в ладони тот последний, дрожащий осколок своей мечты, который даже сам я боюсь разглядывать при свете.

«Я не уеду без тебя. Не потому что боюсь снова стать монстром — я им и остаюсь. А потому что впервые за долгие годы мне… не хочется быть им каждую секунду.»

Это правда. Голая, уязвимая, почти что святая в своей обреченности. Я говорил не только ей. Впервые за всю свою проклятую жизнь я сказал это вслух самому себе — и поверил.

Лилиан молчит. Ее взгляд замер на лобовом стекле — она словно ищет в ночной тени слова, которыми можно меня оттолкнуть, не разрушив все окончательно. Боится ранить? Или просто тянет время, не желая разрывать этот хрупкий вакуум между нами. Она ждет взрыва. Ждет, что я привычно сдетонирую от ее отказа.

Моя маленькая глупышка.

​Я вдыхаю этот густой воздух, пропитанный ее сомнением. Мой голос звучит непривычно тихо, почти ласково, но за этой мягкостью скрывается холодная, непреклонная воля:

— Милая, посмотри на меня.

Она вздрагивает. Ее взгляд бьет наотмашь, острее любого ножа. В этих глазах — бескрайнее, соленое море сожаления. Только не сейчас. Господи, только не это.

​Я не вынесу ее оправданий. Не хочу слышать ее тихий, надтреснутый голос, полный страха и этой удушающей жалости. Не сегодня. Не в этот вечер, когда я почти поверил, что мы нашли друг друга. Страх потери стягивает горло мертвой петлей, но я переламываю себя. Стискиваю зубы и натягиваю на лицо маску спокойствия, почти улыбку.

​— Давай просто… забудем обо всем, ладно?

​Она не сводит с меня тревожного взгляда, и я срываюсь на поспешные, рваные объяснения:

— Не хочу заканчивать вечер на этой ноте. Сменим тему?

Пальцы чеканят нервный ритм по кожаному ободу руля.

— Я ведь обещал тебе показать, на что способна эта красотка.

Вдавливаю педаль в пол. Альфа Ромео утробно рычит, просыпаясь где-то в стальных глубинах. Бессмысленно. Это просто побег, попытка выжечь неловкость скоростью и ревом мотора, но мне плевать.

— У нас есть варианты, — мой голос становится ниже, а рука привычно накрывает ее бедро, медленно, собственнически скользя к колену. — Безумная гонка по ночным улицам… уединенный коттедж у озера… или… — я замираю, прикусывая губу и заставляя ее смотреть мне в глаза. — Моя спальня. Там есть кое-что интересное.

Лилиан издает короткий смешок:

— Например?

— Огромная кровать, — мой голос ломается, становясь опасно низким. — И матрас, в котором можно утонуть. Хотя…

Я прикрываю веки всего на мгновение, но этого хватает, чтобы образ прошил меня насквозь: изгиб ее спины, глубокая вмятина на подушке и водопад черных волос, разметавшихся по моим простыням.

Резко открываю глаза. Дорога впереди плывет, а в мыслях — только этот кадр.

— Черт, — выдыхаю я, и в этом звучит настоящая, злая досада на самого себя. — Теперь я не смогу думать ни о чем другом. Только о тебе на этой постели.

​— Ночная гонка? — Лилиан тихо смеется, и от этого звука внутри все оттаивает. — Хочешь, чтобы от нас остались только обгоревшие кости на обочине?

— Я разве похож на дилетанта? Или на того, кто готов разбить эту, — я ласково касаюсь руля, — идеальную девочку?

— Ты профи. И ты ее обожаешь, — она говорит это спокойно, как неоспоримый факт. — Настолько, что если мы оба окажемся над пропастью, ты десять раз взвесишь шансы. И, скорее всего, выберешь сталь. Она ведь всегда тебе подчиняется. Она никогда не скажет «нет».

Я нацепляю маску оскорбленного достоинства, пытаясь скрыть, как глубоко под кожу залезли ее слова.

— Какого же ты низкого мнения о моей верности. Значит, не доверяешь?

​— Эймон, — она вздыхает, и в этом звуке столько невыносимого терпения. — Я сяду в твою машину, даже если ты будешь в бреду, пьяный или с перебитыми руками. Успокойся. Твой талант водителя — единственное, в чем я не сомневаюсь.

— Значит… — я перехожу на вкрадчивый, интимный шепот. Кончик пальца целеустремленно скользит по ее колену, вычерчивая на коже тайные знаки. — Ты согласна? Едем. Город спит, он принадлежит нам.

Лилиан медленно качает головой.

— Нет, — ее голос тихий, но твердый. — Мне скучно. Рев мотора, вжимание в кресло, эта бесконечная гонка за контролем… это твой мир, Эймон. Твоя одержимость. А я в этой картине — просто декорация, которая ждет финиша. Меня это не заводит. Так ради чего все это?

​Я шумно выдыхаю и закатываю глаза, но сдержать улыбку не получается. В этой своей непоколебимой логике она просто чертовски хороша.

— Окей, убийца моих планов на вечер. Тогда… едем ко мне.

Лилиан смеется — так открыто и искренне, будто я только что предложил ей зайти в логово к людоеду.

— Ты шутишь? — Она недоверчиво сводит брови. — Предлагаешь мне добровольно сдаться в твою крепость? Туда, где обитают два хищника, уверенных, что даже гравитация работает по их расписанию?

— Мы не хищники, — я пытаюсь звучать убедительно, хотя внутри все вибрирует от смеха. — Мы просто… мужчины со специфическим темпераментом. И очень дорогими шторами.

— Разумеется, — она кивает с ядовитой, понимающей улыбкой. — Всего лишь два зверя, делящих одну территорию. Все кристально ясно. Нет, Эймон. Я слишком люблю жизнь, чтобы добровольно запираться в вашем логове. Я там и на минуту не усну. И дело тут вовсе не в жесткости подушек, если ты понимаешь, о чем я.

Пальцы судорожно стискивают руль, и кожаная оплетка издает жалобный скрип.

— Ты сгущаешь краски, — я стараюсь не выдать своего раздражения, но голос предательски падает на октаву ниже. — Марио тебя и пальцем не тронет. Так чего ты боишься?

— Я не боюсь, — отрезает она, глядя прямо перед собой. — Дело в другом. В твоем доме я никогда не буду гостьей. Я буду… трофеем. Чужаком на твоей земле, дышащим твоим воздухом по твоему же разрешению. Это не про страх, Эймон. Это про то, что в твоей крепости я не смогу вздохнуть полной грудью. Никогда.

​Я уже готов вывалить на нее гору новых обещаний — вывернуться наизнанку, лишь бы нащупать хоть крохотный просвет между ее каменным «нет» и моим призрачным «возможно». Но Лилиан обрывает меня на полуслове. Обрывает так буднично, будто и не замечает, что в этот миг рушит весь мой внутренний хребет.

— А вот коттедж у озера… — она задумчиво прикусывает губу, и в уголках ее рта расцветает едва уловимая улыбка. — Это звучит красиво. Настолько, что даже не верится.

Я замираю, боясь шелохнуться.

— Постой, — мой голос садится до сиплого шепота. — Ты действительно… поехала бы? Со мной?

​Лилиан смотрит на меня с тем самым выражением, от которого земля под ногами проседает, проваливаясь в пьянящую пустоту. В груди — оглушительный грохот. Сердце вместо крови толкает по венам раскаленную, жгучую надежду, от которой ломит ребра и плывет перед глазами.

Боже… я почти счастлив.

На одно короткое мгновение я верю: она хочет того же. Меня. Этой ночи. Нашего невозможного, выдуманного мира, который я из последних сил балансирую на грани двух дыханий. Может, в ее мыслях мы уже там — вдвоем, растворенные в густой, непроглядной тени сосен над черным зеркалом озера. Может, ей тоже до крика хочется провалиться в это забытье вместе со мной — пока реальность отвернулась, даруя нам эту хрустальную лазейку.

​— У тебя лицо горит, — замечает она, и в ее голосе сквозит та опасная медлительность, от которой мои нервы вот-вот лопнут с колокольным звоном.

Лилиан подается вперед. Ее тыльная сторона ладони — ледяная, невозможная — ложится на мой лоб.

— Совсем горячий. Эймон, ты не заболел?

Заболел. Твоим именем. Каждой чертовой деталью твоего лица. Этой тишиной, в которой гулко пульсирует твое непроизнесенное «да».

Я ловлю ее ладонь, почти грубо притягивая к себе, и вжимаю в свою грудную клетку — прямо туда, где сердце выламывает ребра. Она вздрагивает, глядя на меня широко раскрытыми глазами, и я чувствую, как земля окончательно уходит из-под ног.

— Пожалуйста, — этот звук вырывается из самой глубины, обнаженный и жалкий. — Ответь мне. Ты бы правда… поехала со мной? Туда, к воде?

Просто скажи «да».

Вбей это слово мне под кожу.

Сейчас оно нужнее кислорода. Нужнее самой жизни.

​— О, это чертовски сложный вопрос, — она склоняет голову, и в ее глазах вспыхивают лукавые искры. — Позволишь мне подумать? Ответ будет готов… лет через десять. Потерпишь?

Внутренности стягивает железным жгутом.

— Ты издеваешься надо мной? — голос звучит хрипло, почти яростно.

Я теряю контроль. Плевать. Слишком высокая ставка, чтобы играть в спокойствие.

— Постоянно, — Лилиан улыбается, и этот вызов я узнаю из тысячи. — Остынь, а то у тебя сейчас пар из ушей пойдет. Просто… — ее взгляд вдруг теплеет, обволакивая меня нежностью, — мне нравится смотреть, как ты сражаешься за меня. Это редкое зрелище.

Она затихает. Время замирает, превращаясь в густой, тягучий мед. Звук мотора, шум ветра – все исчезает. Остается только ее лицо.

— Да, Эймон.

В легких заканчивается воздух. Я боюсь пошевелиться, боюсь спугнуть это мгновение.

— Я бы поехала. С тобой. Хоть на край света, не то что на озеро.

Вселенная вокруг меня кренится и летит в бездну. В самой глубине груди, там, где раньше была пустота, что-то колоссальное и тяжелое вдруг распахивает крылья.

Я осторожно, почти пугливо убираю руку с ее запястья. Я чувствую: еще один вдох, еще одна секунда контакта — и я сорвусь. Сделаю что-то непоправимое: разрыдаюсь, прижму ее к сердцу так, что сломаю ребра, или просто рассыплюсь на атомы, перестав существовать.

Я вцепляюсь в руль. Костяшки белеют, суставы ноют под диким давлением — я держусь за эту кожу как за единственный уцелевший обломок после крушения. Пытаюсь поймать ускользающий рассудок.

Я роняю голову на руки. Утыкаюсь лбом в холодную оплетку руля и просто закрываю глаза, пытаясь осознать, что я все еще жив.

Ее «да».

Не фальшивое. Не выгрызенное моими просьбами. Не уступка и не игра, чтобы просто отвязаться. Оно было настоящим. Оно прозвучало тем чистым, глубоким голосом, который преследует меня в самых глухих коридорах моих кошмаров.

Клянусь, я не верил, что это возможно. Месяцы напролет я ждал удара. Ждал, что она привычно оттолкнет, выжжет меня ледяным взглядом и исчезнет, оставив после себя лишь горький запах духов и привычную дыру в грудной клетке. Я выучил этот сценарий наизусть. Я сросся с ним.

А она… она просто согласилась.

Грудь сдавливает не от нехватки кислорода, а от его чудовищного избытка. Словно я вдохнул не воздух, а концентрированный свет. Эта сладкая, почти мучительная волна накрывает с головой, выжигая все: грязь, изнуряющую усталость, всю ту свинцовую тяжесть, с которой я просыпаюсь каждый божий день.

Впервые в жизни внутри меня ворочается не звериный голод. Не холодная ярость хищника. А что-то пугающе теплое. Счастье.

Дикое. Неприрученное. Режущее по живому, точно осколок стекла, который я до крови сжал в ладони. Невыносимо яркое.

Лилиан осторожно касается моего плеча.

— Эймон?.. С тобой все хорошо?

Я не поднимаю головы. Лишь слегка кошусь в ее сторону – ровно столько, чтобы поймать взглядом излом ее темных ресниц и соблазнительный изгиб губ. Ее улыбка сейчас такая хрупкая, такая живая… Она бьет точнее любого калибра, вдребезги разнося мои последние бастионы.

— Нет, — мой голос надламывается. — Ни черта не хорошо.

Она вскидывает брови, и в ее глазах вспыхивает искреннее замешательство.

— Почему? Что не так?

Я заставляю себя повернуться к ней. Полностью. Смотрю в упор, без брони, без привычного оскала и лживого лоска.

— Потому что… — в груди становится тесно. — Если ты сейчас согласишься… если правда поедешь со мной… я тебя больше не выпущу. Понимаешь, о чем я? У тебя не будет шанса передумать ни завтра, ни через год. Я заберу тебя насовсем.

​Она вскидывает подбородок — привычный, почти рефлекторный жест, ее способ выставить щиты.

— Не разбрасывайся такими словами, — шепчет она, и в ее голосе сквозит предупреждение. — Иначе я… передумаю.

Я позволяю себе едва заметную, хищную улыбку.

— Поздно.

— Не тебе решать, — обрывает она, и в ее интонациях вновь проступает ледяная сталь.

Лилиан откидывается на спинку сиденья. Линия ее плеч напрягается, губы сжимаются в тонкую нить — ее азарт сменяется глухим раздражением. Старая песня. Я слишком хорошо знаю это состояние: тот самый миг, когда она начинает бороться с собственным влечением.

— Я не забыла, кто ты такой на самом деле. И не надейся, что эта прогулка — которая, к слову, обречена, потому что ты ни за что не снимешь дом посреди ночи — станет нашим «долго и счастливо».

Я перебиваю ее на полуслове. Одним коротким, весомым выдохом:

— Уже.

— Что? — она резко подается вперед, и ее недоумение быстро сменяется чем-то тяжелым. — Что значит «уже»?

— Дом у озера, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал буднично, хотя внутри все напрягается. — Я арендовал его еще неделю назад.

Ее лицо каменеет. Я буквально вижу, как под поверхностью кожи сдвигаются тектонические плиты, разрушая тот хрупкий мост, что мы только что построили. В ее взгляде оседает узнаваемая горечь: «Опять. Ты снова это сделал».

— Великолепно. Значит, сценарий уже написан, — в ее голосе столько льда, что он кажется почти осязаемым. — Забронировал место, продумал маршрут, расставил фигуры. А сейчас просто разыгрываешь этот спектакль, чтобы я почувствовала себя причастной?

Она криво усмехается, и эта улыбка бьет больнее пощечины.

— Ты даже в моих мечтах умудряешься подсунуть мне иллюзию свободы, Эймон. Ты не спрашиваешь, ты просто ставишь перед фактом. Как всегда.

​Я отворачиваюсь к окну, ловя в стекле свое бледное отражение — тень человека, который сам себя не узнает. Делаю глубокий вдох, силой загоняя мысли обратно в узкую колею спокойствия.

— Я снял этот дом для себя, Лилиан, — произношу я, и мой голос звучит ровно, без единой лишней ноты. — Мне было необходимо место, где я смогу просто исчезнуть. Без людей, без звонков, без вечных масок и липких воспоминаний. Мне нужна была стерильная пустота. Только я и тишина. Это не был план «на нас».

На ее лбу прорезается складка недоверия. Она цепляется за свои обвинения, как за щит, потому что моя правда оказывается куда более пугающей, чем ее теории о тотальном контроле.

— И ты ждешь, что я в это поверю?

— Да, — я смотрю ей прямо в глаза, и в этом взгляде нет моей привычной защиты. — Потому что сейчас у меня нет сил тебе врать.

Уголок ее рта дергается — это не улыбка, а короткое замыкание, вспышка ярости, которую она пытается замаскировать за напускным спокойствием.

— Стало быть… — она растягивает слова, и я чувствую, как в воздухе начинает искрить от ее нового, опасно-колючего тона, — ты не возил туда гостей? Совсем?

В груди поднимается волна горького, упоительного смеха. Боже, какая прелесть… После всех проклятий и попыток сбежать, она все равно спотыкается о собственную ревность.

— Ни единой души, — отчеканиваю я.

— Прямо-таки ни одной? — она вскидывает брови, и в ее глазах проскальзывает недоверчивый, почти детский скептицизм. — Никого из своего бесконечного списка… — она небрежно ведет рукой в воздухе, — жертв? Фавориток? Одноразовых знакомых?

— Лилиан, — я выдыхаю ее имя так вкрадчиво, что она замирает, перестав дышать. — Тот дом девственно чист. Во всех смыслах. Я никого там не пытал и ни с кем не делил постель. Это место не для грязи. Оно… для тишины.

— Выходит, я первая, — ее голос лишается колючек, оседая мягким бархатом, — кого ты приглашаешь в это святилище?

Я медленно накрываю ее пальцы своей ладонью.

— Единственная, Лилиан.

Она резко отворачивается к окну, но я вижу, как нежный, персиковый отблеск золотит ее скулы. Это единственное слово пробивает ее броню лучше любого тарана.

— Самоуверенный, несносный придурок, — выдыхает Лилиан, пытаясь вернуть себе привычный тон.

— Но ты едешь, — я не спрашиваю, я констатирую факт.

Я переплетаю наши пальцы и крепко сжимаю ее кисть, чувствуя хрупкость ее запястья. И там, под тонкой кожей, я нахожу его — ее пульс. Лихорадочный, рваный, предательский. Он отдается глухим эхом в моих суставах, и это биение для меня сейчас дороже всех сокровищ мира. Я хочу обладать этим ритмом. Хочу, чтобы ее сердце отстукивало правду прямо мне в ладонь.​​Лилиан смотрит на меня исподлобья, и в ее глазах, ставших в сумраке салона почти черными, дрожит какой-то неверный, мятежный свет. Слезы? Ярость? Или то самое отчаяние, которое она так тщательно прячет за маской безразличия?

— Эта поездка, — она чеканит каждое слово, будто высекает на надгробном камне наших прошлых обид, — не дает тебе никаких прав. Мы заключаем сделку здесь и сейчас. Там, у озера, мы выносим за скобки все: твою жестокость, мои шрамы, то, как ты планомерно меня уничтожал. Мы ставим все это на паузу. Там будут просто мужчина и женщина. Без ножей в спину. Без твоих извращенных игр и дрессировки.

Она подается ко мне, и я чувствую ее горячее, прерывистое дыхание.

— Я требую твоего слова, Эймон. Поклянись, что не превратишь этот дом в мою очередную тюрьму. Никаких замков, никаких цепей — ни железных, ни золотых. Я должна знать, что если я захочу уйти, дверь будет открыта. И мой уход не будет означать поражение. Я не стану твоей собственностью только потому, что позволила тебе один вечер быть рядом

Взгляд невольно соскальзывает на ее чертово платье. Белый шелк, усыпанный алыми брызгами цветов, — издевательская маска невинности, которая дразнит меня сильнее, чем любая нагота. Ткань ведет себя как живая: она жадно ластится к ее телу, очерчивает каждый запретный изгиб, льнет к талии и бедрам, шепча мне прямо в мозг, что там, под этим тонким слоем, — она вся. Настоящая. И она будет моей.

Этой ночью время перестанет существовать. Я уже кожей чувствую, как под моими ладонями полыхнет ее жадная дрожь, как тишина взорвется ее вскриком, когда я пущу по ее венам разрушительный импульс своего желания. Она может сколько угодно убеждать себя, что она свободна, пока мы говорим, но там, на глубине физического экстаза, ее ложь рассыплется в прах. Тело не умеет притворяться. Там, в душном мареве нашего слияния, не останется места для гордости или отчуждения. Только ее сбитое дыхание в мой рот. Только честный, животный ритм двух тел, ставших одним целым.

Мой взгляд сползает к подолу, где шелк ложится мягкими складками, ревниво охраняя все самое сокровенное. Я вижу, как Лилиан напрягается: она инстинктивно сводит колени и нервным жестом одергивает платье, словно пытается выстроить баррикаду против моего мысленного вторжения.

Она хочет гарантий? Клятв, что я не заброшу ее в бетонный мешок и не украшу ее запястья сталью? Буду честен: в моем воображении нет картинки соблазнительнее, чем Лилиан, затерянная в сумраке подвала, с тяжелыми кольцами кандалов на ее фарфоровых лодыжках. Но это… слишком просто. По-дилетантски. Настоящая власть не нуждается в замках и веревках. Клетки строят те, кто не способен создать тюрьму внутри чужого разума. Я пойду иным путем. Мои путы будут сотканы из тишины, из ее собственного желания, из того, что она сама не сможет себе объяснить. Это будет чище и страшнее любой цепи.

Я снова смотрю ей прямо в глаза, в этот бушующий океан подозрений и вызова. Я надеваю маску безупречной честности и коротко киваю.

— Ты получишь свою свободу, Лилиан. Если захочешь — уйдешь в ту же секунду. Я даю тебе слово.

​— Правда? — в ее голосе дрожит хрупкая надежда, перемешанная с недоверием.

Я позволяю себе посмотреть на нее так, как запрещено смотреть на добычу: с болезненным, почти религиозным обожанием. В моем взгляде больше нет охотника, там — только одержимый. Я не отпущу ее, нет. Никогда. Но я выстрою нашу реальность так, что сам побег станет для нее мучительнее любого плена. Она просто не найдет в себе сил сделать шаг за порог. Потому что я выжгу в ней потребность во мне. Я перестану имитировать жизнь в тех измерениях, где не звучит ее голос. С этой самой секунды иллюзия того, что я могу дышать без нее, официально мертва.

— Да, — я выдыхаю это слово в самую ее суть. — Ты абсолютно свободна, Лилиан. Выбирать. Уходить. Или остаться. Твоя воля — мой единственный закон.

​Клятвы — лишь слова. Истина незыблема: она сама решит свою судьбу. Вот только выбирать ей придется внутри той реальности, которую я уже начал возводить вокруг нее — кирпичик за кирпичиком, вдох за вдохом. Я создам для нее вселенную, где само понятие свободы будет неразрывно вплетено в ее собственное желание принадлежать мне.

Мой напускной покой и этот призрачный дар «выбора» наконец-то делают свое дело. Я почти физически ощущаю, как лопается тугая струна внутри нее. Лилиан обмякает, позволяя сиденью принять вес своего тела, и этот долгий, надрывный выдох, сорвавшийся с ее губ, звучит для меня слаще ангельского пения.

— Ну вот, — роняет она, уставившись на размытые огни спящего города, танцующие на стекле. — Бываешь же нормальным человеком, когда захочешь.

И тут ее губы изгибаются в той самой дерзкой, почти триумфальной ухмылке. Она сейчас — маленькая хищница, свято верящая в то, что все нити этой игры зажаты в ее кулаке. В ее глазах снова зажигается этот порочный азарт, этот вызов, который так отчаянно пытается имитировать контроль.

— Решено. Мы едем на озеро. И не забудь, Эймон: это мое решение.

Я смотрю на нее и едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ. Разумеется. Ее суверенное, взрослое, абсолютно независимое решение. Я покорно киваю, надевая маску образцового послушания. Мне ни к чему портить ей праздник и напоминать, что ее выбор — это лишь узкий коридор, который я сам для нее спроектировал.

Поворот ключа — и Альфа Ромео отзывается утробным, хищным рыком, прежде чем плавно скользнуть в темноту улиц. Мы едем к ней. Туда, где нас ждет Миссу — крошечный комок жизни на коротких лапках, к которому я привязался вопреки всякой логике. Просто потому, что этот котенок — продолжение Лилиан.

Мое предложение забрать малышку с собой застает ее врасплох. Лилиан смотрит на меня с недоверием, а затем прищуривается, рассыпая искры иронии:

— Надо же… Эймон решает взять на борт кошку. Что дальше? Купим дом с белым заборчиком, подстрижем газон и посадим ангелочка-младенца на заднее сиденье? Решил примерить роль образцового семьянина?

Я не улыбаюсь в ответ. Смотрю только вперед, на то, как фары разрезают ночной туман, и произношу слова, которые тяжелее любого золота:

— В роли мне было бы тесно, Лилиан. Я не играю в семью. Я ее строю. С тобой.

​Она ничего не говорит в ответ, но я кожей чувствую, как ее пристальный взгляд ощупывает мой профиль, пытаясь отыскать в нем хоть каплю фальши.

Малышка Миссу, вырванная из сладкого сна посреди ночи, ведет себя на удивление достойно — никакого кошачьего бунта против вселенской несправедливости. Лилиан бережно устраивает ее на заднем сиденье, и я не могу сдержать улыбки, глядя в зеркало заднего вида. Черно-белая шерстка манчкина топорщится во все стороны задорными вихрами, а сонные белые усы загнулись на одну сторону — явный признак того, что кошка самозабвенно дрыхла в одной позе несколько часов подряд.

Она широко зевает, демонстрируя безупречно-розовую пасть, и оглядывает салон огромными янтарными глазами, в которых плещется ленивое любопытство. Миссу начинает активно втягивать воздух, изучая этот новый мир, пропитанный ароматами дорогой кожи, бензина и парфюма Марио.

В какой-то момент ее нос не выдерживает такой концентрации запахов, и она выдает звонкое «апчхи!» — резкое и неожиданное, словно крошечный выстрел пробки от шампанского.

Наш смех в унисон на мгновение разбивает лед. Мы наблюдаем, как Миссу, сохранив на мордочке абсолютную невозмутимость, брыкается на бок, вытягивает свою комично короткую лапку и с видом истинной аристократки принимается за гигиену, тщательно вылизывая каждый розовый пальчик. Весь этот ночной побег, все электричество между нами — для нее это пустой звук. У кошки свои приоритеты.

Но стоит нам выехать на трассу, как идиллия тает. Лилиан виртуозно играет роль равнодушной пассажирки, вперив взгляд в темноту за окном. Она отчаянно притворяется, что не замечает, как салон наполняется душным желанием, от которого, кажется, вот-вот начнут плавиться стекла. Мои движения становятся все более медленными, почти медитативными — я пробую ее на прочность, нащупываю ту грань, за которой она взорвется.

Пальцы начинают ленивое, дразнящее восхождение по бедру, стремясь пробраться под податливую ткань платья. Но едва я касаюсь кружевной преграды, отделяющей меня от ее жара, Лилиан вздрагивает всем телом. Она сбрасывает мою руку с резким, почти звериным шипением, в котором слышится и страх, и дикое, подавленное влечение.

​— Маленькая вредина, — роняю я едва слышно, но ладонь не забираю. Я оставляю ее на ее бедре — тяжелую, горячую, заявляющую права на каждый дюйм этого тела.

— Не торопись… не приставай раньше времени, — почти бессвязно шепчет она, упрямо глядя в окно. Но я вижу, как предательски подрагивает уголок ее рта в той самой улыбке, которую невозможно подделать. Это улыбка женщины, которая знает, что за ней охотятся, и ей это чертовски нравится.

Этот полунамек на ее добровольное участие в моей игре бьет по нервам мощнее, чем если бы она сама расставила ноги. Это молчаливое согласие, этот аванс будущей страсти заставляет мою кровь закипать. Ожидание становится изысканной пыткой. Я смакую этот момент, потому что знаю: предвкушение триумфа порой куда острее, чем сам захват.

Городские огни остаются позади, смытые нахлынувшей темнотой. Впереди, перекрывая горизонт, встает глухая, непроницаемая стена леса — первобытная и молчаливая. Как только колеса машины съезжают на грунтовку, и ветви деревьев смыкаются над крышей, Лилиан меняется. Ее ладонь ложится поверх моей — ледяная, почти мертвенная, она вцепляется в мои пальцы с такой силой, будто боится, что этот лес поглотит ее прямо из салона.

— Лилиан? Все в порядке? — я сбавляю скорость, чувствуя, как ее страх начинает просачиваться сквозь мою кожу.

Она прижимается лбом к стеклу, и я вижу, как ее зрачки расширяются, пытаясь различить что-то в вязкой черноте между стволами.

— Да… — ее голос звучит плоско, высушено, словно она говорит из глубокого колодца. — Все в норме. Просто лес. Он кажется… бесконечным. Слишком темным. Здесь, должно быть, прячется много зверей, Эймон. Опасных, голодных зверей.

​Я издаю короткий, низкий смешок.

— Тебе не о чем беспокоиться, — произношу я, крепче сжимая руль. — Самое свирепое животное в этом лесу ты уже давно приручила.

Она замирает на мгновение, а затем рассыпается тихим, искренним смехом. Напряжение, только что душившее салон, лопается, как натянутая леска. Она отрывается от созерцания тьмы и оборачивается назад, к Миссу, которая свилась в пушистый клубок.

— Слышала, принцесса? — в ее голосе вдруг прорезаются те самые сладкие, воркующие нотки, которые она бережет только для этого котенка. — Оказывается, папочка Эймон считает тебя дикой лесной хищницей. Собирай чемоданы, охотница, мы идем за добычей.

Я смотрю на нее, на то, как мягкое сияние приборной панели очерчивает ее губы и нежную линию шеи. И внутри меня что-то ломается и перестраивается. Ради этой минуты, ради этого иллюзорного, почти невозможного покоя я согласен на любую роль. Если ей нужно, чтобы зверь был ручным — я спрячу клыки так глубоко, что сам о них забуду. Лишь бы она продолжала так смеяться.

Узкий серпантин, задыхаясь, карабкается все выше сквозь густую хвою, пока внезапно не выплескивает нас на широкое асфальтовое плато. И там, врезаясь в ночное небо своим суровым силуэтом, замер дом.

Здешний воздух бьет в легкие хмельным коктейлем из прохладной свежести, терпкой смолы и прелой земли. Вековые сосны стоят вокруг плотным кольцом, словно безмолвная гвардия, охраняющая покой этого места. Их вершины едва различимо покачиваются, переговариваясь на языке древних теней о незваных гостях. А выше — небо. Звезды здесь кажутся неестественно близкими, острыми, как ледяные крошки, рассыпанные по бездонному черному шелку.

Я поворачиваю ключ, и рык Альфа Ромео обрывается, уступая место оглушительной тишине гор. Слышно только мерное, уютное посапывание Миссу на заднем сиденье.

— Невероятно… — срывается с губ Лилиан, и в этом выдохе я слышу все: и восхищение, и тот самый трепет, ради которого я привез ее сюда.

Лилиан замирает, не в силах отвести взгляд от открывшейся панорамы. Ее голос истаял, становясь совсем тонким:

— Эймон… ты сказал «коттедж». Но это… это не дом. Это замок.

Перед нами во весь свой исполинский рост встает воплощение моей тяги к уединению. Три этажа смолистого сибирского кедра, чья поверхность отливает антрацитом, кажутся маслянистыми и тяжелыми, словно они впитали в себя столетние дожди. Цоколь одет в дикий колотый камень с прожилками охры и ржавчины — кажется, дом не построили, а высекли в самой плоти горы. Две каменные трубы дымоходов вонзаются в небо, точно караульные башни, охраняющие мой покой.

Узкие, вытянутые окна-бойницы в бронзовых рамах смотрят на мир настороженно и сухо. Но все это суровое величие меркнет перед центральным витражом. Огромное полотно матового стекла, прошитое паутиной свинца, светится изнутри густым, медовым огнем. Этот свет, зажженный мной за несколько миль отсюда, падает на хвою, разрезая тьму и безмолвно обещая: здесь, за этой броней, больше нет врагов. Здесь только мы.

Настоящая тайна этого места не в его суровом величии, а в том, как искусно он обманывает зрение. Со стороны дороги он — угрюмый монолит, вросший в скалу, почти приземистый в своей непоколебимости. Но это лишь искусная маска. Истинное лицо дома открывается там, где земля уходит из-под ног, обрываясь в пропасть. Подобно орлиному гнезду, он завис над бездной, у подножия которой в вязком тумане спит зеркальное озеро. С фасада он — черный рыцарь в латах, а со стороны воды — оголенный нерв, хрупкий в своей остекленной роскоши.

​Я забрал этот дом, не глядя на цену и не задавая вопросов. Один звонок, чек на год вперед — и ключи у меня. Все те ночи, что я провел здесь в ледяном одиночестве, были лишь репетицией. Сидя у камина, я до боли в глазах всматривался в пустые кресла, рисуя в воображении одну и ту же картину: как она опускается рядом, доверчиво прислоняется к моему плечу и сбрасывает груз всех своих страхов коротким выдохом: «Наконец-то дома».

Медленно, борясь с дрожью в пальцах, я достаю ключ. Массивный кусок холодного металла на черном брелоке кажется неприлично тяжелым. Я вкладываю его в ее ладонь, закрепляя наше негласное соглашение.

— Держи. Теперь он открывается только для тебя.

Лилиан замирает, разглядывая ключ, словно это не кусок стали, а приглашение в иное измерение. А затем ее пальцы сжимаются в кулак, и она буквально срывается с места. Я наблюдаю, как она почти бежит к монументальным кедровым дверям, чьи кованые ручки в виде оленьих рогов застыли в ожидании своей хозяйки.

​Я намеренно медлю. Оборачиваюсь назад, где маленькая Миссу видит свои десятые сны. Я подхватываю этот невесомый пушистый комок, чувствуя ее живое тепло через ткань рубашки.

Я выхожу в сиреневые сумерки уходящего августа. Горный воздух, свежий и бодрящий, наполняет легкие ароматом остывающей хвои и озерной влаги. Это еще не холод, но уже та самая тонкая прохлада, от которой по коже пробегают быстрые мурашки. Я смотрю только на нее. Там, в ореоле янтарного света от витража, Лилиан кажется призраком, наконец-то обретшим плоть. Громкий щелчок замка разносится в тишине предгорья, возвещая о начале новой эры. Она толкает тяжелое дерево и исчезает в глубине дома.

​Я ступаю на порог следом за ней, бережно прижимая к себе нашу кошку. Тяжелый кедр двери за моей спиной закрывается с глухим, уверенным вздохом, отсекая нас от всего мира. Я замираю, наблюдая за Лилиан. Она стоит в центре холла, и я вижу, как ее привычная настороженность медленно плавится под натиском этого интерьера.

— Господи… — этот шепот, едва слышный и беззащитный, наполняет меня восторгом.

Здесь царит вечный вечер. Мягкий оранжевый свет струится с потолка, обволакивая стены из кедра, которые кажутся живыми — я почти слышу, как дерево отдает накопленное за день тепло. Под ее ногами светятся широкие доски, чья гладкость напоминает шелк. Лилиан делает осторожный шаг, и звук ее каблуков в этой гулкой тишине звучит как биение сердца. Она жадно вдыхает этот коктейль из запахов смолы, чистоты и дорогого воска, будто этот воздух — ее единственный шанс прийти в себя.

Но когда ее взгляд падает на кухню, она замирает окончательно. Столешница из изумрудного мрамора, прошитая золотыми молниями прожилок, вспыхивает под лампами, превращаясь в гигантский алтарь. Лилиан заносит над ней ладонь, и я вижу, как подрагивают ее пальцы. Она не касается камня, словно боясь нарушить эту магию или, что вернее, боясь признать: этот дом уже начал ее приручать.

— Это… нереально красиво, Эймон, — выдыхает она, и в ее голосе чистое, детское восхищение.

Матовые фасады шкафов, темные, как ночное небо над лесом, смыкаются вокруг изумрудного мрамора в бесшовном объятии. В этом нет вычурности — только тихая, уверенная роскошь вещей, созданных на века.

Лилиан медленно поворачивается влево, и я замечаю, как из ее осанки уходит напряжение, как ее плечи наконец расслабляются. Зона отдыха встречает ее камином из светлого камня, который пока молчит, но уже обещает жаркое пламя. Перед ним — огромный диван в оттенке топленого молока, мягкий и глубокий, словно облако, застрявшее в четырех стенах. Плед цвета овсянки, небрежно перекинутый через подлокотник кресла, приглашает забыть обо всем на свете, а ворс ковра на полу выглядит настолько густым, что в нем хочется утонуть босиком.

Золотисто-оранжевое сияние ламп создает иллюзию бесконечного закатного часа — того самого времени, когда все тревоги должны затихать. Книги на полках, едва уловимый аромат воска от незажженных свечей… здесь нет ничего лишнего, только пространство, сконструированное для того, чтобы в нем раствориться. И я вижу, как Лилиан начинает растворяться.

Она медленно поворачивается ко мне, и в ее расширенных зрачках отражается янтарный свет ламп. Голос ее звучит глухо, с едва уловимым трепетом:

— Эймон… я боюсь даже гадать, какую цену ты заплатил за это место.

Я лишь неопределенно пожимаю плечами. Цена не имела значения. Цифры на бумаге — ничто по сравнению с тем, чтобы заменить ее вечный страх на это изумленное оцепенение. Я готов выкупить хоть весь этот чертов хребет, лишь бы она перестала чувствовать себя здесь гостьей и начала чувствовать себя хозяйкой.

— Ты голодна? — спрашиваю я, подходя к дивану.

Миссу в моих руках внезапно «включается». Ее черные ушки-локаторы нервно подергиваются, сканируя новую территорию, а глаза-пуговки смотрят на меня с искренним возмущением, мол: «Где мы и почему я до сих пор не на полу?» Я не сдерживаю мягкой улыбки и запускаю пальцы в ее любимое «секретное» место за ухом. Кошка мгновенно «плавится». Глубокое, вибрирующее мурчание заполняет тишину комнаты, и она с такой силой вжимается головой в мою ладонь, что мне приходится задействовать всю свою осторожность.

Я бережно пристраиваю этот пушистый комок на мягкие подушки как раз тогда, когда Лилиан подходит совсем близко.

— Я все еще сыта после ресторана, — тихо говорит она, и ее взгляд скользит по моей руке, которая только что ласкала котенка. — Но я бы хотела… осмотреть здесь все. Если позволишь.

Я смотрю ей прямо в глаза, вкладывая в слова всю тяжесть своего намерения:

— Этот дом принадлежит тебе, Лилиан. Каждая щепка, каждый камень. Ты вольна делать здесь что угодно: кричать, крушить мебель, прятаться от меня или танцевать. Твоя свобода здесь не имеет границ.

На ее лбу проступает та самая крошечная морщинка — старый шрам недоверия, эхо тех времен, когда каждое мое слово было ловушкой. Но вдруг эта тень исчезает, сгорая в яркой вспышке девственного, почти детского любопытства. Лилиан быстро отводит глаза, будто напуганная собственной легкостью, и направляется к лестнице..

Ее рука ложится на тяжелый полированный дуб перил, а босоножки издают уверенный звук на первой ступени. Она замирает и бросает через плечо улыбку, от которой у меня перехватывает дыхание:

— Покорми Миссу. И проследи, чтобы она съела все до последнего кусочка. Это… настоятельная рекомендация.

В этом голосе нет мольбы. В нем звучит мягкая, бархатная властность женщины, которая внезапно поняла, что у нее есть право приказывать монстру. И, черт возьми, это подчинение доставляет мне почти физическое удовольствие.

​Я смотрю ей в след, пока последний шорох ее шагов не растворяется в тишине второго этажа. Только тогда я перевожу взгляд на Миссу. Малышка замерла на краю дивана, испуганно вглядываясь в ворс ковра — для нее этот прыжок сейчас равен прыжку в бездну.

— Тише, маленькая хищница. Я тебя подстрахую, — я осторожно спускаю ее на пол, чувствуя, как быстро бьется ее крошечное сердце.

Принеся из машины сумку с ее вещами, я достаю фарфоровое блюдце цвета сливок — лучшее, что нашлось в шкафу — и с какой-то почти хирургической точностью выкладываю паштет, стараясь сделать все идеально. Для нее. Для них обеих.

Миссу, уже успевшая засунуть любопытный нос в холодное жерло камина, при моих шагах резко вжимается в пол. В ее огромных глазах — чистый, первобытный страх перед этим пространством, которое слишком велико для нее.

И в этот момент я понимаю, что мы с ней чертовски похожи. Под этой маской уверенного хозяина жизни я тоже замер в ожидании удара. Я до ужаса боюсь, что вся эта идиллия — лишь яркая вспышка перед окончательной тьмой. Боюсь, что ее улыбка на лестнице была лишь прощальным подарком, а этот дом так и не станет нашим общим «сегодня», оставшись лишь памятником моему одиночеству.

Я устраиваю ее поздний пир прямо в теплом пятне света от торшера. Опускаюсь на ковер, чувствуя спиной податливую мягкость дивана, и подталкиваю притихшую Миссу к блюдцу. Она замирает, шевеля носом, изучает подношение и наконец начинает есть, забавно причмокивая. Я смотрю на нее с кривой, болезненной усмешкой: надо же, хотя бы одно существо в этом мире не видит в моей нежности угрозы. Хоть одну женщину мне не нужно завоевывать или брать измором — она просто принимает то, что я даю.

Тишина дома начинает давить на уши. Минуты растягиваются в бесконечность, и потребность увидеть Лилиан, почувствовать ее присутствие, перерастает в настоящую ломку. Это спазм в желудке, инстинкт хищника, потерявшего из виду свою единственную цель.

Я резко поднимаюсь. Звук моих шагов по дереву вязнет в пустоте коридоров, отдаваясь в висках тяжелым ритмом. Лестница ведет меня вверх, в полумрак. Встроенные лампы сочатся неярким светом, который липнет к кедровым панелям, точно густой лесной мед. Я прохожу поворот, и каждый нерв натягивается до предела. Второй этаж встречает меня тишиной, в которой я отчаянно пытаюсь уловить звук ее дыхания или шорох платья.

Лилиан.

Она застыла на краю огромного балкона, ставшего порталом в саму ночь. Тяжелые потолочные балки нависают над ней, точно ребра древнего существа, а в тени кресел я замечаю свою серую футболку, брошенную на столик рядом с чашкой. Эта крошечная деталь, этот след моего будничного существования рядом с ее изяществом, бьет под дых сильнее любого откровения.

Стеклянные стены раздвинуты, впуская в комнату хвойный, влажный дух августа. Лилиан опирается на широкие перила, вглядываясь в чернильный провал, где внизу, под тонким серпом луны, спит озеро. Ее короткие волосы подернуты серебристой пылью лунного света, создавая вокруг головы зыбкий, призрачный нимб.

Я приближаюсь бесшумно, точно хищник, который боится, что его жертва — лишь игра воображения. Мои руки смыкаются на ее талии, и я вжимаю ее в себя, чувствуя каждый изгиб, каждый позвонок. Она идеально вписывается в меня, заполняя те пустоты в моей груди, о существовании которых я и не подозревал.

Я зарываюсь лицом в ее волосы у самого основания черепа. Глубокий, до боли в легких, вдох. Сладкий пион, интимный жар ее тела и горьковатая свежесть сосновой смолы, принесенная ветром с воды… Этот коктейль кружит голову мощнее любого спиртного.

В груди теснит так, словно мои ребра внезапно стали мне малы. Это не пустота — это ее пугающая противоположность. Древнее чувство возвращения домой после долгого, безнадежного скитания по ледяным пустошам. Я наконец-то у огня. И этот огонь — она.

Я прижимаюсь губами к ее макушке, и слова вырываются из меня хриплым, ломаным шепотом:

— Лилиан… если бы ты знала, как я по тебе скучал.

Она не спорит, не отстраняется. Она накрывает мои ладони своими, прижимая их к своему животу, закрепляя этот контакт.

— Господи… как же здесь красиво, Эймон… — выдыхает она в ночную прохладу.

Я поднимаю голову, и мир перед нами кажется нарисованным великим безумцем. Черная гладь озера превратилась в безупречное зеркало, поглотившее все небо целиком. Звезды тонут в этой воде, а наш дом, залитый янтарным светом, завис в этой бездне призрачным золотым кораблем. Воздух замер. Сосны стоят безмолвными стражами, боясь нарушить эту магию.

Тишина становится абсолютной, почти осязаемой. В ней растворяется все, кроме шелеста нашего общего дыхания и одного-единственного ритма на двоих. Я не понимаю, чье сердце колотится в этом безумном темпе — мое, впивающееся в ее лопатки, или ее, бьющееся в мои ладони. Это единый, живой, тревожный пульс.

— Теперь — да, — соглашаюсь я. — Теперь здесь действительно красиво.

— И что именно это значит? — ее вопрос, лишенный всякой нежности, резонирует прямо в моих костях.

Я упираюсь подбородком в ее макушку, наблюдая за тем, как острые верхушки елей кромсают чернильное небо.

— Это значит, — мой голос становится ниже, тяжелее, — что весь этот грандиозный пейзаж — лишь куча камней, воды и мертвого света, пока ты не одаришь его своим вниманием. Красота этого места существует ровно столько, сколько ты смотришь на него своими глазами. Без тебя здесь просто пустота.

— Красиво поешь, — в ее голосе прорезается холодная, звенящая сталь. — Ты всегда включаешь поэта, когда нужно заговорить мне зубы? Или это свежая тактика — «звезды горят только ради тебя, крошка»? Из какого это романа, Эймон?

Мои губы сами собой растягиваются в кривой, понимающей усмешке. Я прижимаю ее к себе еще плотнее, не давая ни единого шанса на дистанцию.

— А ты всегда хватаешься за свой гребаный бубен иронии, как только тебе становится страшно? Как только понимаешь, что я сейчас говорю правду, от которой тебе некуда спрятаться?

— Правда меня не пугает, — огрызается она, и я чувствую, как напрягаются мышцы ее шеи. — Меня пугают твои красивые слова. Они всегда напоминают мне конфеты с ядом: идеальная глазурь, безупречный вкус, а внутри — тишина и вечный холод. Ты кормишь меня этой сладостью, а потом я просыпаюсь в руинах.

Я слушаю ее и внутри закипает раздражение, смешанное с нежностью. Мы ведь договорились оставить прошлое за порогом. Разве не она умоляла о глотке нормальности в машине? О перемирии, в котором нет места нашим старым шрамам?

— Почему именно сейчас ты об этом вспомнила? — мой голос звучит вкрадчиво, я хочу, чтобы она сама произнесла это вслух.

Лилиан бессильно откидывает голову, и я чувствую ее затылок на своей грудине. Она смотрит в бездонную черноту над нами, туда, где гаснут последние надежды.

— Потому что ты мастер создавать иллюзию, будто время замерло только ради нас двоих. Будто мы — центр вселенной. А потом реальность всегда наносит ответный удар. У этого мира свои правила, Эймон. И он ломает пальцы тем, кто возомнил себя богом и решил переписать сценарий.

Я прижимаю ее к себе так крепко, что наше дыхание становится общим, а мой голос сгущается до консистенции ночного озерного тумана:

— А что, если правила этого мира меня больше не касаются? Что, если я готов уничтожить этот мир, чтобы создать наш собственный?

— Тогда это звучит как чертовски скверная затея, — выдыхает она с бесконечной усталостью.

— Или как единственная идея в моей жизни, ради которой вообще стоило рождаться, — отрезаю я, и в этой фразе нет места для сомнений.

Я чувствую, как в ее груди спотыкается вдох, прежде чем снова стать ровным. Лилиан медленно разворачивается в кольце моих рук, и теперь между нами только ночной воздух и тяжелая правда. Лунный свет падает на ее лицо холодным серебряным скальпелем, обнажая каждую черту: резкую скулу, дрогнувшую нижнюю губу и глаза, в которых застыл немой вопрос.

— Зачем все это, Эймон? — ее голос режет тишину безжалостно и чисто. — Зачем ты притащил меня в этот рай? Только не лги.

Я не отвожу взгляда. Впервые за долгие годы я сдираю с себя все защитные слои, позволяя ей заглянуть в самый эпицентр моей личной преисподней. Пусть видит мою выгорающую душу, мою усталость и ту безумную, сорняковую надежду, которая пробилась сквозь камни моего цинизма.

— Чтобы ты увидела другую реальность, — мой голос звучит глухо, будто я выталкиваю его из-под завала. — Я хотел показать тебе, что могу дышать там, где стены не пахнут кровью и страхом. Где мне не нужно ломать кости, чтобы чувствовать себя в безопасности. Здесь… — я сглатываю вставший в горле ком, подбирая самые неповоротливые и голые слова, — здесь я хочу попробовать стать кем-то, в ком осталось хоть что-то человеческое. Тем, кого ты… когда-нибудь в другой жизни… не побоишься просто полюбить.

​Я вижу, как ее зрачки испуганно пульсируют, реагируя на мою обнаженную прямоту. Луна здесь ни при чем — это свет моей правды ослепляет ее.

— Ты никогда не верил в возможность такого спасения, Эймон. Для тебя его не существует.

— До сегодняшнего дня — нет, — я подтверждаю это с пугающей легкостью. — Но, похоже, ты со своим невыносимым, упрямым светом умудрилась отравить меня этой своей… ересью. Надеждой.

Лилиан издает надломленный, сухой звук — пародию на смех, от которого веет холодом.

— Надеждой? Господи, послушай себя. Ты сейчас один в один герой паршивого дамского романа, который доживает свой век на пыльной полке в подземном переходе.

Мои губы растягиваются в мягкой, почти снисходительной улыбке. Я медленно заправляю непокорную прядь за ее ухо, едва касаясь пылающей кожи щеки — этот контакт бьет по моим нервам сильнее тока.

— А ты звучишь как маленькая, напуганная женщина, которая возвела вокруг себя крепость из цинизма. И все лишь для того, чтобы не признаваться в самом очевидном: ты чертовски сильно хочешь остаться. Прямо здесь. В моих руках. Навсегда.

Лилиан вскидывает голову, и я вижу в ее глазах последний отчаянный протест.

— Ты не имеешь права так говорить…

— Я имею право на любое безумие, — я обрываю ее мягким, вкрадчивым шепотом, который не оставляет места для споров. — Но только если ты наделишь меня этой властью. Всего одно «да», Лилиан. И весь этот мир станет твоим.

— Твое «да» всегда пахнет капканом, — выдыхает она, и я чувствую, как ее бьет мелкая, едва заметная дрожь.

— Капканы расставляют для добычи. А сейчас… посмотри на меня. Я просто человек, который впервые за вечность перестал чувствовать себя мертвецом. И все потому, что ты стоишь здесь и делишь со мной этот воздух.

Она переводит взгляд на пустую чашку на столике, на мою футболку, и ее голос становится прозрачным и хрупким, как первый ноябрьский лед:  — А если все это… лишь сон? Великий, красивый сон?

Я подаюсь вперед, и мои губы почти обжигают ее висок своим дыханием.

— Тогда я стану стражем этого сна. Я выстрою вокруг него такие стены, что реальность никогда не найдет к нам дорогу. Мы просто забудем, как выглядит утро.

— А если это… конец? — ее шепот падает в бездну озера, почти неразличимый. — Если старый мир сгорает, и на его месте не будет ничего, кроме пепла?

— Тогда мы превратим этот пепел в искусство, — отвечаю я, и в моем голосе звенит сталь пополам с нежностью. — Если нам суждено поставить точку, пусть она будет выложена из звездного света и абсолютной тишины. Я выбираю уйти красиво. Но только с тобой, Лилиан. Слышишь? Только если в эту пропасть мы сделаем шаг вместе.

Тишина между нами становится настолько плотной, что я начинаю слышать саму ночь: взмах совиных крыльев где-то в соснах, ленивый всплеск воды далеко внизу. Лилиан не двигается, и я боюсь дышать, чтобы не спугнуть это мгновение. Наконец, ее ладони медленно поднимаются и ложатся на мою грудь. Ее пальцы лишь слегка впиваются в ткань рубашки. Она ищет опору, ищет берег в том шторме, в который я сам ее и затащил.

— Ты ведь больше не отпустишь меня, верно? — этот вопрос не требует ответа. Это белая лента, выброшенная над крепостью ее гордости. Горькая и неизбежная капитуляция.

— Отпустить? — я перехватываю ее ладони, намертво прижимая их к своим ребрам, за которыми мое сердце сходит с ума, выбивая рваный, чеканный ритм. — Лилиан, послушай меня. Я потратил чертову половину жизни, прогрызая путь сквозь бетон и сталь этого мира, только чтобы найти единственный источник света в своей беспросветной тьме. Каким, по-твоему, безумцем я должен быть, чтобы, обретя единственное, ради чего стоит дышать, просто разжать пальцы?

Мой голос падает до рокота:

— Ты — моя финишная прямая. И я никуда тебя не отпущу.

Лилиан опускает веки, но я успеваю поймать тот короткий миг, когда ее лицо искажает тень неизбывной, вековой печали. Она пытается спрятать ее глубоко внутри, но я вижу этот надлом.

— Твои поиски были ошибкой, Эймон. Тебе не стоило меня находить.

В моей груди ворочается что-то тяжелое и ледяное, перекрывая доступ кислороду.

— С чего ты это взяла?

Она распахивает глаза, и я тону в этом океане из обреченной нежности и едкой горечи.

— Потому что вселенная не терпит подобных сбоев. Когда ты вырываешь у судьбы то, что она уже списала со счетов… мир не прощает таких вольностей.

— Да к черту этот мир! — мой рык разрезает тишину, а пальцы впиваются в ее запястья, оставляя следы. — Мы прошли через ад, через кровь, через ложь, через ненависть, чтобы оказаться на этом балконе. Неужели этой цены все еще недостаточно?

Она делает судорожный вдох, и вдруг ее губы трогает странная, почти безумная улыбка.

— Тогда… давай хотя бы насладимся этим падением.

Я не успеваю даже моргнуть. С ловкостью дикого зверя она выкручивает руки, выскальзывая из моей хватки, словно прохладная вода. Один резкий выпад в сторону, всплеск ее коротких волос в лунном свете — и она срывается с места, устремляясь к темному зеву лестницы.

Древний инстинкт охотника внутри меня взрывается готовностью к рывку, но его подавляет другой, более изощренный — жажда созерцания. Я хочу увидеть финал этой пьесы. Я знаю, что из моей крепости нет выхода, кроме как в мои руки, поэтому я просто подхожу к перилам.

Под моими ногами разверзается лестница — каскад диких каменных плит, грубо вгрызающихся в саму плоть горы. Кажется, будто свет луны впитался в этот камень, заставляя его фосфоресцировать под слоем влажного, изумрудного мха. Путь вниз выглядит как спуск в чрево земли, окутанное призрачным туманом.

Лилиан несется по этим ступеням с пугающей, почти сверхъестественной легкостью, пока ее ноги не касаются темных досок частного дока. Фонарь на железной стойке бросает на нее дрожащий оранжевый отблеск.

Она замирает на самой кромке, там, где заканчивается дерево и начинается озеро. И в этот миг сама тьма, кажется, склоняет перед ней голову. Ее руки медленно, с убийственной небрежностью, нащупывают тонкие нити бретелей. Она знает, что я смотрю. Она чувствует мой взгляд на своей коже, как физическое прикосновение, и намеренно затягивает пытку.

Один короткий, едва уловимый жест плечами — и ткань сдается. Платье беззвучно опадает к ее лодыжкам, обнажая ее перед луной, озером и мной. Это не просто раздевание — это жертвоприношение всей ее прошлой жизни.

​Воздух в моих легких превращается в битое стекло. Я перестаю дышать.

Ее спина — это безупречный ландшафт, священная линия позвоночника, уходящая в манящую тень, и острые лопатки, похожие на сложенные крылья падшего ангела. Я чувствую изгиб ее талии кончиками пальцев на расстоянии, ощущая эту хрупкость как физическую боль. Она наклоняется за обувью, и водопад волос обнажает шею — длинную, беззащитно-белую, с бешено бьющейся жилкой, которая зовет меня сорваться с места и вцепиться в этот пульс зубами.

Ее руки скользят вниз, очерчивая бедра, пальцы неспешно находят кружево белья… Я слышу, как стонет дерево перил под моим мертвым хватом. Кружево сдается, соскальзывая по коже, и падает на доски никчемным клочком.

Она разворачивается. Медленно. Лицом к лицу с ночью и со мной.

В этот миг лунный свет перестает быть ласковым — он обрушивается на нее яростным серебряным каскадом. Он превращает ее в ожившую ртуть, в древнее божество, вышедшее из вод. Свет течет по ее ключицам, ласкает изгиб груди, проваливается в темные впадины ее тела, делая каждый дюйм ее кожи невыносимым, кричащим преступлением против моего рассудка.

Внутри меня ревет голод. Мне хочется сорвать это расстояние, спрыгнуть вниз, взять ее здесь, на пропитанных озерной солью досках, под равнодушным взглядом звезд. Но я замер. Я не могу разрушить это шокирующее совершенство. Я — единственный свидетель в этом театре, где она — и творец, и шедевр.

И тогда Лилиан улыбается. Это не улыбка жертвы. Это оскал триумфатора, который знает, что этот замок, это озеро и этот мужчина у ее ног — ее законная добыча.

— Ну что, монстр? Поплаваем?

Лилиан срывается с места. Короткий разбег — и она прорезает воздух безупречной серебряной дугой. Всплеск почти неслышен, вода просто расступается, принимая ее, и смыкается, поглощая мою единственную уязвимость целиком.

Я не трачу ни секунды. Ботинки летят в сторону еще на балконе. Каменные плиты лестницы обжигают ступни остатками дневного зноя, а влажный мох жадно липнет к коже. Я рву рубашку с такой силой, что пуговицы градом рассыпаются по камням, и сбрасываю ее на бегу.

Она выныривает, и я чувствую ее взгляд кожей еще до того, как наши глаза встречаются. Лилиан замерла в воде, серебро луны стекает по ее мокрым плечам, а на губах играет торжествующее, хищное удовольствие.

Часы, ремень, брюки — все это летит на доски бесформенной грудой. Когда я касаюсь края боксеров, она вдруг издает тонкий, притворно-возмущенный звук и прячет лицо в ладонях.

— Прекрати это ханжество, Лилиан, — я выдаю хриплый смешок, избавляясь от последнего и швыряя ткань поверх ее шелкового платья. — После всего, чем мы занимались на базе… этот спектакль со стеснительностью тянет на премию за худшую актерскую игру.

— То было в пылу! — доносится из воды ее звонкий, дрожащий от веселья и холода голос. — А здесь — спланированное покушение на мою психику! Ты стоишь там, освещенный луной как гребаный выставочный образец в музее, и просто ждешь, когда я упаду в обморок!

Я подхожу к самой кромке дока, чувствуя, как ночной воздух ласкает обнаженное тело, и смотрю на нее сверху вниз.

— Убери руки. — Мой голос падает до опасного рокота. — И смотри внимательно. Потому что все это принадлежит только тебе.

Лилиан медленно, дюйм за дюймом, разводит пальцы. Сначала из-под ладоней выглядывает один глаз — насмешливый, блестящий от азарта. Затем второй. Ее взгляд не просто скользит по мне, он оставляет на коже невидимые ожоги. Я вижу, как густой румянец окрашивает ее скулы, но она не сбегает. Она принимает вызов, изучая меня с какой-то пугающей сосредоточенностью.

— Ну как? — я широко развожу руки. — Тот самый, да?

Она облизывает губы — жест, который выбивает из меня последние крупицы хладнокровия. Она хочет сострить, я чувствую это, но правда оказывается сильнее ее защиты.

— Выглядит… подавляюще, — выдыхает она, и в ее голосе сквозит неприкрытое восхищение.

— Зачту как высшую похвалу.

— Не обольщайся, — шепчет она, лениво гребя руками и отплывая в сторону густой тени сосен. — Прыгай уже, монстр. Если, конечно, не опасаешься, что это твое… стратегическое оружие даст осечку после встречи с ледяной водой и больше никогда не вернется в строй.

Я выдаю короткий, хриплый смех и отталкиваюсь от досок.

Прыжок — и мир взрывается ледяным крошевом. Вода бьет по телу, пытаясь охладить мой внутренний пожар, но терпит сокрушительное поражение. На мгновение все вокруг исчезает: звуки, мысли, свет. Есть только плотный, тяжелый гул в ушах и пульсация крови в висках.

Я выныриваю в нескольких футах от нее, и капли воды разлетаются с моих волос, точно горсть рассыпанных алмазов. Лилиан смеется и уходит на глубину, туда, где черное зеркало озера сливается с бесконечным небом. Она манит меня за собой в самую бездну.

Я снова ухожу под воду. Здесь мир меняет правила: тишина давит на перепонки, а лунный свет прошивает воду призрачными, мерцающими копьями. Я вижу ее — бледный, неземной силуэт, грациозно перебирающий ногами в этой изумрудной бездне. Настоящая сирена.

Я подплываю снизу, вхожу в ее личное пространство и резко смыкаю пальцы на ее лодыжках, увлекая в темноту.

Ее короткий вскрик захлебывается в серебряном вихре пузырьков. Я уже готов заключить ее в объятия, почувствовать кожей ее сопротивление, но Лилиан не собирается сдаваться. Глухой, мощный шлепок ладонью мне в грудь заставляет легкие вытолкнуть остатки воздуха. Она извивается всем телом и с невероятной силой отталкивается от меня, устремляясь к свету.

Мы прорываем поверхность озера почти в один миг.

Лилиан жадно хватает ртом воздух, отплевываясь, ее ресницы слиплись, а в глазах пляшут опасные искры. Она выглядит разъяренной и абсолютно счастливой одновременно.

— Эймон, ты больной ублюдок! — выдыхает она, яростно зачесывая мокрые пряди назад. — Я была в шаге от того, чтобы утопнуть в этом твоем раю!

— Я всего лишь хотел устроить нам подводное свидание. Разве это не в твоем вкусе? — я выдаю свою самую наглую ухмылку, сокращая дистанцию одним мощным движением.

— Твое представление о свиданиях нужно изучать в палатах с мягкими стенами, — она резко отбрасывает брызги мне в лицо и дает задний ход, уходя в темноту. — Оставайся там, где стоишь, чудовище. Ты официально в черном списке. Наказан!

​Мы кружим в воде, как два хищника разных стихий. Я — как тяжелая, методичная акула, идущая по следу; она — как неуловимый серебряный блик, дразнящий своей недосягаемостью.

— Лилиан, прекрати это. Мое терпение — не самая сильная моя черта. Мне нужно коснуться тебя. Сейчас.

— Заслужи, монстр! — она задорно смеется, обдавая меня веером ледяных брызг.

И вдруг — все меняется. Тихий вскрик, полный подлинного ужаса, вспарывает ночную тишину. Лилиан замирает, ее лицо белеет, и в следующее мгновение она сама сокращает дистанцию, на которую я не смел надеяться. Она буквально залетает на меня, вцепляясь в мои плечи и намертво обвивая мою талию ногами. Я чувствую ее колотящееся сердце через свою грудную клетку.

— Там… что-то живое! — выдыхает она мне в самое ухо, и я чувствую, как ее бьет крупная дрожь. — Оно… оно мазнуло по икре! Оно огромное и скользкое!

Сначала я замираю от неожиданности, но когда до меня доходит причина ее внезапного «нападения», внутри разливается густая, тягучая нежность.

— Боже… — я не могу сдержать хриплого, вибрирующего смеха. — Ты сейчас серьезно? Неустрашимая Лилиан боится озерных обитателей?

— Заткнись! — она сильнее впивается ногтями в мою спину. — Оно было холодным! Может, это сом-людоед… или чей-то труп поднялся со дна…

Я смыкаю руки у нее за спиной, надежно фиксируя ее тело на себе. Моя ладонь медленно, успокаивающе скользит по мокрой коже, согревая ее.

— Все, маленькая трусиха. Тише. Ни одно чудовище не посмеет подойти к тебе, пока я рядом. Я – самое страшное, что есть в этом озере, помнишь?

Лилиан прерывисто вздыхает, постепенно обмякая в моих руках, ее горячее дыхание обжигает мою шею.

— Клянусь, если я поймаю эту тварь, я вырву ей жабры, — ворчит она уже спокойнее, но все еще не спешит отпускать мою талию.

— Это была всего лишь водоросль, — я целую ее в мокрый висок, наслаждаясь каждым дюймом нашего контакта. — Она просто выполняла мой приказ: поймать тебя и притащить в мои объятия, раз уж ты сама так упрямилась.

Она слегка отстраняется, заглядывая мне в глаза. В ее взгляде еще дрожит остаток испуга, но в нем уже загорается привычный, острый огонек.

— Грязная манипуляция, Эймон.

— Зато какой результат, — я улыбаюсь, касаясь губами кончика ее носа. — Теперь ты — моя заложница. И я не намерен тебя отпускать до самого рассвета.

Она пытается изобразить протест, но ее бедра лишь плотнее прижимаются к моим, а пальцы продолжают чертить на моей спине невидимые знаки.

— Ладно, — выдыхает она, сдаваясь этой неизбежности. — Держи меня. Но попробуй только еще раз напугать… и я утоплю тебя собственными руками.

Я перемещаю ладони на ее бедра, властные и горячие даже в воде, и выразительно сжимаю их.

— Посмотрим, у кого из нас хватит на это сил, — мой голос становится опасным и низким, предвещая совсем другую битву.

Она сужает глаза, и в их глубине вспыхивает догадка. Ее взгляд совершает короткое, опасное путешествие вниз, к месту нашего соприкосновения, и возвращается к моему лицу.

— Постой-ка… — она склоняет голову, и тяжелая капля срывается с ее ресницы. — Неужели мысль о том, что я способна тебя прикончить, действует на тебя как афродизиак?

Я не отвечаю, но моя ухмылка — хищная, подтверждающая — говорит сама за себя.

— О нет, я передумала! — Лилиан вдруг резко отталкивается от моей груди, разрывая наш контакт. Вода между нами вспенивается, возвращая холод. — Никаких монстров. Я хочу просто тишины. Отпусти меня, Эймон. Я не шучу.

Я издаю разочарованный рык, но разжимаю пальцы, позволяя озеру снова стать нашей границей.

Лилиан делает глубокий вдох и медленно, почти ритуально ложится на спину. Вода обнимает ее тело, превращая ее в ожившее видение. Я замираю, боясь спугнуть это зрелище: раскинутые руки, беззащитно открытая шея и грудь, вздымающаяся над темной гладью. Соски, отвердевшие от озерной прохлады, смотрят в небо, и на одном из них, точно крошечный бриллиант, дрожит и переливается капля воды. Внутри меня все сводит судорогой — дикое, почти болезненное желание слизать эту каплю, почувствовать губами этот контраст ледяной воды и обжигающей кожи, становится пыткой.

— Скажи мне… — ее голос звучит пугающе ровно, пока она подставляет лицо безжалостному серебру луны. — Твои слова про этот дом. Что он принадлежит мне. Это очередная красивая метафора для твоей коллекции… или нечто большее?

​— Я никогда не бросаю слов на ветер, — мой голос дрожит от желания, становясь низким и густым.

Лилиан лениво чертит ладонью по воде, разрезая лунные блики.

— Я хочу конкретики.

— Конкретика проста, — я сокращаю дистанцию, и тепло моего тела начинает бороться с холодом озера. — Если ты скажешь «да», этот дом станет твоим. Я куплю его к утру.

Она усмехается, все еще не открывая глаз, словно наслаждается моим нетерпением.

— А если я скажу, что он мне не по душе?

— Тогда я самолично пущу его с молотка. Или просто подожгу с четырех углов и буду смотреть, как пламя отражается в твоих глазах, — я говорю это так обыденно, что она вздрагивает.

Лилиан резко распахивает глаза. В их глубине — шок, смешанный с неверием.

— Ты сумасшедший. Этот дом — произведение искусства. Как можно уничтожить такую красоту?

— Красота субъективна, — я пожимаю плечами, чувствуя, как вода ласкает мои ключицы. — Без твоего присутствия эти стены — лишь бессмысленный натюрморт из стекла и бетона. Они мертвы, если в них нет твоего света.

— А если… я останусь? — ее голос срывается, становясь почти прозрачным.

Я подплываю вплотную. Мои пальцы скользят под водой, находя ее плоский, подтянутый живот. Я едва касаюсь ее кончиками ногтей, но эффект мгновенный: бархатистая кожа покрывается мурашками, и я физически ощущаю, как электрический разряд прошивает ее насквозь.

— С тобой, — я склоняюсь к ее уху, обжигая мокрую кожу дыханием, — этот дом превращается в единственный чертов клочок суши, где я не чувствую себя изгнанником. Где я наконец-то… дома.

Лилиан подставляет лицо бездне космоса, и я вижу, как ее губы шевелятся — она пересчитывает огни, словно ищет в них неопровержимое доказательство моим словам.

— Вон та точка, слева от созвездия… она горит ярче всех. Это чье-то чужое солнце? — ее голос звучит по-детски чисто, лишенный всякой защиты.

Я поднимаю глаза к бархатному куполу, легко находя этого немигающего титана.

— Это не солнце, милая. И не звезда. Это Юпитер. Ледяной и яростный газовый гигант. Король среди планет.

— Невероятно, — выдыхает она, и я чувствую, как она замирает в воде, боясь нарушить магию. — Его можно коснуться взглядом без всяких линз?

— Сегодня — да. Озеро забрало весь лишний свет. Видишь четыре крошечных бриллианта, жмущихся к нему? Это его личная гвардия. Ганимед, Каллисто, Ио и Европа. Когда Галилей впервые увидел их, он понял великую и страшную вещь: мы не центр мироздания. Не все обязано вращаться вокруг нас.

Лилиан поворачивает голову, и в ее глазах такое изумление, словно она обнаружила у свирепого дракона коллекцию редких бабочек.

— Ты… астроном, Эймон? Это так не вяжется с твоим образом… разрушителя.

— Был им. Давно, — я произношу это, и слово «давно» ощущается как глубокий шрам. — В той реальности, где мои руки еще не были по локоть в крови. Ночное небо… понимаешь, оно было единственным чертовым местом, которое я не испытывал желания сломать. Оно было слишком величественным и слишком далеким, чтобы я мог дотянуться и оставить на нем свои грязные следы.

Тишина, воцарившаяся между нами, больше не давит. Она окутывает нас, как теплый туман, стирая границы между телами.

— Это по-настоящему красиво, — шепчет она спустя вечность.

— Ты про планету?

— Нет, — Лилиан слабо улыбается, и в этой улыбке больше тепла, чем во всех звездах над нами. — Про то, что в тебе живет этот человек. Который знает имена спутников. А не только…

— Имена тех, кто задолжал мне жизнь? — я подхватываю ее мысль, и ее короткий, гортанный смешок отзывается вибрацией в моей груди.

— Именно. Юпитер тебе идет гораздо больше, чем твои обычные… демоны.

Лилиан опускает взгляд, и в ее глазах, отражающих серебро воды, я вижу нечто большее, чем просто любопытство.

— Ты ведь понимаешь, что прямо сейчас Юпитер — лишь тусклая искра на фоне того, что я вижу перед собой?

— Просвети меня, — мой голос звучит как шум надвигающегося шторма.

Она скользит ко мне, и ее близость лишает меня кислорода быстрее, чем любая глубина. Когда ее лицо оказывается в дюйме от моего, Лилиан произносит слова, которые врезаются в мою память, как каноны:

— Твои глаза. Они страшнее и прекраснее этой бездны над нами. В них заперты целые вселенные, которые ты не позволял исследовать никому. Но я вижу их. И когда ты смотришь на меня… мне кажется, что я могу приказать небу погаснуть, и оно подчинится.

Она подставляет горло лунному свету, и этот жест — само воплощение искушения.

— Прости, Король планет. Твой трон сегодня занят кем-то другим.

В этот миг я чувствую, как внутри меня рушится последняя стена. Это не просто страсть — это полное, безоговорочное подчинение ее воле. Я готов вырвать этот чертов Юпитер с его орбиты и принести ей на блюде, лишь бы вечно слушать этот хриплый, влюбленный шепот. Мои пальцы уже почти смыкаются на ее талии, я жажду этого контакта, как умирающий — глотка воды. Челюсти сводит от невыносимого желания наконец заставить ее замолчать поцелуем.

Но в ту секунду, когда я готов сорваться, Лилиан вскидывает руку, упираясь ладонью в мою грудь. Ее взгляд мгновенно меняется, становясь острым и встревоженным.

— Стой! — шепчет она, указывая куда-то за мою спину. — Посмотри туда!

Мои рефлексы срабатывают прежде, чем я успеваю подумать. Я выхожу в боевую готовность, впиваясь взглядом в непроглядную чащу на берегу, готовный разорвать любого, кто посмеет нарушить нашу тишину.

И в эту секунду я чувствую его. Легкое, почти невесомое прикосновение мягких, мокрых губ к моей скуле. Одно мгновение — и меня прошивает разряд такой мощности, что в глазах темнеет.

Я медленно, словно во сне, перевожу взгляд на нее. Лилиан смотрит на меня в упор, и в ее глазах пляшут бесята. Это чистый, бесстыдный триумф женщины, которая только что укротила зверя одним движением.

Все. Моя броня осыпается пеплом к ее ногам.

Я утыкаюсь лбом в ее мокрый лоб, пытаясь выровнять дыхание, которое стало рваным и тяжелым.

— Ты… чертова ледышка, Лилиан, — хриплю я.

— Это ты… пылаешь, Эймон, — ее дыхание, пахнущее мятой и озерной прохладой, смешивается с моим.

Я сдаюсь. Мои губы находят ее — сначала осторожно, с почти религиозным трепетом, который мне несвойственен. Я боюсь, что этот хрустальный миг разлетится вдребезги от одного моего жадного движения. Но Лилиан не дает мне сомневаться.

Она отвечает с такой исступленной силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не нежный поцелуй — это столкновение двух стихий. Ее ноги обвивают мою талию, пятки впиваются в спину, требуя еще большей близости, а пальцы, зарывшиеся в мои мокрые волосы, тянут меня на себя с такой яростью, будто она пытается впитать меня в себя целиком.

Лилиан прижимается ко мне каждой клеткой своего дрожащего тела. В этом жесте нет миражности — только плотное, горячее отчаяние и вкус долгожданного спасения. Она целует меня так, словно завтрашний день никогда не наступит, и я готов утонуть в этом здесь и сейчас.

Последняя преграда во мне разлетается в щепки. Мои ладони, еще мгновение назад дрожавшие от нежности, теперь собственнически впиваются в ее бедра, сминая кожу, притягивая Лилиан так неистово, словно я пытаюсь срастись с ней, вытесняя саму возможность существования пространства между нами.

И поцелуй меняется. Осторожность смыта волной первобытного голода. Я вгрызаюсь в ее губы, задыхаясь от ее вкуса, впитывая ее стоны и ее дыхание так, будто это мой последний шанс на жизнь. Она — мой единственный источник тепла в этом ледяном мире, мой персональный наркоз и мой самый сладкий яд.

Я чувствую, как ее бьет крупная, неуправляемая дрожь. Все, хватит.

Не прерывая этого безумного поцелуя, я выхожу на мелководье. Мои ступни впиваются в шершавые доски дока, но я не чувствую ничего, кроме тяжести ее тела и жара, исходящего от нас обоих. Я подхватываю ее выше, фиксируя на своих бедрах, и широкими шагами преодолеваю путь к дому, оставляя за собой дорожку из тяжелых, темных капель.

Дом приветствует нас тихим гулом охваченного теплом пространства.

Я проношу ее через погруженную в сумерки гостиную к кухонному острову. Одним плавным движением я усаживаю Лилиан на массивную мраморную плиту. Она резко втягивает воздух, вздрагивая от соприкосновения раскаленной кожи с мертвенным холодом камня, и ее пальцы еще сильнее сжимаются на моих плечах.

— Дыши, — я обрываю поцелуй, чтобы опалить ее губы своим шепотом и заглянуть в потемневшие от желания глаза. — Не двигайся. Я вернусь через секунду.

Разжать пальцы и отойти от нее — все равно что добровольно воткнуть нож в собственную грудь. Каждый шаг прочь от Лилиан дается мне с боем.

Ванная встречает меня прохладным матовым стеклом и ароматом дорогого дерева. Я быстро натягиваю белые штаны прямо на влажное тело, чувствуя, как ткань липнет к коже. Хватаю самое мягкое, тяжелое полотенце, а по пути в гостиную забираю пушистый плед. Я должен согреть ее, пока она окончательно не превратилась в ледяную статую.

Она ждет меня на том же месте. Сидит на холодном мраморе, обхватив себя руками, — хрупкое, промокшее видение, освещенное золотистым сиянием. Я подхожу вплотную, становясь между ее разведенных коленей. Начинаю с волос: бережно, прядь за прядью, впитываю влагу полотенцем. Затем опускаюсь ниже. Мои движения — медленные, почти ритуальные; я касаюсь ее шеи и плеч с таким благоговением, словно под моими руками бесценный фарфор.

Но когда полотенце скользит вниз, очерчивая изгиб живота, Лилиан издает тихий вздох, который бьет мне прямо в солнечное сплетение. Ее бедра непроизвольно расслабляются, открывая мне доступ, и я кожей чувствую, какой жар исходит от ее тела. Это уже не озерная прохлада — это внутренний пожар, который вторит моему собственному.

Я до боли сжимаю челюсти, стараясь не смотреть туда, где влажная ткань касается ее самой сокровенной нежности. Мои руки продолжают свою работу, но внутри меня все кричит о том, чтобы отбросить это чертово полотенце и закончить то, что мы начали в воде.

— Ты — ходячий когнитивный диссонанс, Эймон, — Лилиан тихо качает головой, наблюдая за моими руками.

Я опускаюсь на колено, бережно впитывая остатки влаги с ее щиколоток.

— В чем именно я не логичен на этот раз?

— Во всем. В этой нежности, которая проснулась в тебе сразу после того, как ты, словно речной дьявол, пытался утащить меня в озеро. В тебе уживаются два существа, которые должны были пожрать друг друга еще в колыбели. Одно — чистое разрушение. А второе…

Я швыряю мокрое полотенце в сторону — оно падает на пол тяжелым, влажным комом. Встряхиваю кашемировый плед, и он на мгновение зависает в медовом свете гостиной золотистым облаком. Я подхожу вплотную и начинаю пеленать ее в это тепло, создавая вокруг нее неприступную цитадель.

— Договаривай, — требую я, затягивая плед у нее на ключицах.

— А второе — это заботливый монстр. Тот, кто сначала выбивает почву из-под ног, а потом ловит за секунду до падения. Тот, кто кутает меня в шерсть и смотрит на меня так… будто я единственная святыня, оставшаяся в его темном мире.

Я фиксирую края пледа, на мгновение задерживая пальцы у ее шеи.

— Тебе не придется выбирать, Лилиан. Ты получишь обоих. Я буду твоим хаосом, когда тебе станет скучно дышать, и твоим покоем, когда мир решит пойти на тебя войной. Но монстр никуда не уйдет. Потому что только зверь способен перегрызть глотку любому, кто осмелится хотя бы подумать о тебе без моего разрешения.

Она затихает, глядя на меня так, словно пытается прочесть мой генетический код.

— Скажи мне… — шепчет она. — А кто защитит меня от твоего собственного безумия? Кто спасет меня от тебя?

Я обхватываю ее лицо ладонями, и мой взгляд становится стальным, не оставляющим путей к отступлению.

— Никто. Этой защиты не существует в природе. Я сам буду своим цепным псом, сам буду вгрызаться в собственную плоть, чтобы сдержать тьму. Потому что никто — слышишь? — ни Бог, ни Дьявол, ни мое собственное проклятое червивое естество не встанет между мной и тем, что я выбрал своей судьбой. А тех, кто попытается… я уничтожу еще до того, как они успеют осознать свою ошибку.

Пространство вокруг нас густеет, превращаясь в наэлектризованный сироп. Мой палец невольно очерчивает контур ее колена через плед, но я заставляю себя отстраниться. Я не хочу простого финала. Я хочу выпить это напряжение по капле, изматывая ее — и себя — этим томительным ожиданием.

Я достаю два тяжелых бокала и бутылку старого «Амароне». Вино внутри кажется темным, как венозная кровь.

— Раз уж мы здесь, — я ставлю хрусталь на мрамор с коротким, властным звоном, — давай добавим в эту ночь немного правил.

Лилиан демонстративно ежится в своем кашемировом коконе, метая в меня искры недовольства.

— Гениальный ход, Эймон. Я нахожусь в состоянии критического перегрева, абсолютно обнаженная под этой тряпкой, а ты решил включить режим светского раута? Мы что, будем играть в города? Или ты достанешь томик Канта?

Я вижу, как дрожат ее губы, и как жадно расширены ее зрачки. Эта маленькая война доставляет мне почти физическое наслаждение.

— Мы будем играть в «Правду или действие», — я вонзаю стальной винт штопора в пробку. — Самый эффективный способ вскрыть все замки.

— Серьезно? — она закатывает глаза, и на ее губах расцветает та самая дерзкая усмешка. — Последний раз я занималась этой ерундой на выпускном. Помню, как мы по кругу облизывали друг друга в подсобке, пока парни не начали падать в салат… Ой.

Хлопок.

Звук вылетающей пробки режет тишину, как хлыст. Внутри меня что-то обрывается, уступая место первобытной, слепой ярости. Ревность — липкая и черная — затапливает сознание в одну секунду. Я опускаю бутылку на мрамор со стуком, который заставляет бокалы жалобно звякнуть, и медленно сокращаю расстояние между нами.

— Ты совершила тактическую ошибку, милая, — мой голос падает до угрожающего шепота, в котором отчетливо слышен скрежет когтей. — В моем присутствии прошлое не существует. И упоминать о том, что чьи-то чужие губы имели наглость касаться твоего тела — это все равно что подносить спичку к пороховой бочке. Не делай так больше. Никогда.

Лилиан вскидывает подбородок, и на ее губах играет торжествующая, почти опасная улыбка. Она нащупала мою слабость и теперь наслаждается ее пульсацией.

— Неужели великий Эймон признает, что его величие пасует перед призраками моего прошлого? — подначивает она.

— Я никогда не шучу, когда дело касается моей собственности, — я чеканю каждое слово, и в янтарном свете мой взгляд кажется почти физически тяжелым. — Моя ревность — это часть моей патологии. Я ненавижу саму мысль о том, что кто-то дышал с тобой одним воздухом до того, как ты стала моей.

​Ее насмешливость гаснет, сменяясь напряженным ожиданием. Я вручаю ей хрусталь, который в оранжевом сиянии ламп кажется наполненным жидким золотом.

— Но сегодня мы играем без масок. Никаких запретных зон.

​Лилиан хмурится, переводя взгляд с бокалов на «Амароне».

— Постой… Ты предлагаешь мне алкоголь? Ты? — она нервно смеется, плотнее кутаясь в плед. — Который всегда запрещал мне даже глоток? «Алкоголь портит чистоту вкуса», — цитирует она мой ледяной, почти врачебный тон. — Что изменилось в твоем «клиническом протоколе»?

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. Мои глаза прикованы к ее лицу, и в них больше нет того холодного, исследовательского интереса, который она видела раньше.

— Мне больше не нужна твоя кровь, Лилиан.

Она замирает. Плед сползает с ее плеча, обнажая ключицу, по которой все еще стекает одинокая капля воды.

— Я месяцами прятался за своим диагнозом, как за каменной стеной. Убеждал себя, что ты — просто редкий экземпляр, идеальный биологический ресурс для моего… состояния. Я превратил свой голод в науку, чтобы не сойти с ума от того, как сильно меня к тебе тянет.

Я закрываю глаза, и перед внутренним взором встает та первая ночь: ее беззащитный силуэт под луной. Тогда я впервые почувствовал это — не жажду в горле, а острую, человеческую боль в груди. Желание не выпить ее, а спрятать от всего мира.

— Мой клинический вампиризм был идеальным оправданием, чтобы держать тебя на привязи. Чтобы впиваться в твою кожу и чувствовать, что я имею на это право. Но истина в том, Лилиан, что ты — моя единственная настоящая зависимость. А кровь… кровь была лишь удобной ширмой, за которой я пытался скрыть, что без твоего голоса и твоего взгляда я мертв гораздо больше, чем может показать любой анализ.

Лилиан не находит слов — мое признание выбило из нее весь запас сарказма. Она лишь молча прижимает к себе хрусталь и бутылку «Амароне», словно это ее единственные щиты.

Я подхватываю ее на руки вместе с коконом из пледа. Она кажется почти невесомой, но я чувствую ее жар всем телом. Я несу ее к холодному камину, где на ковре, игнорируя наши страсти, дремлет Миссу — маленький островок спокойствия в нашем личном шторме.

Я опускаю ее на мягкие, глубокие подушки дивана, утопая в этой тишине.

— Итак, — я устраиваюсь рядом, забирая у нее ношу. Темное, почти черное вино льется в бокалы с густым, тягучим звуком. — Готова ли ты войти в клетку с правдой?

Лилиан делает глоток, и я вижу, как вино оставляет на ее губах влажный, рубиновый след. Ее взгляд становится затуманенным и дерзким одновременно.

— Только если ты готов услышать ответы, монстр. Выбираю правду.

Я задаю вопрос, который мучил меня давно: я хочу знать ту девочку, которой она была до того, как встретила меня.

— Твоя самая детская, самая нелепая мечта. Та, которую ты прятала в самый дальний угол сердца, чтобы никто не смог ее высмеять. О чем грезила маленькая Лилиан?

Она задумчиво очерчивает край бокала, и ее взгляд становится таким далеким, будто она в одно мгновение унеслась в прошлое, выискивая там ответы.

— Ты удивишься, насколько все было глупо, — она усмехается. — Но… погоди. Кажется, я вспомнила то самое, от чего до сих пор щемит в груди.

Лилиан вдруг замирает, на ее щеках расцветает густой румянец. Она закрывает лицо ладонью, и сквозь пальцы доносится сдавленный звук, похожий на писк.

— Эймон, клянусь, если ты расскажешь об этом хоть одной живой душе, я тебя загрызу. Короче… Мне было десять. И я была той самой девочкой, которая спала в обнимку с книгами «Сумерки».

Я выдаю такое громкое и хриплое фырканье, что сонная Миссу на коврике недовольно ведет ухом.

— О боже, Лилиан… Какое разочарование. Это же эталонный сопливый бред.

— Слышь, разрушитель миров! — она запускает в меня декоративной подушкой, но ее губы дрожат от едва сдерживаемого хохота. — Слушай до конца! Я грезила этим. Я засыпала и представляла, как ко мне в окно запрыгивает таинственный, смертельно опасный и, конечно, безумно красивый вампир. Чтобы он вонзил клыки в мою шею, и мы улетели в вечность, сверкая на солнце, как чертовы стразы в лавке бижутерии.

Картинка складывается в моей голове с такой беспощадной иронией, что меня прорывает. Я откидываюсь на спинку дивана, и из моей груди вырывается смех — настоящий, раскатистый, вибрирующий в самом нутре. Это смех человека, который только что понял, что сама Вселенная играет в очень странные игры.

— Черт возьми… — я вытираю выступившую слезу, все еще содрогаясь от смешков. — Ну что ж, милая… Поздравляю. Твоя заявка была рассмотрена и удовлетворена в самом извращенном виде из возможных. Только, кажется, ты забыла уточнить в своем заказе, что «смертельно опасный» — это не просто строчка из песни, а реальный диагноз со справкой от психиатра.

Лилиан вспыхивает до корней волос, ее глаза искрят от притворного негодования.

— Ну, извини! В моих фантазиях вампиры не были такими… невыносимыми собственниками с замашками тирана! Я ждала Эдварда, а получила... ну, тебя. Со всеми вытекающими!

Я делаю глоток «Амароне», чувствуя, как терпкая сладость вина идеально ложится на этот момент.

— Твой внутренний ребенок явно связался не с тем поставщиком чудес. Но контракт подписан кровью, так что обмена по гарантии не будет.

— Переживу как-нибудь, — она дерзко вскидывает подбородок, и в ее взгляде мелькает что-то настолько теплое, что у меня теплеет в груди. — Ладно, мой личный ночной кошмар. Твоя очередь. Правда или действие?

— Давай правду, — я ставлю бокал на колено, глядя на нее в упор. — Скрывать мне все равно уже нечего.

— Твоя любимая песня? И прошу, без твоего обычного «Гимна депрессивных маньяков». Что-то, от чего не хочется мыть руки.

Я поджимаю губы.

— Другой музыки у меня нет.

— Вранье, — Лилиан мягко касается моей руки. — У каждого есть мелодия-якорь. Та, что прошибает ток через все твои защиты. Давай, монстр, признавайся.

Я перевожу взгляд на Миссу. Она спит, свернувшись в пушистый комок, и в этом абсолютном покое есть что-то... ностальгическое.

— Был один старый проигрыватель, — начинаю я, и мой голос становится глубже, словно я сам проваливаюсь в ту пыльную гостиную своего детства. — Дубовая «Вега» с теплым, ламповым сиянием. Бабушка ставила пластинки, когда дом погружался в сумерки. Она танцевала на кухне сама с собой, пока за окном шумели липы.

Я словно чувствую на языке вкус того времени — старой бумаги и меланхолии.

— Она включала Элвиса. И из всех его записей у нее была одна заезженная пластинка. «Can’t Help Falling in Love».

Слова звучат в тишине нашей гостиной как признание в преступлении.

— Она крутила ее бесконечно. Я сидел в огромном кресле, почти утопая в нем, и слушал, как игла царапает винил. В этой песне была какая-то фатальная неизбежность. Знаешь, это обещание… что любовь — это не стратегия и не захват заложников. А то, что случается с тобой, как стихийное бедствие.

Я поднимаю глаза на Лилиан.

— Если во мне и осталось что-то, способное вибрировать не от ярости, а от музыки… то это заслуга того старика из Мемфиса. Он пел о том, что мудрецы называют влюбленность уделом дураков. Видимо, я — самый большой дурак из всех, кого ты встречала. Потому что я тоже… ничего не могу с собой поделать.

— О, Эймон… это самое трогательное, что я слышала, — выдыхает она, и в ее глазах блестят искры искреннего восхищения.

Я чувствую, как по шее ползет жар, и поспешно прячусь за бокалом.

— Хватит. Это просто старая пластинка.

— Не пытайся это отрицать! — восклицает Лилиан. — Под этим слоем льда и гранита прячется мальчишка, который слушал винил с бабушкой. Это не просто мило, Эймон, это…

— Еще одно слово «мило», — я перебиваю ее, и мой голос падает до низкого, опасного рычания, — и я найду твоему рту применение получше, чем эта пустая болтовня. Обещаю, ты очень быстро забудешь все нежные эпитеты, которыми пытаешься меня наградить.

Она вспыхивает, словно в нее плеснули бензином, но в ее взгляде нет страха — только вызов и предвкушение.

— Поняла. Молчу, — она прикусывает губу, пытаясь скрыть довольную улыбку.

Я медленно пью вино, чувствуя, как терпкая сладость оседает на языке. В свете ламп пространство между нами кажется очищенным от всего лишнего. Мы проваливаемся в эту игру, как в омут. «Действия» больше не нужны — «Правда» оказывается куда более пьянящей.

Я вытаскиваю из памяти детали, которые годами считал балластом: нелепые провалы, детские страхи, подростковую спесь. Каждое слово, слетающее с моих губ, разбивает очередной слой моей многолетней брони, и я вдруг осознаю: говорить с ней — это не слабость. Это освобождение.

Я всю жизнь строил вокруг себя неприступную крепость из тишины, но Лилиан зашла в нее через черный ход, просто спросив о песне. И теперь, глядя на нее, я чувствую горькую, острую жалось. Сколько лет я провел в этом добровольном заточении, пока она не пришла и не заставила мою душу — ту ее часть, что еще жива — наконец-то заговорить?

​— Кажется, мы застряли в исповедальне, — Лилиан отставляет бокал, и в ее глазах мелькает азартный огонек. — Пора сменить пластинку. Твое первое действие, Эймон: пятьдесят отжиманий.

Я замираю, глядя на нее с плохо скрываемым изумлением.

— Ты сейчас серьезно?

— Ну… — она обхватывает колени, и плед соблазнительно приоткрывает линию ее бедра. — Хочу убедиться, что твои мышцы не декоративные. Или полсотни — это за пределами твоих возможностей?

Я выдаю короткий, хриплый смешок, поднимаясь с мягких подушек. Тело, разогретое вином и близостью Лилиан, требует движения.

— Оскорбление принято, — я подхожу к свободному пятачку пола. — Считай. Громко и четко. И постарайся не сбиться. Я помню твое признание про третий класс и «напряженные отношения» с цифрами. Ты ведь до сих пор загибаешь пальцы, когда считаешь сдачу?

​Густая, мучительная краска затапливает ее обнаженную кожу, стекая от скул к ключицам и прячась где-то в ложбинке между грудей.

— Это был временный кризис в девять лет! Сейчас мои пальцы заняты куда более… тактильными исследованиями. А считать я умею, не сомневайся. Давай, монстр, покажи класс.

Я занимаю упор лежа. Ладони впиваются в полированное дерево пола, которое еще хранит дневное тепло. Я чувствую, как по спине пробегает волна готовности, как плечи наливаются силой, а пресс превращается в стальной щит. Я вижу, как расширяются ее зрачки, когда она окидывает взглядом мою спину.

— Раз… — ее голос звучит чуть тише, чем обычно.

Я ухожу вниз, касаясь грудью пола, и мощно выталкиваю тело вверх.

— Считай, Лилиан. Не отвлекайся на пейзаж.

Я ухожу в работу с той холодной эффективностью, к которой привык годами. Десять. Двадцать. Тело работает как отлаженный поршень. Лилиан чеканит цифры, но я чувствую, как ее первоначальный сарказм выветривается из комнаты, уступая место густому, вязкому вниманию.

На сорока ее голос дает осечку. На пятидесяти она сбивается на шепот, продолжая считать вопреки собственному заданию. Я вижу ее боковым зрением: она подалась вперед, и ее глаза превратились в бездонные провалы.

Пятьдесят? Для меня это только начало. Я прибавляю темп, наслаждаясь тем, как кровь шумит в ушах, а мышцы спины и плеч перекатываются под влажной кожей. Капля пота срывается с подбородка и разбивается о дерево пола.

— Семьдесят пять… восемьдесят… — она едва дышит, и ее голос вибрирует от странного, пугающего восторга. — Эймон, остановись, я поняла, ты машина…

Я игнорирую ее, впечатывая ладони в пол. Девяносто. Девяносто пять.

— Сто! — Лилиан срывается на крик и вскакивает на колени прямо на диване. — Сто, черт бы тебя побрал! Хватит!

Я делаю последнее, подчеркнуто медленное отжимание и плавно встаю, чувствуя, как тело гудит от прилива эндорфинов. Грудная клетка вздымается, жадно ловя воздух, а кожа блестит в оранжевых лучах ламп, словно смазанная маслом.

Я поднимаю голову. Плед Лилиан бесстыдно соскользнул вниз, оставив ее обнаженной перед моим взглядом. Она смотрит на меня так, будто я — первобытное божество, сошедшее с пьедестала.

— Ну что, маленькая фанатка математики? — я вытираю пот тыльной стороной руки, и мой голос звучит так низко и хрипло, что кажется, он царапает воздух. — Твои познания в числах закончились на сотне? Или ты просто забыла, как дышать, глядя на то, как работает монстр?

— Ты ошибаешься, если думаешь, что это просто «впечатление», — Лилиан шепчет это, глядя на капли пота, бегущие по моей груди. — Это ужас перед тем, какой разрушительный потенциал ты упаковал в это тело. И осознание того, что ты каждую секунду выбираешь не ломать меня…

Она делает паузу, и ее глаза загораются неутолимым, хищным блеском.

— И черт возьми, Эймон. Это самое сексуальное, что я видела в жизни.

Я сокращаю последнее расстояние между нами и впиваюсь в ее губы — звонко, влажно, ставя печать собственности этим поцелуем. Отрываясь, я вижу, как ее зрачки затопили радужку.

— Ты такая прозрачная в своих желаниях, Лилиан, — я хрипло смеюсь, чувствуя вкус вина и ее губ.

Я валюсь на диван, раскидывая руки и занимая все пространство вокруг. Я — король в этой гостиной, и она только что сама вручила мне корону.

— Развлекай меня дальше. Выбирай.

— Действие, — бросает Лилиан, все еще пытаясь восстановить дыхание.

Я медленно растягиваю губы в ухмылке, которая не предвещает ей ничего хорошего. Это будет идеальная плата за все ее шуточки про «Сумерки».

— До того момента, как мы поднимемся в спальню, ты будешь обращаться ко мне только «мой Господин». Никаких имен, никаких «монстров».

Ее дерзкая маска осыпается, словно сухая листва. В оранжевом свете ее лицо вытягивается от абсолютного, искреннего возмущения. Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей присягнуть на верность дьяволу.

​— Я жду, Лилиан, — мой шепот разрезает тишину, как скальпель. — Соблюдай условия сделки.

Она сверлит меня взглядом, в котором медовый свет ламп мешается с чистой яростью. Я кожей чувствую, как она хочет запустить в меня бокалом, но азарт берет верх. Она делает резкий вдох, и ее губы, все еще припухшие от моего поцелуя, едва заметно дрожат.

— Да… мой Господин, — выплевывает она, и это звучит одновременно как проклятие и как самая сладкая музыка, которую я когда-либо слышал.

Внутри меня что-то сладко ноет. Этот звук — признание моей власти — бьет по моим вампирским инстинктам сильнее, чем любая жажда.

— Безупречно, — я медленно растягиваю слова. — У тебя талант подчиняться… когда тебя к этому принуждают.

Средний палец, который она мне демонстрирует секунду спустя, заставляет меня рассмеяться — искренне, во весь голос, до дрожи в ребрах.

Мы продолжаем. Достаем друг из друга куски прошлого: ее слезы над Ди Каприо, мои детские секреты. Каждый рассказ — как глоток воздуха. Но когда она в очередной раз бросает вызов, выбирая «действие», мой внутренний зверь довольно скалится.

Я приношу вторую бутылку «Амароне», еще холодную, покрытую легкой испариной.

— Вот твое задание, — я протягиваю ей темное стекло. — Пей прямо из горлышка. Столько, сколько в тебя влезет.

Я хочу видеть, как это темное вино окрасит ее губы, как капля сорвется и побежит по ее подбородку к ключицам. Я хочу сорвать с нее этот налет светской девушки, оставляя только дикую, хмельную нимфу, которая принадлежит монстру. Ее взгляд становится вызывающим — она берет бутылку.

​— Повинуюсь, мой Господин, — в ее тоне столько ядовитой сладости, что по моей спине хлещет горячая волна животного отклика.

Лилиан одним движением сбрасывает кашемировый плед, оставаясь передо мной в первозданной наготе. Она подносит бутылку к губам, и я завороженно наблюдаю, как двигается ее горло. Темный рубин «Амароне» не успевает исчезать в ней — тонкая, порочная струйка срывается с нижней губы и медленно, мучительно долго ползет по коже, оставляя влажный след на шее, огибая ключицу и исчезая в ложбинке между грудями.

Зверь внутри меня срывается с цепи. Я вминаю ее в подушки, нависая сверху всей своей сокрушительной мощью, заставляя ее подавиться собственным вздохом. Мой язык находит финиш этой винной дорожки, слизывая терпкие капли прямо из ее пупка, и я чувствую, как ее живот судорожно сводит спазмом, а нежная кожа под моими губами покрывается россыпью острых мурашек.

​Я поднимаюсь выше, впитывая кожей ее жар и дурманящий аромат вина, смешанный с запахом ее возбуждения. Впиваюсь в ее рот властным поцелуем, вторгаясь так глубоко, будто хочу присвоить себе само ее дыхание. Я пью ее смелость, ее притворную покорность и влажный, горячий отклик, пока она не начинает буквально растекаться в моих руках, превращаясь в чистую, податливую патоку.

Я отстраняюсь, тяжело дыша, и поправляю штаны, которые стали невыносимо тесными. Лилиан смотрит на меня — ее взгляд потемнел, стал глубоким, и в нем нет ни тени страха. Только голод.

— Твой ход… Господин, — шепчет она, протягивая мне бутылку. — Покажи, на что способен ты.

Я беру стекло из ее тонких пальцев. Смотрю ей прямо в душу, не мигая, прикладываюсь к горлышку и чувствую, как густое, хмельное вино заполняет меня, выжигая остатки рассудка. Я не останавливаюсь, пока бутылка не становится пустой.

Я ставлю ее на пол, чувствуя, как комната начинает мягко кружиться.

— Я хочу зрелищ, — я откидываюсь на спинку дивана, и мой голос дрожит от предвкушения. — Твое действие, Лилиан: пройдись для меня. Туда и обратно. И не смей прятать ни единого дюйма своей кожи.

Лилиан медленно встает, оставляя кашемировый плед лежать бесформенной грудой.

— Как прикажете… мой Господин, — она бросает этот взгляд из-под ресниц, от которого у меня в животе завязывается тугой узел.

Она идет к кухне, и это шествие — самая сладкая пытка. Ее походка слегка плывет от выпитого алкоголя, бедра качаются в гипнотическом ритме, а каждый поворот головы — это чистая провокация. Я смотрю на ее спину, на изгиб талии, и чувствую, как рассудок медленно покидает чат.

Но на обратном пути она включает «режим хищницы». Взгляд становится тяжелым, обещающим. Ее рука медленно скользит по ключице, сползает к груди, и я едва не стону вслух, когда вижу, как ее пальцы дразнят сосок, заставляя его мгновенно отозваться на ласку. Она — воплощение греха, танцующее в оранжевых лучах.

Остается всего пара шагов до моей победы, когда коварный ворс ковра решает вмешаться в сценарий.

Секунда — и грациозная нимфа превращается в падающего Икара. Взмах рук, отчаянная попытка схватить воздух — и сочный, ни с чем не сравнимый звук «ПЛЮХ» оглашает комнату. Лилиан приземляется на живот, ее аппетитный зад остается победным пиком над этим крушением.

Миссу, пребывающая в шоке от такой авиации, раздувается вдвое и шипит на «пришельца». Лилиан, не выходя из образа даже в горизонтальном положении, лениво подпирает голову ладонью и выдает кошке самым томным голосом:

— Привет, кошечка. Часто сюда залетают такие богини, как я?

Я не выдерживаю. Мой смех — хриплый, утробный, почти болезненный — заполняет гостиную, отражаясь от стен. Я содрогаюсь всем телом, чувствуя, как по щекам катятся слезы, а в животе все сводит судорогой. Контрольный выстрел наносит Миссу: она с царственным безразличием отвешивает Лилиан короткую пощечину по носу, мол: «Не мешай спать, женщина!». Лилиан зарывается лицом в ворс, и ее хохот сливается с моим в один безумный аккорд.

— Кажется, подиум в Париже тебе не грозит, — я с трудом выдавливаю слова, пытаясь поймать рваное дыхание. — Твой «лебединый полет» был… незабываемым.

— Ой, заткнись! — ее голос из-под волос звучит глухо и задорно. — Это был концептуальный перформанс! Драма и катарсис в одном флаконе. Ты просто слишком неотесан для высокой моды!

Я вытираю мокрые глаза, чувствуя, как внутри разливается странное, щекочущее тепло. Тревога за ее целостность берет верх над весельем.

— Эй, комедиантка. Ты цела? Локти, коленки? Ничего не сломала, пока штурмовала ковер?

Она со вздохом перекатывается на спину, раскидывая руки. Ее черные волосы на фоне светлого ворса кажутся россыпью воронова крыла, а ее лицо сияет таким искренним, хмельным восторгом, что у меня сжимается горло.

— Эймон, здесь просто космос, — заявляет она, глядя в потолок затуманенным взглядом. — Он такой мягкий… я готова здесь прописаться.

Я соскальзываю с дивана на пол, нависая над ней и превращаясь в ее личное небо. Мы замираем, глядя друг на друга, и наши улыбки — треснувшие, искренние, лишенные всяких масок — говорят больше, чем все признания этой ночи. Я медленно склоняюсь к ней, касаясь своими губами ее губ, на которых еще дрожит смех.

Этот поцелуй не похож на предыдущие. В нем нет борьбы, только терпкое вино и эта удивительная нежность. Я отстраняюсь всего на долю дюйма, вдыхая ее аромат.

— Ты абсолютно, невыносимо очаровательна, Лилиан, — шепчу я ей в губы.

Она фыркает, но в ее взгляде я вижу столько любви, что это кажется почти физически ощутимым. Ее руки, теплые и уверенные, обвивают мою шею, притягивая обратно.

— Слишком много слов для «господина», — поддразнивает она, прикусывая мою губу. — Заткнись и просто целуй меня.

​Мы затихаем на этом «облаке» из ворса, утопая в покое гостиной. Я шутливо вонзаю зубы в мягкую кожу ее шеи, подражая тому самому вампиру из ее детских книжек, и Лилиан мгновенно превращается в живой комок протестующей энергии.

— Эй! Никакой романтики, один травматизм! — хохочет она, пытаясь оттолкнуть меня локтями.

— Терпи, это часть контракта, — я ловлю ее тонкие запястья, прижимая их к ковру над ее головой.

Она замирает под моим весом, ее волосы растрепаны, а грудь часто вздымается. Я отпускаю ее руки, но лишь для того, чтобы запустить пальцы ей под ребра. Мои прикосновения — легкие, быстрые, хаотичные — бьют точно в цель.

— А-а-а! Нет! Только не это! — Лилиан складывается пополам, ее лицо пылает румянцем, а из глаз от смеха брызжут слезы. — Эймон, прекрати! Я же… я же не железная! Я сейчас позорно проиграю собственной физиологии!

— Где твоя хваленая выдержка, Лилиан? — я продолжаю «пытку», наслаждаясь тем, как она извивается в моих руках, искренняя и абсолютно настоящая. — Ты же хотела играть по-взрослому.

— Это… это нечестный прием! — она задыхается, захлебываясь собственным смехом. — Сдаюсь! Правда, действие, прыжок с парашютом — что угодно! Просто убери руки!

Я останавливаюсь, нависая над ней, чувствуя, как внутри меня окончательно рушатся последние ледники.

— Один вопрос, — мой голос становится серьезным, почти торжественным. — Обещаешь принадлежать мне… всегда? Пока смерть или что-то похуже не разлучит нас?

Лилиан ловит воздух, глядя на меня снизу вверх. И в этом взгляде больше нет игры — только бездонная, чистая глубина.

— Да! — выкрикивает она, срываясь на счастливый смешок. — Клянусь чем угодно! Буду твоей вечно, мой Господин! Только не начинай снова!

​Я разжимаю пальцы, и Лилиан, тихо выдыхая, перекатывается на живот. Она дразняще болтает согнутыми ногами, ее кожа кажется атласной, почти светящейся.

Мы делим третью бутылку «Амароне», прикладываясь к горлышку по очереди, как сообщники. Хмель уже не просто расслабляет — он срывает замки.

— Раскрой карты, Эймон, — она забирает бутылку, и ее взгляд становится колючим и жадным. — Тройнички. Групповушки. У тебя ведь это было?

Мои губы сами растягиваются в кривой, хищной улыбке. Память подбрасывает картинки: запах элитного табака, ливень за окном и тяжелый, мужской пот.

— Ты даже не представляешь, насколько «да», — выдыхаю я, улыбаясь.

— Не томи. Кто, где и как глубоко ты в этом погряз? — она подается ближе. — Ты доминировал? Вам было мало друг друга?

— Буэнос-Айрес, — мой голос становится ниже, приобретая те самые опасные обертоны. — Мы с Марио ждали, пока утихнет шторм. В баре была девчонка — породистая, с глазами, в которых можно было утонуть. Марио не привык отказывать себе в удовольствии, а я не привык спрашивать разрешения. Мы взяли ее вдвоем. Это было… грязно. Технично. И абсолютно лишено той нежности, которую ты ищешь в моих глазах.

Я делаю длинный глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Лилиан смотрит на меня, и в ее взгляде разочарование мешается с какой-то детской обидой.

— И это все? Краткое содержание статьи из Википедии? Эймон, я хочу деталей! Я хочу знать, как ты на нее смотрел, как касался…

Я ставлю бутылку на ковер и придвигаюсь к ней так близко, что наши дыхания смешиваются. Моя рука скользит по ее шее, пальцы зарываются в волосы, слегка потягивая их назад, заставляя ее поднять лицо.

— Нет, Лилиан. Ты не хочешь этого знать. Там не было «нас». Там были два зверя и добыча. Там не было места для той искры, что сейчас плавит этот ковер под нами. Те подробности только вызовут у тебя тошноту и горечь.

Я опускаю взгляд на ее приоткрытые губы.

— Давай оставим Буэнос-Айрес в прошлом. Здесь и сейчас у меня есть только ты. И поверь, то, что я хочу сделать с тобой в эту минуту, не сравнится ни с какими оргиями прошлого.

Лилиан прикусывает губу, и я вижу, как она медленно переваривает мой отказ ворошить прошлое. Она принимает это, но в ее глазах уже закипает новый план мести.

— Твой ход, — я подмигиваю ей, чувствуя, как вино приятно шумит в голове. — Правда или действие?

— Правда, — она выдыхает это с такой неохотой, будто подписывает смертный приговор.

— Сколько раз ты доводила себя до оргазма,  представляя, что это мои руки на твоем теле? — я задаю вопрос в лоб, не заботясь о приличиях.

— Ноль, Эймон. Ровным счетом — ни разу, — она фыркает, но кончики ее ушей предательски краснеют.

— Ты лжешь так же плохо, как шестовала до кухни, — я лениво провожу ладонью по ее бедру. — Твое тело говорит «да», даже когда губы твердят «ноль».

— Хватит! Теперь я веду, — она резко садится. — Правда или действие, мой… Господин?

— Действие, — я откидываю голову назад, уверенный, что справлюсь с чем угодно.

Лилиан подается вперед, и ее лицо оказывается в дюймах от моего. Ее глаза кажутся почти черными, наполненными дьявольским восторгом.

— Доставай свой чертов телефон, — шепчет она, и от ее тона у меня по спине пробегает холодок. — Звони Марио. Прямо сейчас. Включай громкую связь.

Я замираю. Внутри мгновенно просыпается инстинкт самосохранения. Марио не тот человек, которому звонят ради шуток в четыре часа утра, будучи пьяным в стельку.

— Ты понимаешь, что это плохая идея? — мой голос становится серьезным.

— Правила есть правила, — она протягивает руку и сама выуживает мой телефон из кармана штанов. — Ты будешь повторять за мной каждое слово. До последней буквы. И если ты сбросишь или промолчишь — ты проиграл.

Найти «Марио» в контактах оказывается квестом — вино делает зрение избирательным. Жму вызов. Лилиан замерла рядом, ее волосы едва касаются моего плеча, а в глазах — чистый хаос.

— Эймон? — голос в динамике густой, пропитанный законным желанием убить звонившего. — У нас война, или ты просто соскучился по моему баритону?

Я смотрю на Лилиан. Она подползает к самому уху и одними губами командует: «Скажи: привет, как дела?».

— Привет, Марио. Как дела? — я стараюсь придать голосу максимум официальности, что в моем состоянии звучит как начало отчета о ликвидации.

В трубке воцаряется тишина. Я почти вижу, как Марио приподнимается на локтях, пытаясь осознать реальность.

— Нормально, — осторожно произносит он. — Ты пьян или у тебя случился приступ вежливости?

Лилиан давится беззвучным смехом, ее плечи трясутся. «Скажи: меня похитили!», — шепчет она, сияя от восторга.

— Меня похитили, — выдаю я, глядя в потолок.

— Опять? — Марио зевает так громко, что Миссу недовольно ведет ухом. — И кто на этот раз? Полиция или те ребята с Марса? Я же говорил тебе: та домашняя сивуха из Чьяпаса вызывает галлюцинации...

Я игнорирую его сарказм. Лилиан уже вошла в раж. Она машет руками, изображая отчаяние: «Меня связали, кинули в багажник и везут в темный лес!».

— Меня связали, бросили в багажник и везут в лес, — повторяю я, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает приносить мне извращенное удовольствие.

— Красиво живешь, — философски замечает Марио, и я слышу шорох простыней — он явно устраивается поудобнее, чтобы дослушать этот триллер. — Погоди, Эймон. А как ты мне звонишь, если ты связан в багажнике? Набрал номер кончиком носа или задействовал свои скрытые телепатические способности?

Лилиан негодующе фыркает, толкая меня в бок. «Скажи, пусть не портит сценарий и не цепляется к логике!», — шипит она.

— Не порти интригу и не цепляйся к деталям, — транслирую я в трубку.

На том конце раздается короткий, сочный смешок. В этом звуке — все наше прошлое, все пройденные бойни и выпитые реки виски.

— Понял, не дурак. Был бы дураком — уже ехал бы тебя спасать. Ладно, «пленный» мой, что дальше по списку? Тебя будут пытать щекоткой или заставят смотреть мелодрамы?

​— Масштабнее, Эймон! — Лилиан жарко шепчет мне в самое ухо, ее дыхание щекочет кожу. — Заставь его поверить. Скажи, что они требуют выкуп.

Я едва сдерживаю утробный смех. Придаю голосу ледяную серьезность, ту самую, которой обычно зачитываю смертные приговоры.

— Марио. Им нужны деньги. Это выкуп.

— Цифры? — Марио мгновенно переключается в режим лидера картеля. В его голосе больше нет сна — только холодный расчет.

Лилиан замирает, прижавшись к моему плечу, и выдыхает: «Четыре тысячи долларов».

Я на секунду зажмуриваюсь. Четыре тысячи? Серьезно? Мой палец на курке стоит дороже. Но правила этой безумной ночи диктует она.

— Четыре тысячи, — повторяю я, и на том конце провода повисает звенящая тишина, которая через секунду взрывается раскатистым хохотом.

— Четыре тысячи?! — Марио едва не захлебывается смехом. — Эймон, скажи этим дилетантам, что если они не поднимут планку до пары миллионов, я сам приеду и пристрелю их за неуважение к твоему статусу. Это же просто оскорбительно!

Лилиан дует губы, но не сдается. «Вино! — шепчет она, ее глаза сверкают. — И королевский косяк!».

— Еще они хотят бутылку твоего лучшего вина… и косяк, — транслирую я, поглаживая Лилиан по волосам.

В трубке слышен шумный вздох. Марио явно забавляется.

— Значит, вино и косяк. Одобряю. Похоже, твои «похитители» — люди со вкусом. Погоди-ка секунду, — я слышу характерный звук: он открывает приложение на телефоне. — Так-так… Моя Альфа Ромео, в которой тебя якобы везут на убой, сейчас показывает идеальную неподвижность в гараже у озера. Как раз там, где ты должен быть с той чертовски привлекательной леди…

Я смотрю на Лилиан. Она сидит на ковре, голая и прекрасная, отчаянно кивает мне, мол: «Да-да, это я!».

— Мои детективные способности подсказывают, что она рядом, — Марио уже не скрывает усмешки. — Она там, Эймон? Твой личный «террорист»?

Я перехватываю телефон поудобнее, не сводя глаз с Лилиан.

— Да, — мой голос звучит низко и хрипло. — Она здесь. И она требует выкуп.

​— Передай своему террористу, — хрипло смеется Марио, и я слышу, как он отпивает воду, — что ее аппетиты растут быстрее, чем котировки моих акций. Вино будет, деньги будут. Но косяк я блокирую. Еще претензии есть?

Лилиан забавно морщит нос и шепчет: «Требуй для меня месяц отпуска. Оплачиваемого! Скажи, что я больше не выйду на смену в его ресторане, пока он не подпишет приказ!».

Я чувствую, как Марио на том конце замирает, а потом выдает короткий, восхищенный смешок.

— Лилиан, детка, я же все слышу, — его голос звучит с отеческой насмешкой. — Ты решила шантажировать собственного босса, прикрываясь телом моего лучшего друга? Это чертовски профессионально. Ладно, считай, что ты в отпуске. Но если в ресторане начнется хаос без лучшей официантки — я вычту это из «выкупа» Эймона.

Лилиан довольно фыркает, победно вскидывая подбородок. Но вдруг все меняется. Она подается ко мне еще ближе, ее взгляд становится глубоким, почти пугающим своей искренностью. Ее следующий шепот падает в тишину как тяжелый рубин в бокал.

— Скажи ему… что ты любишь меня, Эймон.

Слова застревают у меня в горле. Я машинально открываю рот: «Я люблю…», но звук гаснет, превращаясь в тяжелый, рваный выдох. Внутри меня что-то с треском ломается – та самая стена, которую я строил годами. Мое сердце делает кульбит, и я физически чувствую, как рассыпаюсь в прах под ее взглядом.

Я медленно поворачиваю голову к ней. Она сидит, с ожиданием в глазах, в котором сейчас решается судьба всего мира.

В трубке повисает длинная, гулкая пауза. Марио – человек, который видит людей насквозь – все понимает без лишних слов. Когда его голос наконец раздается, он звучит так тихо и тепло, как никогда в жизни.

— Я тоже тебя люблю, брат, — произносит он, и в этой фразе — его благословение и понимание того, что я наконец-то «попался». — Береги ее. И себя. И… ложитесь спать. Пока вы не разнесли этот дом.

Короткие гудки отрезвляют. Телефон падает в ворс ковра. Мы замираем, глядя друг на друга, пока до нас обоих не доходит весь масштаб совершенного безумия.

Первой сдается Лилиан. Короткий всхлип, и вот она уже содрогается в приступе истерического смеха, пряча лицо у меня на плече.

— Эймон… это… это было просто за гранью! — она едва выговаривает слова, задыхаясь от веселья. — Глава картеля… четыре утра… и выкуп, на который даже приличные туфли не купишь! Я официально объявляю себя королевой абсурда!

Ее горячее тело дрожит в моих руках, и не могу сдержаться — мой собственный смех вырывается наружу.

— Мы идиоты, — я откидываюсь назад, чувствуя, как мышцы лица болят от непривычно долгой улыбки. — Если об этом звонке узнают в картеле, мою репутацию не спасет даже массовая казнь. Но Марио… чертов дурак даже не поперхнулся. Он просто вошел в роль.

Лилиан резко затихает. Она садится рядом, поджав под себя ноги, и ее взгляд становится таким мудрым, что я невольно затаил дыхание.

— Он не просто «вошел в роль», Эймон, — говорит она, и в ее голосе больше нет хмельного задора. — Он любит тебя. Так, как умеют только те, кто вместе прошел через ад.

Она протягивает руку и осторожно касается моей щеки, заставляя меня смотреть ей прямо в глаза.

— Ты часто прячешься в своем внутреннем склепе, обставляя его тенями и холодом. Но этот звонок… он показал, что снаружи тебя ждет человек, готовый нести любой бред, лишь бы ты знал — ты не один. Марио — твой свет, когда ты сам себе кажешься тьмой.

Она делает паузу, и ее пальцы нежно очерчивают контур моих губ.

— Пообещай мне, мой Господин. Что бы ни случилось в этом безумном мире… цени его. Потому что такая преданность стоит дороже всех миллиардов, которые проходят через его руки. Храни это братство. Оно — твоя настоящая сила.

Лилиан слишком увлеклась ролью проповедника. Еще немного, и она начнет цитировать классиков, но в ее состоянии это скорее заслуга третьей бутылки «Амароне», чем внезапного просветления.

— Слушаю и повинуюсь, — иронично бурчу я, надеясь, что на этом сеанс психотерапии закончен.

— Хороший мальчик, — она хитро прищуривается, и маска серьезности слетает, открывая чистый, незамутненный азарт. — А теперь к делу. Правда или действие, Эймон? Последний раунд.

Я запрокидываю голову на край дивана, закрывая глаза. Тело гудит от смеси алкоголя и адреналина.

— Лилиан, милая, пощади. Я старый, уставший монстр. Давай просто доползем до кровати...

— О, нет, — ее голос, вязкий и сладкий, касается моей шеи. — Ты не уйдешь от ответа. Последний раз. Пожалуйста... мой Господин.

Эта приставка, произнесенная с такой бархатной, почти интимной мольбой, бьет по моим нервам сильнее, чем любой приказ. Я открываю глаза и тону в ее взгляде. Она сидит на ковре, волосы полном беспорядке, а на губах — улыбка, за которую я, кажется, готов продать душу, если бы она у меня была.

— Действие, — выдыхаю я, понимая, что иду на эшафот с радостью безумца.

Лилиан не медлит. Она плавно, с грацией сытой кошки, становится на колени прямо передо мной.

— Встань, — в ее голосе звучит сталь.

Я поднимаюсь, чувствуя себя огромным и неуклюжим под ее пристальным, сканирующим взглядом. ​Она смотрит на меня снизу вверх, и этот ракурс бьет по моим инстинктам, вышибая из легких весь воздух. Ее глаза совершают медленное, мучительное путешествие по моей груди, вниз, к животу, туда, где штаны уже едва сдерживают рвущееся наружу напряжение. Она задерживается там на бесконечную секунду, и я слышу, как ее дыхание сбивается.

— Сними штаны, — шепчет она, и снова поднимает на меня глаза. В них пылает такой пожар, что свет ламп кажется блеклым.

​Я медленно, наслаждаясь каждым мгновением ее жадного ожидания, развязываю шнурок. Ткань штанов падает к моим ногам, оставляя меня полностью обнаженным перед ее взглядом.

Лилиан делает вдох — резкий, рваный. Она подается вперед, и ее маленькие ладони, прохладные на фоне моей пылающей кожи, вцепляются в мои бедра. Я чувствую, как ее большие пальцы с силой надавливают на тазовые кости, фиксируя меня, заставляя стоять неподвижно.

Она прижимается лицом к моему животу. Первый поцелуй — прямо под пупком — оставляет огненный след. Она ведет губами вниз, очерчивая каждую вену, пульсирующую от прилива крови. Мой член, налитый тяжестью и болью, подергивается всего в дюймах от ее рта.

Ее горячее дыхание обволакивает, и у меня подкашиваются ноги. Лилиан не торопится. Она касается кончиком языка самой чувствительной плоти у основания, а затем, широко открыв рот, медленно и глубоко заглатывает сначала одно мое яйцо, а следом — другое.

— Черт… — этот звук вырывается из меня против воли. Это не стон, это хрип раненого зверя.

Влажный жар ее рта, теснота ее губ и этот невыносимо нежный, сосущий ритм... Я сжимаю кулаки и смотрю на ее сосредоточенное лицо, на то, как ее щеки втягиваются, пока она ласкает меня.

Клянусь, ни одна женщина в моей жизни не выглядела так же откровенно греховно и божественно суксуально с моими яйцами во рту, как она. Ни одна. В этой картине есть что-то пугающе естественное, почти кощунственное — и бесконечно прекрасное.

Лилиан медленно, с тягучей неохотой выпускает мои яйца, оставляя на коже влажный, быстро остывающий след, и тут же проходится языком по всему стволу — снизу вверх, собирая выступившую смазку. Ее губы замирают у самой головки, обдавая чувствительную плоть горячим дыханием. Она на секунду вскидывает на меня взгляд — мутный, пьяный, полный немого вопроса. И только поймав мой ответный взгляд, в котором сейчас отражается вся моя гребаная готовность сдохнуть ради нее прямо здесь, она медленно вбирает головку в рот.

​Я вздрагиваю всем телом, чувствуя, как по позвоночнику проходит резкая, жгучая волна. Пальцы инстинктивно вцепляются в ее волосы — не из нужды командовать, а просто чтобы не рухнуть, чтобы удержаться на краю этой пропасти. Она забирает мою власть и делает это с чертовски сладким торжеством.

Я откидываю голову назад, и перед глазами рассыпаются кровавые искры. Каждый мускул напряжен до звона, до судороги. Я слышу каждый хлюпающий, неприличный звук, чувствую, как ее губы плотно, до боли, обхватывают ствол, создавая невыносимый вакуум. Ее язык плавно скользит по уздечке, вылизывая ее с такой тщательностью, что в висках начинает бить тяжелый, глухой пульс, а внизу живота возникает мучительное, сладкое стягивание.

​Она ускоряется. Глубже, ритмичнее. Она ласкает ствол языком, накрывая его круговыми, давящими движениями, от которых хочется выть. Головка с каждым толчком бьется о стенку ее глотки, и этот звук — влажный, утробный — окончательно сносит мне крышу. Черт, как же мне хочется сейчас схватить ее за затылок, вбить ее голову вниз и трахнуть ее рот так жестко, чтобы она задыхалась от моего напора, прочувствовать, как ее горло судорожно сжимается вокруг моего члена, и кончить, забыв все на свете.

Тяжелая, раскаленная волна подкатывает к самому краю, вытесняя остатки разума. С диким, гортанным рыком я возвращаю взгляд к Лилиан. Больше не в силах терпеть это медленное распятие, я резко, почти грубо тяну ее за волосы вверх, отрывая от своего паха.

Она выпускает мой член с громким, бесстыдным хлюпаньем и медленно поднимается с колен. Ее губы влажно блестят, а в глазах — не просто огонь, там гребаный пожар, в котором она хочет сгореть вместе со мной.

— Эймон… — выдыхает она, но я не даю ей закончить это чертово имя.

​Я набрасываюсь на нее, впиваясь в ее рот голодным, животным поцелуем. Это не нежность, это захват территории. Мои зубы клацают о ее, языки сталкиваются в яростной схватке, а вкус собственного возбуждения и дорогого вина на ее губах окончательно лишает меня рассудка. Лилиан отвечает мне с такой же дикостью, вцепляясь в мои плечи, и я подхватываю ее, закидывая ее ноги себе на талию. Она обвивает меня, словно лиана, вжимаясь мокрой промежностью в мой живот, и я чувствую, как ее бьет мелкая, судорожная дрожь.

Я иду к лестнице, вминая пальцы в ее задницу, чувствуя под ладонями каждую мышцу. С каждым шагом ее тело трется о мой член, и я едва сдерживаю рык, чтобы не вжать ее в перила и не трахнуть прямо здесь, на глазах у теней этого чертового дома.

​Второй этаж встречает нас густым, тягучим полумраком и запахом ночной хвои, который смешивается с ароматом чистого белья — порядка, который мы сейчас разнесем к чертям. Лунный свет серебрит ее растрепанные волосы, делая ее похожей на суккуба, явившегося, чтобы вырвать из меня ту горсть живого, что еще пульсирует под пепелищем моей души.

Лилиан больно кусает мою нижнюю губу, оттягивая ее, и стонет мне прямо в рот, выгибаясь в моих руках:

— Монстр… поставь меня. Поставь на ноги сейчас же!

​Я останавливаюсь у самого края кровати, чувствуя, как мое терпение истончается до нитки. Медленно опускаю ее, позволяя ее босым ногам коснуться холодного пола, но тут же впиваюсь пальцами в ее тонкую талию, прижимая к себе так сильно, что между нами не остается даже воздуха. Я чувствую жар, чувствую, как она течет, и этот запах сводит меня с ума.

​— Я так долго ждал этого, — хриплю ей в шею. — Ждал только тебя.

Лилиан в ответ лишь судорожно вздыхает. Ее тонкие пальцы медленно скользят по татуировке на моей груди, исследуя каждый изгиб мышц, поднимаясь к плечам. Но вдруг ее ласки меняются — в них проступает властная, недвусмысленная сила. Она мягко, но неумолимо начинает теснить меня назад, заставляя отступать шаг за шагом.

​В полумраке спальни ее глаза полыхают, как у хищницы, которая наконец-то загнала свою самую крупную добычу в угол. Губы растягиваются в опасной, победоносной улыбке.

— Пришло время сдаться, мой монстр.

Она резко, вкладывая всю страсть своего хрупкого тела, толкает меня в грудь. Я валюсь назад плашмя — матрас принимает мой вес с глухим гулом пружин. На секунду я замираю, раскинув руки, оглушенный этой внезапной капитуляцией и тем, как легко она забрала у меня контроль. Лилиан не медлит. Одним плавным движением она забирается на кровать, перекидывает ноги через мои бедра и нависает сверху, вжимаясь ладонями в подушку по обе стороны от моей головы.

— А если бы ожидание длилось целое столетие, — ее голос опускается до интимного шепота, — и наградой за него была бы всего одна ночь со мной… ты бы выдержал? Ты бы дождался?

Это вопрос не о времени. Это вопрос о той ледяной пустыне, которой была моя жизнь до нее. О тех годах, когда я шел один сквозь тьму, не зная, зачем вообще делаю следующий вдох.

​Твою мать, да я и так ждал ее — всю свою предыдущую, неполноценную жизнь. И если бы мне сейчас сказали, что впереди еще сто лет такой же боли и кромешного одиночества, я бы не раздумывая выбрал этот путь снова. Я бы грыз землю, захлебывался кровью и полз через ад, зная, что в самом конце, за вековым страданием, будет она. Не навсегда. Не насовсем. Пусть на одно-единственное мгновение. И этого мига было бы достаточно, чтобы оправдать каждое проклятое столетие.

Моя рука медленно поднимается, пальцы касаются ее щеки, бережно заправляя непослушную черную прядь за ухо. Я смотрю в ее глаза, которые сейчас стоят дороже моей жизни.

— Да, — мой голос звучит надтреснуто, как старый пергамент, обнажая все то, что я никогда не решался сказать вслух. — Я бы ждал тебя вечность, Лилиан. И если бы мне пришлось прожить еще тысячу лет в темноте только ради того, чтобы снова оказаться рядом с тобой... я бы начал этот путь завтра же. Без колебаний.

Лилиан наклоняется еще ниже, и мир сужается до шелковистого прикосновения ее волос на моей щеке.

— Разумеется, ты бы ждал, — произносит она с такой пугающей уверенностью, от которой по коже пробегает озноб. — Ведь я уже давно заперта вот здесь, — ее пальцы нежно касаются моего виска, — и здесь, — ладонь ложится на грудь, прямо над сердцем, которое лупит по ребрам. — Это сильнее времени, Эймон. Это — навсегда.

Я приподнимаюсь на локтях, сокращая расстояние между нами до жалкого дюйма, так, что наши губы почти соприкасаются.

— Если ты сейчас же не закроешь свой чертов рот, — мой голос больше похож на утробное рычание, — я перестану быть хорошим. Клянусь, я вытрахаю из тебя все это высокомерие.

​— Это не тебе решать, — парирует она, и в ее глазах ни тени страха, только чистый, незамутненный вызов. Она знает, какую власть имеет над этим монстром внутри меня. Она держит поводок, и ей чертовски нравится его натягивать.

​Лилиан медленно просовывает руку между нашими телами, и ее пальцы смыкаются на моем члене — крепко, уверенно, по-хозяйски. Она ловит мой взгляд, приковывая меня к месту, и в следующую секунду с глубоким, хриплым стоном, который рождается где-то в самом низу ее живота, она резко и властно опускается на меня, вбивая мой член в себя до самого основания.

​Узко. Блять... как же божественно узко.

Горячая, влажная плоть сжимает меня с такой силой, что в глазах вспыхивает белый шум. Это на грани боли, на грани чистого, дикого безумия. Я с глухим рыком роняю голову на подушку, впиваясь пальцами в простыни так, что ткань трещит под костяшками. Все мое тело сводит стальной спазм, готовый разорвать связки.

Лилиан замирает, ее грудь часто вздымается, а лицо искажено смесью боли и экстаза. Она дает себе несколько секунд, чтобы прочувствовать, как моя плоть бесцеремонно распирает ее изнутри, заполняя каждый дюйм ее тесноты. А потом… она начинает двигаться.

​Медленно. Тягуче. С каким-то гипнотическим,  неумолимым ритмом.

​Каждое покачивание ее бедер, каждое круговое движение тазом отдается во мне мучительным взрывом. Это настолько дико и правильно, что я стискиваю зубы до хруста, борясь с животным инстинктом — перевернуть ее, вмять в матрас и взять так жестко, как она того заслуживает. Но я остаюсь лежать, позволяя этой женщине, сидящей верхом на моем члене и на всей моей гребаной жизни, разбирать меня на части. Она методично вскрывает мои нервные окончания, мои самые потаенные страхи и желания, перекраивая меня под себя. В этом влажном жару я становлюсь другим. Более уязвимым. Более ее. Навсегда.

​Я вскидываю руки, обхватывая ее маленькую, упругую грудь. Ее соски, твердые, как два камушка, упираются в мои ладони. Лилиан тут же накрывает мои пальцы своими, с силой прижимая их к себе, будто хочет вдавить их прямо под ребра, к самому источнику своего дыхания.

​И через эту тонкую преграду я чувствую — нет, я кожей ощущаю — как бешено, на грани срыва, колотится самое дорогое, самое хрупкое и бесстрашное, что есть в моей личной вселенной. Ее сердце.

Ее глаза прикованы к моим, она жадно пьет каждую мою судорогу, каждый рваный вдох. Губы Лилиан приоткрыты, из них вырываются такие бесстыдные, голые звуки удовольствия, что лунная тишина спальни кажется наэлектризованной. Она запускает пальцы в свои волосы, оттягивая их у висков, и ритм ее бедер меняется — теперь это не танец, это отчаянный, яростный штурм.

​Мой взгляд падает ниже, скользя по напряженной шее к трепещущему животу, и замирает там, в самом эпицентре нашего слияния. В густом полумраке, в складках ее влажной, полыхающей плоти, я вижу набухший рубиновый бутон ее клитора. Тот самый, который всю эту ночь мерещился мне, когда она дразнила меня внизу, раздвигая ноги чуть шире, чем позволяли приличия. Эта пытка наконец-то подошла к концу.

​Я облизываю большой палец, щедро смачивая его слюной, и опускаю руку вниз. Как только я касаюсь этого раскаленного узелка нервов, Лилиан вздрагивает. Я начинаю вращать подушечкой пальца по нему — сначала дразняще, а затем с нарастающим, грубым давлением, чувствуя, как ее внутренние мышцы в ответ судорожно сжимают мой член, пытаясь выжать из меня все то живое, что я так долго прятал под кожей.

Она откидывается назад, выгибая спину, и начинает двигаться на мне с безумной, самоубийственной скоростью. Ее бедра вколачивают ее в меня, а стоны превращаются в надрывные всхлипы, в хриплую мольбу на языке первобытной страсти.

​Я ускоряю движение пальца, чувствуя, как она становится невыносимо мокрой, и подаюсь тазом навстречу, вгоняя себя в нее до самого предела, до глухого стука плоти о плоть. И наконец, я слышу это — пронзительный, срывающийся в крик стон, который вырывается из самой ее сути.

​Лилиан зажмуривается, ее лицо искажается прекрасной, мучительной гримасой высшего удовольствия. Все ее тело бьется в мощных конвульсиях, а внутри нее начинается настоящий шторм: горячие, пульсирующие спазмы обхватывают мой член, швыряя меня в ослепляющее беспамятство, где мой самоконтроль трещит по швам, едва удерживая меня от окончательного падения. Я рычу, впиваясь пальцами в ее бедра, но держусь. Кончить сейчас, когда она так божественно содрогается вокруг меня, было бы гребаным преступлением. Я хочу чувствовать, как ее оргазм медленно затихает внутри меня, прежде чем я сам обрушусь в эту бездну.

​Ее тело, выжатое до последней капли, обмякает и тяжелым, влажным грузом валится на меня. Она дрожит, ее сердце колотит в мою грудную клетку, как сумасшедший молоточек, — ритм настолько быстрый, что кажется, оно вот-вот проломит ее ребра, чтобы добраться до моих. Ее горячее дыхание обжигает мне кожу на шее.

​— Монстр… — сонно, почти в бреду шепчет она, едва шевеля губами. — Ты такой теплый… удобный… твердый… Я вздремну, ладно? Буквально на минуту…

Я издаю короткий, сухой смешок, в котором нет ни капли сочувствия.

— Плохая идея, милая, — я делаю паузу, впиваясь пальцами в ее талию. — Ты сама разбудила зверя, а теперь просишь его спеть колыбельную?

Одним резким, отточенным движением я меняю нас местами. Лилиан не успевает даже вдохнуть, как ее спина встречается с матрасом, а я нависаю над ней, как грозовая туча над беззащитным городом. Ее глаза распахиваются, в них мелькает осознание, она закусывает губу, и ее бедра инстинктивно раздвигаются, мокрые и податливые, приглашая меня закончить начатое.

​Но я медленно, с хищной усмешкой качаю головой. Нет, родная. Не надейся, что все будет так просто.

​Я свожу ее ноги вместе, фиксируя бедра, и под ее удивленный писк переворачиваю ее на живот одним властным рывком. Ее тело мягко впечатывается в простыни, задница оказывается приподнятой, а спина инстинктивно выгибается красивой дугой.

​Она пытается инстинктивно подняться на локтях, обернуться, но я вжимаю тяжелую ладонь ей между лопаток, пригвождая к кровати.

​— Лежи, блять, — приказываю я. — Ты никуда не уйдешь, пока я не возьму свое.

Я рывком подминаю под ее таз тяжелую подушку, заставляя Лилиан невольно охнуть. Ее бедра послушно приподнимаются, и передо мной открывается такой вид, что в голове на мгновение становится пусто от хлынувшей крови. Ее задница — приподнятая, беззащитная и дразнящая — выглядит как самое запретное искушение. Я не выдерживаю. Моя ладонь с резким, сухим хлопком обрушивается на ее бледную, шелковистую ягодицу. На нежной коже мгновенно расцветает алый, пылающий отпечаток моей руки.

​Лилиан вскрикивает — не от боли, а от шока, от моей внезапной, животной дерзости. Ее тело судорожно вздрагивает, но она даже не думает отползать. Напротив, она прогибается в пояснице еще сильнее, буквально подставляясь под удар, отдавая на растерзание всю себя. И я вижу все: влажные, припухшие губки ее киски, которые бесстыдно блестят от ее собственной смазки. Вижу, как нежное кольцо ее ануса едва заметно сжимается — от страха и, черт возьми, самого дикого предвкушения.

​Я наклоняюсь ниже, почти зарываясь лицом в ее плоть, и касаюсь губами горячей, пульсирующей кожи на месте шлепка.

— Первый урок этой ночи, Лилиан: я не давал команды «отбой», — мой шепот вибрирует в ее бедро, а язык медленно, тягуче слизывает соль с ее разгоряченной плоти. — А теперь я постараюсь быть ласковым.

​«Постараюсь» — это наглая ложь. Потому что сейчас, когда она лежит передо мной в этой позе покорного пиршества, во мне не осталось ничего человеческого. Только одно древнее, неумолимое желание: обладать ею так, чтобы она забыла собственное имя.

​Я нависаю над ее приподнятыми бедрами, чувствуя, как мой член, налитый тяжелой, болезненной кровью, пульсирует в ожидании. Ладони грубо впиваются в ее ягодицы, разводя их в стороны, и я без всяких прелюдий, одним сокрушительным толчком вонзаюсь в ее тугую, горячую киску.

Лилиан вскрикивает, и этот звук тонет в подушке, превращаясь в приглушенный стон экстаза и шока.

Я зашел так глубоко, что, кажется, чувствую ее шейку матки. Под этим углом ее узкая, влажная глубина растягивается до предела, и я ощущаю каждый изгиб ее плоти, которая в панике и восторге сжимает мой ствол. Я не даю ей времени привыкнуть. Я выхожу медленно, почти до самой головки, смакуя то, как ее стенки тянутся за мной, умоляя вернуться, и тут же с хриплым рыком вбиваюсь обратно. И снова. И снова.

В спальне воцаряется ритм животного завоевания. Тяжелые, хлюпающие шлепки кожи о кожу звучат как удары плети. Я смотрю вниз и вижу, как мой член, блестящий от ее сока, то исчезает в ней, то появляется вновь, растягивая ее нежную кожу до предела. Вижу, как ее половые губы, налитые кровью и влагой, буквально присасываются к моему основанию при каждом толчке.

​— Вот так… — хриплю я, и мой голос дрожит от сдерживаемой дикости. — Вот так, моя девочка. Принимай своего монстра целиком.

​Я вжимаю ладонь ей в спину, пригвождая к матрасу, а вторую руку просовываю ей под живот, чувствуя, как ее мышцы там каменеют и содрогаются при каждом моем выпаде. Ее стоны теперь — это сплошной, удушливый поток звуков, в которых нет слов, только чистая физиология. Я трахаю ее не ради красоты процесса. Я трахаю ее, потому что это единственный способ не сойти с ума от этой одержимости. Она моя до самых костей, и каждый мой толчок — это клеймо, которое я выжигаю внутри нее.

Мой ритм окончательно ломается, превращаясь в хаотичную, дикую рубку. Я чувствую, как раскаленный свинец скапливается внизу живота, а в основании позвоночника пульсирует тяжелое, неумолимое напряжение. Контроль трещит по швам, я на самом краю.

​Вот оно. Прямо сейчас.

Инстинкт бьет в голову: рука рефлекторно впивается в ее мокрые от пота волосы на затылке. Вжать. Вдавить ее лицом в матрас, чтобы она задохнулась от моего напора, чтобы ее стон захлебнулся в простынях. Мне хочется лишить ее всего — звука, воздуха, самой возможности существовать отдельно от меня. В этот миг она должна быть просто плотью, пространством, которое я заполняю своим присутствием. Эта мысль пронзает мозг белым, ослепляющим лезвием кайфа.

​Но вдруг что-то внутри меня делает резкий кувырок. Не там, где рычит зверь, а в той самой темноте, которая навсегда пропиталась ее запахом и шепотом. Моя ладонь, уже готовая пригвоздить ее к кровати, предательски разжимается.

​Вместо этого я наматываю ее волосы на кулак и с яростной силой дергаю ее голову на себя. Ее спина выгибается до хруста, лицо запрокидывается назад, открывая мне ее шею. Я вгрызаюсь зубами в ее горячую, пульсирующую кожу у самого уха. Мое дыхание — это уже не вдох, это хриплый рев.

— Моя… — рычу я. — Слышишь? Ты никогда не будешь принадлежать другому. Даже в следующей жизни ты проснешься моей. Только моей.

​И меня прорывает. Это не триумф победителя, а сокрушительное падение. С глухим, надрывным стоном я вколачиваю себя в нее в последнем, судорожном толчке, вжимая ее бедра в подушку до упора. Раскаленная волна за волной срывается с цепи, изливаясь в ее судорожно сжимающуюся, горячую киску.

​Я замираю, навалившись на нее всем весом, чувствуя, как ее стенки продолжают жадно обхватывать мой член, выпивая меня до дна. В этой тишине ко мне приходит осознание: я никогда не чувствовал ничего более святого и одновременно порочного. Я обладаю ею, но в то же время я — ее раб. Она моя. И, видит бог, я принадлежу ей до последней капли этой горячей жидкости, все еще текущей внутри нее.

Мир схлопнулся до размеров этой кровати. Я валюсь на спину, чувствуя, как матрас поглощает мой вес, а измотанные мышцы наконец перестают дрожать. В голове звенящая, стерильная тишина; кажется, вместе с разрядкой я выплеснул в Лилиан все свое прошлое, всю тьму и всю усталость.

Я лениво веду рукой по простыне, пока не натыкаюсь на ее спину. Ладонь скользит по изгибу позвоночника, оставляя за собой дорожку мурашек.

— Ко мне, — выдыхаю я, и мой голос звучит так, будто я неделю не пил воды. — Живо. Мне нужно почувствовать, что ты здесь.

— Сначала… — Лилиан делает паузу, с трудом втягивая воздух, — забери Миссу. Она сейчас там одна. И она будет плакать, Эймон. Я не усну, зная, что ей плохо.

Черт. Миссу. Образ маленькой кошечки, оставшейся в одиночестве среди теней первого этажа, мгновенно пробивает мой кокон эйфории. В пылу этой схватки я напрочь забыл, что мир за пределами этой простыни все еще существует.

Я поворачиваюсь на бок, опираясь на локоть. В свете луны Лилиан выглядит как хрупкая фарфоровая статуэтка, которую только что достали из огня. Она смотрит на меня из-под полуприкрытых век, и ее слабая, измученная улыбка — самое прекрасное, что я видел в жизни.

— Иди, мой Господин, — подначивает она, и в этом «Господине» теперь столько нежности, что я готов горы свернуть. — Соверши свой последний подвиг за эту ночь. Спаси даму в беде. Она же не догадается, как подняться по лестнице.

Я издаю страдальческий стон, изображая из себя глубокого инвалида, у которого только что отняли последнюю надежду на отдых. Но, ворча под нос проклятия, я все же отрываю свое разбитое, до краев наполненное удовлетворением тело от матраса. Бросаю последний взгляд на Лилиан, которая уже уютно сворачивается калачиком в ожидании, и направляюсь вниз. В этом доме теперь две хозяйки, и, кажется, обе вьют из меня веревки. Но, черт возьми, мне это нравится.

Я бреду по коридору, чувствуя себя так, будто по мне проехался товарный поезд, набитый чистым восторгом. Держась за перила, я начинаю спуск, но на полпути останавливаюсь. Внизу, в мягком свете лестничного пролета, разворачивается драма эпических масштабов.

Миссу, этот крошечный черно-белый комок меха и неоправданной самоуверенности, решила штурмовать Эверест. Она стоит на предпоследней ступеньке, ее короткие лапки напряжены, а пушистый зад подрагивает от сосредоточенности. Она выглядит как профессиональный атлет перед олимпийским рекордом.

Секунда… замах… и отчаянный прыжок веры! Но природа наделила манчкинов чем угодно, только не прыгучестью. Бедная малютка просто подлетает вертикально вверх на пару дюймов, смешно дрыгает лапками в воздухе и, потеряв центровку, шмякается обратно, скатываясь на заднице на уровень ниже.

Она замирает в позе «философа на руинах», глядя в пространство с таким недоумением, будто гравитация только что лично ее оскорбила. Я не выдерживаю. Глухой, искренний смех сотрясает мою грудную клетку.

— Ну что, горе-альпинистка? — хриплю я, спускаясь и подхватывая ее одной рукой. — Решила, что спальня слишком высоко для таких коротких ножек?

Миссу даже не думает обижаться. Стоит моим пальцам коснуться ее шерстки, как она мгновенно переключается из режима «охотницы» в режим «абсолютного счастья». Она вцепляется коготочками в мое плечо, прижимается холодным носом к шее и запускает свой оглушительный моторчик.

— Пойдем, мелочь, — шепчу я, возвращаясь наверх. — Там тебя ждет мама. И, кажется, сегодня мы все будем спать очень крепко.

С кошкой в охапку я возвращаюсь в спальню. Лилиан уже свила себе гнездо — закуталась в одеяло по самые уши, оставив снаружи только ворох черных волос. Я осторожно опускаю Миссу на кровать, и та, деловито фыркнув, начинает обхаживать теплое «возвышение» в поисках идеального места.

Я осторожно скольжу под прохладную ткань, и Лилиан мгновенно реагирует на мое присутствие. Не открывая глаз, она находит мой источник тепла, притираясь щекой к моей ключице. Ее рука обвивает мою талию, а пальцы слегка сжимаются на моей коже — безмолвное, инстинктивное «не уходи». Она пахнет озером, сексом, и тем самым терпким вином, с которого все началось.

Я обнимаю ее, позволяя своей ладони медленно совершать путь вдоль ее позвоночника. Миссу устраивается в ногах, и ее глубокое мурлыканье начинает резонировать с ритмом моего сердца.

Тьма спальни больше не кажется мне враждебной. Прохладный воздух, пришедший с озера, приносит запах хвои и мокрого дерева, окончательно выстужая остатки пожара в моей крови. В голове наконец-то воцаряется тишина — та самая, которую я искал десятилетиями в бутылках дорогого виски и в чужой крови.

Я смотрю на призрачные блики света на потолке и слушаю. Ровный вдох Лилиан. Короткий кошачий всхлип во сне. Стук моего собственного сердца, которое впервые за долгое время бьется не ради выживания, а просто потому, что ему есть для кого это делать. Это и есть моя крепость. Мой мир.

Я лежу, уставившись в потолок, и не могу заставить себя сомкнуть веки. Что-то липкое, необъяснимое держит меня на плаву, не давая провалиться в забытье. В голове набатом бьет одна мысль: если я усну, она исчезнет. Растворится, как все хорошее, что дается в этой жизни слишком легко и потому кажется украденным у самой смерти.

Нет. Не исчезнет. Я не позволю.

​Я повторяю это как мантру, пока страх не притупляется, превращаясь в холодный комок где-то под ребрами. Спустя вечность сознание все-таки сдается, обрываясь в серую пустоту, и в ту же секунду тишину дома разрезает звук, который я не спутаю ни с чем. Три сухих, хлестких хлопка. Ритм, который я сам когда-то задавал, нажимая на спуск.

Выстрелы.

Я не просыпаюсь — я катапультируюсь в реальность. Тело окатывает такой ледяной волной адреналина, что зубы начинают подрагивать. Я стою на балконе, вдыхая ледяной воздух предрассветного леса. Туман застилает все до самого горизонта, он кажется неестественно плотным, забивающим легкие. Мир вокруг выглядит как выцветшая фотография: солнце замерло где-то внизу, боясь осветить то, что происходит в этой тени.

Мои глаза работают в режиме тепловизора. Сосна. Угол. Тень. Овраг. Я не просто смотрю — я зачищаю периметр. Пальцы до белизны сжимают перила, и я с ужасом осознаю, что моя ладонь чувствует не мокрое дерево, а ребристый холодный пластик автомата. Указательный палец замер в дюйме от воображаемого спускового крючка. Фантомная тяжесть оружия в руках кажется реальнее, чем тепло Лилиан, оставшейся за моей спиной.

Я заставляю себя разжать руки. Влажный след на перилах кажется мне кровавым в этом сером свете. Тишина вокруг такая звенящая, что любой хруст ветки разнесся бы на мили. Если стреляли — это могло быть где угодно. За холмом. В самой чаще. Но я все равно бы услышал. Услышал и узнал этот почерк.

Я стою, вслушиваясь в туман, пока пульс в висках не начинает перекрывать все звуки мира. И в этой натянутой струне безмолвия всплывает мысль, от которой внутри все вымерзает окончательно: слишком знакомый интервал. Слишком характерный тембр отдачи. Это не была паника. Не была случайность. Это была работа. Спокойная, деловая, выверенная стрельба человека, который точно знает, куда летит его пуля.

Внезапно тихий, сонный, едва слышный голос медленно пробирается сквозь ледяной частокол моих мыслей.

— Эймон… — Лилиан сонно возится в одеялах. — Вернись в кровать. Там ледяной воздух. Что ты увидел?

Я замер на пороге балкона, вглядываясь в серые пятна тумана, которые кажутся мне силуэтами людей с оружием. Мой голос сухой, как хруст кости:

— Выстрелы. Три раза. Со стороны озера.

Наступает тишина, в которой я слышу только пульсацию собственной крови.

— Малыш, тебе показалось, — Лилиан сладко зевает, и этот звук кажется мне кощунством на фоне той канонады, что все еще гремит у меня в ушах. — Ты снова видел тот кошмар с родителями?

Нет. Кошмар с родителями был немым и чистым, как хирургический разрез. А здесь в воздухе висит фантомный запах гари. Я чувствую его на кончике языка, хотя все, что меня окружает — это стерильная свежесть соснового леса.

— Нет, — я заставляю себя обернуться. — Это не сон.

— Вернись ко мне, — ее голос звучит мягко, с той самой вкрадчивой нежностью, которая всегда обезоруживает моего внутреннего зверя. — Я замерзла без твоего тепла. Пожалуйста.

Я закрываю стеклянную дверь, отсекая ледяную муть утра, и ныряю под одеяло. Лилиан мгновенно обвивает меня руками, прижимаясь всем своим горячим телом к моей онемевшей коже. Ее пальцы начинают медленно обводить каждый кубик моего пресса, очерчивая твердый, как литой металл, рельеф, будто пытаясь своим теплом растопить тот ледяной холод, что я принес с собой с балкона

— Ты весь напряжен, — шепчет она мне в подбородок. — Успокойся. Дыши со мной. Это охотники, Эймон. Тут же лес кругом. Или грибники хлопнули дверью машины… Мир безопасен, слышишь?

Я закрываю глаза, зарываясь лицом в ее волосы — запах ее шампуня на мгновение перебивает запах пороха.

— Да, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри что-то окончательно надламывается. — Ты права. Это просто охотники.

Лилиан издает тихий, сонный вздох и окончательно затихает, обмякнув в моих объятиях. Ее тяжелая ладонь остается на моем животе, и тепло медленно просачивается внутрь, убаюкивая, лишая воли к сопротивлению. Сознание начинает плавиться. Я чувствую, как мои мысли превращаются в обрывки белых облаков, как затихает звон в ушах и расслабляется каждая жилка.

Я проваливаюсь. Глубоко, вязко, в ту самую благословенную тишину, где нет забот, нет врагов и нет завтрашнего дня.

Но прямо там, на тонкой, вибрирующей границе между бодрствованием и беспамятством, когда я уже почти переступил черту, в голове вспыхивает короткий, сухой импульс. Чистая логика старого солдата, которая живет отдельно от моих чувств.

В такой туман не выходят на след. В таком «молоке» не разглядишь даже мушку собственного ружья. Ни один нормальный охотник не станет нажимать на курок, когда не видит ничего дальше собственного носа. Это бессмысленно. Нелогично. Глупо.

Эта мысль мелькает и тут же тонет в нахлынувшей темноте. Я слишком вымотан, слишком счастлив, чтобы разбираться в странностях лесной жизни. Какая разница? Мало ли в мире идиотов, палящих в пустоту ради забавы...

Я прижимаю Лилиан к себе еще крепче, вдыхая ее родной запах, и окончательно отпускаю себя, позволяя сну поглотить этот последний, нелепый вопрос. Впереди — только покой.

Холод пустой постели бьет по нервам сильнее, чем утренние выстрелы. Я резко выбрасываю руку вправо, ища тепло ее тела, но пальцы нащупывают лишь остывший шелк простыней. Вспышка паники заставляет меня распахнуть глаза, вырывая из вязкого сна.

Солнце в спальне стоит в самом зените — наглое, ослепительное, оно превратило комнату в чашу, до краев налитую жидким золотом. Я щурюсь, пытаясь сфокусировать взгляд, и нахожу ее там, на фоне бескрайней синевы озера.

Лилиан. Она стоит на балконе, застыв в лучах полуденного зноя, и кажется почти прозрачной, неземной. Свет играет в изгибе ее спины, золотит округлость бедер и путается в каскаде темных волос. Она выглядит так вызывающе красиво в своей наготе, что невозможно оторвать глаз. Я смотрю на самое ценное сокровище в моей жизни и не могу поверить, что оно все еще принадлежит мне.

Она чувствует мое пробуждение спиной — тонкая связь, которую не разорвать. Обернувшись, Лилиан дарит мне ту самую улыбку, от которой в моем животе стягивается в тугой узел предвкушения. Она входит в комнату, мягко ступая босыми ногами по полу, и останавливается у изножья, чуть выпятив грудь.

— Ну что, соня? — ее голос звучит как музыка. — Угадай, который час?

Я намеренно тяну за край одеяла, сбрасывая его вниз и обнажая свой пах, где желание уже отчетливо дает о себе знать. Закидываю руки за голову, любуясь тем, как расширяются ее зрачки.

— Сейчас тот самый час, когда ты должна быть здесь. В моих руках. Или на моем члене. Выбор за тобой, но я бы на твоем месте не тянул время.

Лилиан заливисто смеется, и этот звук выметает из моей головы последние тени ночных тревог.

— Мечтай, — подначивает она. — Уже два часа дня, мой великий завоеватель. Пока ты давил подушку, я успела просохнуть после душа, выгулять Миссу по лесу и… — она делает паузу, и ее взгляд становится тягучим, как карамель, — умереть от скуки без тебя.

Я приподнимаю бровь, пытаясь осознать масштаб своей «трагедии». Два часа дня. Семь часов без сознания. Рекорд для человека, который привык спать в полглаза.

— Значит, душ ты уже приняла? — я прищуриваюсь, глядя на нее.

— Да. И я зверски голодна. Вставай, — она забирается на кровать, нависая надо мной. Ее грудь дразняще качается прямо перед моим лицом. — Иначе я примусь за тебя. И поверь, я не буду церемониться.

Она шепчет это, обдавая мои губы своим теплым дыханием, и в этот момент мой самоконтроль идет ко дну. Я вскидываю руки, впиваясь пальцами в ее податливую талию, и рывком обрушиваю ее на себя. Короткий вскрик, мягкий удар ее тела о мою грудь — и мир совершает переворот.

Теперь я нависаю сверху, фиксируя ее запястья над головой и вжимаясь в нее всем телом. Я чувствую каждый ее изгиб, каждую ровную линию ее ног. Я зарываюсь лицом в изгиб ее шеи, жадно впитывая запах. Она пахнет моей ледяной мятой и благородной горечью грейпфрутовой цедры, пахнет свежим озерным ветром и чем-то пронзительно-сладким, от чего мои челюсти сводит в голодном спазме.

— Семь часов, Лилиан… — я провожу языком по ее пульсирующей жилке под ухом, чувствуя, как она вздрагивает под моими губами. — Ты хоть представляешь, как это долго? Для меня это была целая вечность в одиночной камере.

Я спускаюсь ниже, к ложбинке между грудей, оставляя влажные, ленивые поцелуи.

— Сначала я съем тебя, — ворчу я ей в кожу, и мой голос вибрирует от накопившегося желания. — А потом, может быть, мы поищем на этой кухне что-нибудь еще. Но не раньше, чем я убежусь, что ты никуда не исчезла, пока я спал.

Лилиан извивается подо мной, но ее тело — податливое и мягкое — само ищет более плотного контакта.

— Помогите! Насилуют! — драматично вопит она, хотя ее руки уже вовсю гладят мои плечи. — Миссу! Где ты, моя защитница? Видишь, этот неандерталец решил задавить меня своим авторитетом и весом! Грызи его, маленькая, он беззащитен, пока валяется в постели!

Я коротко рычу, зарываясь носом в ее волосы, и слегка прихватываю зубами нежную кожу на плече.

— Твоя защитница сейчас занята изучением пылинок в солнечном луче, — бормочу я.  — И она на моей стороне. Она понимает, что семь часов без тебя — это преступление, требующее немедленной сатисфакции.

Лилиан смеется, и я чувствую, как этот звук отдается во мне, заставляя сердце болезненно сжиматься от нежности. Она перестает бороться и обмякает, обвивая мои плечи руками. Ее пальцы медленно, почти гипнотически вплетаются в мои растрепанные после сна волосы, поглаживая затылок.

— Хорошо, глыба, ты победил, — шепчет она, глядя на меня своими сияющими глазами. — Даю тебе ровно пять минут. Пять минут на то, чтобы ты окончательно пришел в себя. А потом — подъем. С тебя королевский завтрак и кофе. Иначе я правда спущу на тебя кошку. А ты знаешь, она в гневе страшна.

Я приподнимаюсь на локтях, нависая над ней. Солнце подсвечивает ее лицо, делая каждую ресничку, каждую крошечную родинку на щеке отчетливой и бесконечно важной. Я целую ее — мягко, почти невесомо, пробуя на вкус ее утреннюю свежесть.

— Пять минут — это слишком мало, — шепчу я, касаясь ее губ своими. — Давай добавим еще пять. А потом еще пять... и так до следующего года.

Лилиан притворно мученически вздыхает и закатывает глаза, но ее улыбка говорит о другом. В этой спальне, под аккомпанемент мерного мурлыканья Миссу где-то в углу, время действительно теряет смысл. И я готов отдать все на свете, чтобы эти «пять минут» длились вечность.

Марафон в спальне оставил после себя приятную ломоту в теле и зверский аппетит. После душа мир кажется удивительно четким и ярким. Мы спускаемся на кухню, прихватив «группу поддержки» в лице Миссу. Эта пушистая мелочь, как выяснилось, все утро работала безмолвным зрителем, невозмутимо взирая на наши кувырки с противоположного угла спальни. Под ее внимательным взглядом я впервые почувствовал, что мне не помешало бы прикрыться одеялом. У этой кошки взгляд прокурора.

Лилиан, в белой майке и крошечных шортиках, усаживается на высокий стул у кухонного острова. Она выглядит такой домашней и сияющей, что я на секунду зависаю, любуясь тем, как она беззаботно болтает голыми ногами.

— Ну что, шеф-повар? — подмигивает она. — Будешь удивлять?

​Я достаю сковороду. Сегодня в меню единственное, в чем я достиг совершенства благодаря Марио — правильное буррито. Марио хоть и итальянец по крови, но до двадцати трех лет его воспитывала Мексика. Все его привычки, его походка и этот чертов рецепт — все оттуда, из пыльных кварталов, пахнущих лаймом и солнцем. Даже когда он перебрался в Нью-Йорк, он не расставался с этой своей «кулинарной религией».

Я вспоминаю наши ночи в Штатах, когда мы накуривались так, что узоры на обоях начинали рассказывать нам истории о смысле бытия. В такие моменты Марио вставал к плите с торжественностью верховного жреца.

«Брат, слушай сюда, — говорил он своим хриплым баритоном, размахивая ножом. — Буррито — это не еда. Это способ упаковать все счастье мира в одну лепешку. Если в ней достаточно перца и любви, ты забудешь, что на завтра назначен штурм».

И он не врал. Его буррито пахло пылью мексиканских дорог, жгучим халапеньо и свободой. Сейчас, нарезая ингредиенты под присмотром Лилиан, я чувствую, как рецепт Марио оживает в моих руках. Это мой личный способ сказать спасибо жизни за то, что в три часа дня я не на задании, а здесь, на этой кухне, готовлю завтрак для женщины, которая вернула мне вкус к этой самой жизни.

Лилиан устраивается поудобнее, следя за каждым моим движением с выражением искреннего интереса.

— Бьюсь об заклад, Марио рыдал бы от счастья, увидев эту картину, — заявляет она. — Грозный Эймон, мастер точных выстрелов, теперь мастерски кромсает авокадо. Ты передал ему, что его кулинарная школа спасает твою репутацию в моих глазах?

Я усмехаюсь, отправляя на сковороду специи, от которых по кухне тут же разносится густой, пряный аромат.

— Марио бы только заржал и сказал что-то вроде: «Брат, я всегда знал, что путь к женщине лежит через желудок, особенно если до этого ты как следует поработал в спальне. Буррито — это топливо для продолжения банкета».

Лилиан смеется, и когда я тянусь за солью, ловко стаскивает ломтик сыра с доски.

— Ох, передай своему итальянскому гуру, что его философия работает безотказно, — она аппетитно прикусывает сыр, глядя на меня с вызовом. — Но мастерство ученика еще нужно проверить. Так что не жалей соуса. И вообще, сделай его максимально огромным.

Я замираю с ножом в руке, окидывая ее долгим, многозначительным взглядом.

— Максимально огромным, значит? — переспрашиваю я, и в моем голосе невольно проскальзывают хриплые нотки. — Ты уверена, что справишься с таким объемом?

Лилиан невинно хлопает ресницами, хотя в глубине ее глаз пляшут чертята.

— Я очень жадная девушка, Эймон. Я хочу все и сразу. Ты, кажется, начал это понимать еще пару часов назад.

Внизу, у ее ног, Миссу степенно умывается, изредка поглядывая на нас. Ее вид так и говорит: «Ну слава богу, хоть на кухне вы ведете себя как приличные люди. Кормите уже друг друга, а не вот это вот все».

Я не сдерживаю смех — легкий, открытый, какой бывает только когда тебе по-настоящему хорошо. Заворачиваю начинку в поджаристую лепешку, создавая тот самый идеальный сверток, который когда-то презентовал мне Марио, и с легким стуком ставлю тарелку перед Лилиан. От буррито идет пар, пахнущий чесноком, перцем и горячим мясом.

— Приятного аппетита, моя жадная девочка.

Лилиан атакует буррито с таким энтузиазмом, будто это ее личный враг, при этом умудряясь выдавать по десять слов в секунду. Глядя на нее, я невольно возвращаюсь в те дни, когда наши отношения еще не были такими… безоблачными.

— Помнишь ту пасту с «секретным ингредиентом»? — подкалываю я ее, наблюдая за игрой солнечных зайчиков в ее глазах. — Я тогда всерьез задумался, не застрахована ли моя жизнь на случай кулинарного теракта. Ты умудрилась соединить карамель с чесноком так, что это стало биологическим оружием.

— Ой, да ладно тебе! — Лилиан смеется, отправляя в рот последний внушительный кусок мексиканского шедевра. Она жует с таким упоением, что ее щеки становятся похожи на щеки запасливого бурундука. Проглотив все это с победным видом, она делает глубокий вдох. — Ты просто завидовал моей креативности! Но ладно, я готова признать поражение. Я — кулинарная катастрофа. И знаешь что?

Она хватает салфетку, изящно вытирает соус с уголка губ и точным «трехочковым» броском отправляет ее в центр тарелки.

— Тебе придется с этим жить. Это твой личный ад, Эймон. Твой персональный крест, который ты будешь нести до конца своих дней. Рядом с тобой женщина, которая может вскипятить воду так, что она подгорит.

Я лениво откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки на груди. Смотрю на эту невозможную, сияющую девчонку и чувствую, как губы сами расплываются в улыбке.

— Значит, подгоревшая вода и карамельный чеснок? — я нарочито тяжело вздыхаю, качая головой. — Что ж, в моем списке опасностей прибыло. Но, честно говоря, после всего, что я видел, этот «крест» кажется мне самым приятным из всех возможных. Думаю, я как-нибудь справлюсь с этой угрозой... особенно если ты будешь так же аппетитно выглядеть в процессе.

Лилиан довольно жмурится, но я замечаю, как ее пальцы начинают нервно накручивать край майки на палец. Она явно что-то задумала.

— Слушай, Эймон… — она делает голос вкрадчивым и почти неестественно невинным. — Я тут утром, пока ты дрых, немного ознакомилась с интерьером. И совершенно случайно… ну, знаешь, как это бывает, я просто искала зарядку… наткнулась в твоей прикроватной тумбочке на ту железную штуковину. Пистолет. Он выглядит чертовски внушительно.

Я медленно отставляю стакан, глядя на нее в упор. У этой «случайности» явно были ноги, руки и очень любопытный нос.

— И к чему ты клонишь? — спрашиваю я с усмешкой.

Она подается вперед, опираясь локтями о столешницу. В ее глазах вспыхивает озорной огонек.

— Научи меня палить из него. Хочу почувствовать эту мощь в руках.

— И зачем тебе это? — я невольно начинаю забавляться. — Собираешься отстреливать белок, которые воруют твои орехи?

— Нет! Давай устроим дуэль! — она загорается идеей, активно жестикулируя. — Нарисуем мишень, прибьем к сосне и узнаем, кто из нас круче. Если я выиграю — сегодня вечером ты меня не трогаешь. А если ты… ну, тогда твоя очередь диктовать свои извращенные правила. Идет?

«Извращенные правила», значит? Ставка принята. Я уже собираюсь кивнуть, но мой взгляд натыкается на три пустые бутылки из-под вина, сиротливо стоящие у раковины. Тяжелое стекло, идеальные блики. Мой внутренний стрелок уже прикинул траекторию.

— Хорошо, — я поднимаюсь со стула, и в моем голосе звучит опасная, предвкушающая прохлада. — Принимаю вызов. Прямо сейчас.

Лилиан радостно взвизгивает, готовая рвануть к выходу, но я ловлю ее за локоть и мягко разворачиваю лицом к кухне.

— Но есть одно «но», — я киваю на гору тарелок. — Настоящий стрелок должен уметь не только нажимать на спуск, но и убирать за собой полигон. Сначала посуда, Лилиан.

Она смотрит на меня так, будто я только что предложил ей в одиночку переплыть озеро. Ее губы надуваются в самом очаровательном протесте, а в глазах вспыхивает праведный гнев.

— Эймон! Это кухонный произвол! Ты пачкал — тебе и отмывать!

— У меня ладони под другое заточены, — заявляю я с самым серьезным видом, какой только может выдать человек в одних домашних штанах. — Профессиональному убийце не пристало сражаться с жиром на тарелках. Пальцы потеряют чувствительность, прицел собьется... Это вопрос безопасности, Лилиан.

Она прищуривается, принимая позу строгой наставницы. Даже указательный палец поднимает, подчеркивая важность момента.

— Послушай меня, «профессионал». В моей вселенной любовь — это когда ты бережешь руки своей женщины от грязной воды. Ты же любишь меня, Эймон? Ну вот и докажи своему внутреннему зверю, что он умеет пользоваться губкой так же эффективно, как и ножом.

Она произносит это «любишь» так просто, так буднично, будто это всего лишь часть обычного разговора. Внутри меня все встает дыбом. Для меня это слово — как застрявшая в стволе гильза: оно жжет, мешает дышать и кажется чем-то, что мне никогда не было позволено произносить. А для нее это просто жизнь.

Я ничего не отвечаю — слова все равно не идут. Просто поворачиваю кран, позволяя горячей воде с шумом заполнить раковину. Лилиан тут же оказывается рядом. Ее руки обвивают мою талию со спины, она вжимается в меня всем телом, обжигая лопатки своим теплом. Короткий, сочный чмок в плечо заставляет меня вздрогнуть.

— Мой герой, — шепчет она мне в спину.

Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Это чертовски странно — стоять у раковины и чувствовать себя на своем месте. Я зачерпываю пригоршню пышной пены и легким движением отправляю ее в сторону ее смеющегося лица.

— Сгинь, мелочь, — ворчу я, стараясь сохранить остатки суровости.

Мы идем по тропинке, и хруст сухих веток под нашими ногами кажется мне слишком громким, почти вызывающим в этой идеальной тишине. Я выстраиваю бутылки на замшелом пне. Три цели. Три стеклянных призрака вчерашнего вечера.

— Ну что, стрелок, — я поворачиваюсь к Лилиан, чувствуя, как лесной воздух холодит кожу. — Помнишь, как ты воевала с плюшевыми игрушками в тире? Сейчас игрушки будут потяжелее.

Я встаю в стойку. Это движение живет в моем теле само по себе, как дыхание. Ноги, хват, замок.

— Пистолет — это продолжение твоей руки, — шепчу я, глядя через мушку. — Плавный выдох... и не жди выстрела, позволь ему случиться.

Хлопок. Осколки первой бутылки вспыхивают на солнце, как россыпь черных бриллиантов.Лилиан замирает, а потом азартно тянет ладонь. Я передаю ей оружие. Встаю у нее за спиной, и этот момент кажется мне вершиной близости. Я чувствую ритм ее сердца через тонкую ткань майки, чувствую запах ее волос. Мои ладони накрывают ее маленькие руки, я поправляю ее пальцы на рукояти, ощущая, какая она хрупкая по сравнению с этим куском холодного металла.

— Целься, — выдыхаю я ей в самое ухо. — Жми.

Она стреляет. Резко, дерзко, по-женски. Вторая мишень взрывается градом брызг. Лилиан сияет, ее лицо горит восторгом.

— Отойди, я сама! Последняя — моя!

Я делаю два шага назад, складывая руки на груди. Любуюсь ею — ее сосредоточенным профилем, тем, как солнце золотит ее плечи. Она вскидывает пистолет, замирая перед финальным выстрелом...

И в эту секунду мир ломается.

Без малейшего колебания, без лишнего замаха, она совершает разворот, который не под силу новичку. Это движение убийцы. Скоростное, расчетливое, безупречное. Ствол пистолета замирает в паре дюймов от моего сердца. Ее взгляд больше не светится радостью — он пустой, зеркальный, холодный.

Я замираю, превращаясь в камень. Моя маленькая девочка только что показала зубы, которые я сам ей заточил. Я не боюсь смерти, я боюсь того, что эта сталь между нами разрушит мой рай.

— Лилиан, — мой голос звучит тихо, ровно, почти ласково. — Не тяни призраков в этот лес. Им здесь не место.

Она не шевелится. Ветер треплет ее волосы, но взгляд пригвождает меня к месту надежнее любой пули. Палец на спусковом крючке побелел, но не дрожит.

— Ты думал, я забуду? — ее голос вырывается сквозь сжатые зубы, низкий, сиплый, налитый такой концентрированной злобой, что мне становится физически холодно. — Один щелчок — и я свободна от этой боли. От этого вечного ожидания удара. От тебя.

Я делаю шаг навстречу, прямо под дуло, чувствуя, как холод металла почти касается моей кожи.

— Так стреляй. Если это принесет тебе покой — жми. Почему ты медлишь?

В ее глазах вспыхивает пожар. Это не слезы — это чистая, дикая ярость на саму себя.

— Потому что ты сломал меня! — выплевывает она, и ее рука едва заметно вздрагивает. — Пару дней назад я бы смотрела, как ты истекаешь кровью, и улыбалась. А сейчас... сейчас я смотрю на тебя и хочу, чтобы ты меня обнял. Я ненавижу эту слабость в своих костях. Ты украл мою ненависть, Эймон. И я не знаю, как без нее жить.

В лесу становится так тихо, что слышно, как падает хвоя. Я вижу, как напряжение уходит из ее плеч, как ствол медленно опускается в мох.

— Ненависть — тяжелая ноша, милая, — тихо говорю я, чувствуя, как в легкие наконец-то возвращается воздух. — Брось ее здесь.

Она смотрит на меня долго, а потом на ее губах расцветает та самая улыбка — немного горькая, но абсолютно живая.

— Я тебя простила, монстр. Но учти: мой кредит доверия исчерпан. Оступишься хоть на дюйм — и я сама вырою тебе могилу в этом лесу. Понял?

Я чувствую, как с моих плеч падает бетонная плита. Ухмыляюсь — привычно, дерзко, скрывая за этой маской то, как сильно у меня дрожат внутренности.

— Принято. А теперь, раз уж мы закончили с драмой... отдай мне это оружие. Я хочу заняться чем-то более продуктивным. Например, устроить тебе такой секс прямо на этом мху, чтобы ты забыла, как выглядит спусковой крючок.

Лилиан коротко, нервно смеется, закатывая глаза.

— Мечтай. Сначала — мишени. Я еще не выиграла свое желание.

Лилиан прикусывает губу, концентрируясь. Первый выстрел уходит в сторону, срезав ветку сосны. Она делает глубокий вдох, выравнивает плечи — я вижу, как она старается. Второй выстрел раскалывает последнюю бутылку, превращая темное стекло в сверкающую пыль.

И в эту же секунду, приклеившись к хвосту эха, из лесной чащи вылетает звук, от которого мои внутренности превращаются в лед. Короткий, надрывный крик. Женский голос, сорвавшийся на самой высокой, болезненной ноте, полной запредельного отчаяния. Он прошивает меня насквозь и обрывается так резко, будто горло перерезали ножом.

Я застываю. Мир вокруг на мгновение теряет краски.

— Эймон? Ты чего? — Лилиан весело машет рукой перед моим носом, не замечая, что воздух вокруг стал густым и едким.

Я не слышу ее. Я фильтрую тишину, ищу хоть один отголосок, хоть какой-то рациональный шум. Но лес молчит. Это молчание кажется мне физическим давлением на барабанные перепонки.

— Ты не слышала? — мой голос звучит как скрип ржавых петель. — Там кто-то кричал. Громко.

Лилиан хмурится, глядя в сторону чащи, а потом мягко улыбается, качая головой.

— Это эхо, малыш. Тут скалы за холмом, звуки порой меняются до неузнаваемости. Или какая-нибудь сова. Не накручивай себя.

Я смотрю на стену леса и вижу в промежутках между стволами не деревья, а черные провалы. Ночные выстрелы, теперь этот крик… Реальность начинает напоминать старую пленку, которая вот-вот порвется. В моей голове щелкает счетчик: случайности кончились.

Лилиан протягивает мне пистолет рукоятью вперед. Азарт в ее глазах сменился легкой тревогой, она видит мою реакцию.

— Забери. Мне расхотелось играть в дуэли. Это… слишком громко. И страшно. Пойдем лучше к дому? Просто погуляем по тропинке, — она пытается вернуть нашу утреннюю идиллию, но голос ее дрожит.

Я забираю ствол, пряча его за пояс штанов. Ледяная сталь касается кожи, и этот холод — единственное, что сейчас кажется мне настоящим.

— Да, идем, — я перехватываю ее ладонь.

Я сжимаю ее пальцы в своем кулаке слишком сильно, почти до хруста, транслируя ей свою паранойю. Я не веду ее гулять. Я вывожу ее из зоны поражения. Мой взгляд мечется по кустам, проверяя каждый сектор, пока мы почти бегом возвращаемся к дому. Я чувствую, как за нашими спинами лес медленно закрывает свой рот, готовясь к новому звуку.

Стоило нам переступить порог, как нас накрыла волна кошачьего негодования. Миссу застыла посреди холла в позе суриката — столбиком, передние лапки поджаты к груди, а хвост работает как метроном, отсчитывая секунды нашего «преступного» отсутствия. Ее возмущенное «мяу» звучит как обвинительный акт на триста страниц.

— Ой, все, нам конец! Принцесса в ярости! — Лилиан тут же падает на корточки, складывая ладони в молящем жесте. — Миссу, золотце, мама просто хотела подышать воздухом! Мы принесли тебе... э-э... много нашей любви!

Миссу медленно, почти картинно поворачивает голову, окидывая Лилиан взглядом, в котором читается: «Женщина, ты кто такая? Я тебя не знаю». И с грацией истинной королевы переводит все свое внимание на меня.

— Ну чего ты застыл? — шепчет Лилиан, пихая меня локтем. — Папа должен искупить вину! Работай обаянием!

Я усмехаюсь, опускаясь на колено прямо перед этой пушистой тучкой. Стоит мне протянуть руку, как Миссу милостиво принимает подношение: она вспрыгивает мне на предплечье и устраивается там, как на мягком постаменте. В следующую секунду я уже чувствую ее мокрый нос у своей щеки и слышу мощное мурлыканье.

— Слышишь? — я бросаю на Лилиан победный взгляд, пока кошка старательно вылизывает мой подбородок. — Она говорит, что папа — ее единственный адекватный родитель. А мама... ну, маму мы, конечно, прощаем, но осадочек остался.

Я чешу Миссу за ушком, и она глядит на Лилиан с явным превосходством.

— Бедная ты моя девочка, — воркую я кошке. — Оставила тебя мама, заставила меня по лесу бродить, пока ты тут одна дом охраняла. Никакой совести у нее, правда?

— Эймон, ты невыносим! — Лилиан вскакивает, картинно возмущаясь, но ее выдает счастливая улыбка. — Это самый настоящий мужской заговор! Миссу, не слушай его, он тебя подкупает! Предатели, оба предатели!

Она делает вид, что уходит на кухню, гордо вскинув подбородок, но я-то вижу, как она оборачивается, чтобы полюбоваться на нас. И в этот момент, глядя на ее смеющиеся глаза и чувствуя тепло кошки на своем плече, я окончательно вычеркиваю тот крик из своей памяти. Здесь, в этих стенах, мы — папа, мама и маленькая вредная принцесса. И это единственная правда, которая имеет значение.

Мы рассаживаемся на пушистом ковре перед камином, как участники какого-то сакрального обряда. Лилиан замирает в позе сфинкса, уставившись на Миссу, которую я торжественно водрузил в центр нашей «арены».

— Чистый эксперимент, — провозглашает Лилиан, сузив глаза. — Никаких читов, Эймон. Пусть зов крови решит, кто из нас лучший родитель.

Миссу обводит нас взглядом, в котором читается скука уровня «я видела зародждение вселенной», и, не раздумывая ни секунды, грациозно перетекает ко мне. Она утаптывает мои колени, будто готовит себе гнездо, и с громким выдохом падает на бок, уткнувшись носом в мой живот.

— Эй! Это подтасовка! — Лилиан аж подпрыгивает. — Миссу, девочка моя, совесть есть? Иди к маме, у мамы мягко, у мамы тоже тепло! Кыс-кыс-кыс, маленькая предательница!

Кошка лениво приоткрывает один глаз. В этом взгляде столько немого презрения к женским истерикам, что я едва не прыскаю со смеху. Почувствовав мою вибрацию, Миссу довольно мурчит и зажмуривается обратно, окончательно вычеркнув Лилиан из списка приоритетов.

— Миссу… ну я же тебе утром тот паштет дала… ну помнишь, дорогущий, который воняет на весь дом, но ты его обожаешь? — Лилиан переходит на заискивающий шепот. — Неужели папа со своим суровым видом дороже паштета?

Ноль реакции. Кошка впала в дзен.

— Ну все, — голос Лилиан дрожит от наигранного отчаяния. — Мое материнское сердце разбито вдребезги. Я воспитала монстра. Вы спелись, я вижу!

Я, сжалившись над «покинутой» матерью, аккуратно переставляю Миссу обратно на ковер.

— Давай, дубль два, — подмигиваю я. — Дай ей шанс, принцесса.

Миссу встает, выгибает спину идеальной аркой, долго и смачно зевает, демонстрируя розовый язык… и с видом «ну сколько можно меня дергать» снова запрыгивает ко мне на ноги. Один в один. В ту же позу.

Лилиан издает такой душераздирающий, театральный стон, что Миссу даже ухом не ведет. Моя женщина картинно падает на спину и закрывает глаза ладонями.

— Я ухожу из этой семьи! — заявляет она потолку. — Забирайте свой дом, свои пули и свои мужские секреты. Я уеду в закат, заведу себе стаю волков и буду жить в лесу. А вы живите тут в своем кошачье‐мужском раю. Вспоминайте иногда мою стряпню… хотя нет, стряпню лучше не вспоминайте. Просто знайте, что я вас любила!

​Я аккуратно сдвигаю мурлыкающую Миссу в сторону и, не давая Лилиан закончить ее трагическую речь про «уход в закат», накрываю ее собой. Мои ладони перехватывают ее тонкие запястья, мягко прижимая к ворсу ковра над головой. Начинаю свой «искупительный» марафон: покрываю ее лицо сотней быстрых, невесомых поцелуев. Щеки, виски, кончик носа, подбородок — я не пропускаю ни дюйма ее сияющей кожи.

Лилиан смеется — так чисто и звонко, что этот звук кажется мне самой прекрасной мелодией.

— Сдавайся, женщина, — шепчу я, зарываясь носом в ложбинку на ее шее. — Ты самая важная часть этого дома. Для меня. И для этой пушистой предательницы тоже. Просто Миссу слишком гордая, чтобы первой признать поражение перед твоим очарованием.

— Ты все врешь, — Лилиан шутливо брыкается подо мной, но ее взгляд становится все более томным и влажным. — Она меня в упор не видит. Я для нее — просто открывашка для консервов.

Я возвращаюсь к ее лицу, целуя веки.

— Она просто знает, что ее мама — эталон красоты. Ей нужно время, чтобы смириться с тем, что она лишь вторая по симпатичности в этой комнате. Это чистая конкуренция, милая.

Я отпускаю ее руки, и она тут же, как в капкане, замыкает их на моем затылке, запуская пальцы в мои волосы.

— Какой же ты подлиза, Эймон… — выдыхает она, и в ее голосе столько тепла, что я готов захлебнуться.

— Я просто честен, — бормочу я, едва касаясь ее губ своими. — А кошка выбирает меня из-за моей неоспоримой мужественности. Это зов природы.

Лилиан тихо вздыхает, подаваясь навстречу моему поцелую, и окончательно обмякает в моих руках.

— Хорошо, подлиза. Мир. Я прощаю вас обоих, но с одним условием: сегодня ночью Миссу спит у меня в ногах. Хочу чувствовать, что я ей хоть немного дорога.

Я улыбаюсь ей прямо в губы, чувствуя, как внутри разливается тягучее, золотистое спокойствие.

— У нас,  — поправляю я ее тихим, безапелляционным шепотом. — В этой семье все общее. И одеяло, и кошка, и… я.

Лилиан дразняще проводит кончиком языка по моей губе, и я чувствую, как по телу проносится теплая волна. Я коротко рычу, слегка прикусывая ее в ответ, от чего она заходится мелким, кокетливым смехом. Ее пальцы под майкой выжигают на моей спине дорожки, и я понимаю: я окончательно и бесповоротно попал в ее сети.

— Эймон, — шепчет она, глядя на меня с предвкушением, — давай устроим вечер кино?

— Учитывая твою «жадность», — ухмыляюсь я, — боюсь спросить про жанр.

— Ужастик! — провозглашает она. —  Самый жуткий, какой только найдем!

Я лишь качаю говолой, признавая ее безоговорочную победу. Встаю одним рывком, и прежде чем Лилиан успевает возмутиться, подхватываю ее, забрасывая себе на плечо, как самый ценный трофей в моей жизни. Она вскрикивает, болтая ногами и колотя меня ладошками по спине, но ее смех заполняет всю комнату.

— Куда ты меня тащишь, неандерталец?! — вопит она, заходясь от хохота.

Я не отвечаю. Ловким, отточенным движением подхватываю с ковра Миссу, которая от такого поворота событий даже мяукнуть забыла, лишь округлила свои янтарные глаза. И вот так — с хохочущей девушкой на плече и притихшей кошкой под мышкой — я торжественно шагаю к лестнице.

Мы поднимаемся в спальню, на нашу территорию. Идем создавать свой собственный мир, где кровь на экране — лишь декорация, а крики — только повод для Лилиан залезть ко мне в объятия. В этой нашей теплой вселенной самое страшное, что может произойти — это если кошка решит поохотиться на тени на мониторе. Все остальное — прошлое, крики в лесу и тени в кустах — остается за порогом. Здесь есть только мы.

​Я приземляю Лилиан на облако белоснежного дивана, и она тут же принимается вить гнездо из бархатных подушек, вытягивая свои бесконечные ноги. Миссу воцаряется на подлокотнике с таким видом, будто этот диван — ее личная яхта, а мы лишь временный персонал.

Пока Лилиан с забавным усердием тычет в пульт, заставляя телевизор орать рекламой на весь дом, я устраиваюсь поудобнее. Моя голова опускается на ее теплый, подтянутый живот, и я чувствую, как она делает глубокий вдох, подстраиваясь под мой вес. Мягко выуживаю пульт из ее пальцев — хватит мучить технику.

— И на что же пал выбор моей кровожадной девочки? — спрашиваю я, глядя на нее снизу вверх.

— «Зловещие мертвецы». Семьдесят девятый... нет, восемьдесят первый! — она даже палец поднимает для убедительности. — Хочу Брюса Кэмпбелла в его лучшие годы. Чтобы все было по канону: хижина в лесу, демоны и море бутафорской крови. И никаких новомодных переделок! Только олдскул.

Ее пальцы тем временем пускаются в пляс: они ныряют в мои волосы, бережно и уверенно перебирая пряди. Я чувствую, как все напряжение дня окончательно выветривается из головы.

— Кровавая баня под гипнотическое поглаживание по голове? — я прикрываю глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом ощущении. — Ты опасная женщина, Лилиан. Там же бензопилы, оторванные головы и полнейший хаос...

— В этом и прелесть, — она тихонько смеется, и я чувствую вибрацию ее смеха всем лицом. Ее ладони перемещаются к моим вискам, массируя их мягкими круговыми движениями. — В этих старых фильмах есть душа, понимаешь? Они настоящие. Страшные, нелепые и смешные одновременно. Как и сама жизнь. Главное — найти того, за кого можно будет спрятаться, когда станет совсем жутко.

Я ловлю ее свободную руку и прижимаюсь губами к ладони.

— Ну, прятаться тебе есть за кого. Запускаю твою «душевную» резню.

​Я нахожу тот самый фильм и нажимаю «старт», окончательно проваливаясь щекой в мягкое тепло ее живота. Моя рука почти инстинктивно ныряет под край ее майки, находя гладкую кожу и поднимаясь к маленькой, упругой груди. Я просто накрываю ее ладонью, чувствуя, как под моими пальцами медленно расцветает и твердеет крошечный бутон соска. Лилиан отвечает на это едва уловимым движением бедер, безмолвно приглашая меня владеть ею так, как мне хочется.

​На экране — зловещий лес и крики, но для меня это лишь фоновый шум. В моей жизни было слишком много настоящей тьмы, чтобы бояться резиновых масок. Мой настоящий мир сейчас здесь: в каждом ее вдохе, в гипнотическом плетении ее пальцев в моих волосах, в запахе хвои, который заносит в окно вечерний ветерок. Миссу на подлокотнике работает как крошечный генератор уюта, вибрируя под такт моему пульсу.

​— Боже, посмотри на этот туман! — шепчет Лилиан, и я чувствую, как ее ноготки легонько проходятся по моей коже. — Эш такой молодой… Мурашки по телу, правда?

Я согласно мычу, хотя мои мурашки рождаются не от вида «Некрономикона», а от того, как она задерживает дыхание, когда я медленно тереблю ее сосок подушечкой пальца. Это теплое море нежности убаюкивает меня лучше любого снотворного. Ее тихие комментарии и сдавленные смешки становятся все тише, превращаясь в неразборчивый, ласковый гул…

​Я открываю глаза от тишины. На экране под меланхоличную музыку ползут титры, заливая комнату синеватым светом. Черт. Кажется, я пропустил все «веселье».

Я медленно поднимаю голову, чувствуя себя немного дезориентированным и чертовски расслабленным. Лилиан смотрит на меня сверху вниз, и в полумраке я вижу, как сияют ее глаза. Она проводит большим пальцем по моей скуле, смахивая остатки сна.

​— Ну что, герой? — ее голос звучит хрипло и подозрительно весело. — Эш потерял руку, а ты… ты просто нагло проспал самое интересное. Знаешь, Эймон, я еще никогда не смотрела ужастики под такой аккомпанемент. Твой храп добавил фильму особого, «домашнего» хоррора.

Я зарываюсь носом в ее мягкую кожу, вдыхая родной аромат, и издаю нечто среднее между рычанием и мурлыканьем.

— Никакой это не храп. Это был глубокий аналитический транс. Я препарировал психологию маньяков через призму… сна. Крайне сложная интеллектуальная работа.

— О, верю, профессор, — Лилиан ласково целует меня в макушку, и я чувствую, как ее улыбка касается моих волос. — Какое глубокое научное открытие ты сделал, пока твоя «анализалка» мирно посапывала у меня на животе?

— Главный вывод: Брюс Кэмпбелл — чертов гений челюстно-лицевой мимики, — я с трудом приоткрываю один глаз, глядя на нее снизу вверх. — И еще… я бы посмотрел что-то про котов-спасателей. Чтобы Миссу было на кого равняться.

​Лилиан смотрит на меня, и в ее глазах я вижу такую концентрированную нежность, что у меня перехватывает дыхание. Она видит меня настоящего: без брони, без ножей, просто сонного мужчину, который нашел в ней свой причал.

— Все, малыш, — тихо выдыхает она, запуская пальцы мне за уши и массируя затылок. — Твои глаза уже живут своей жизнью, они совсем стеклянные. Тебе нужно горизонтальное положение в спальне, а не коты на экране. Марш в душ.

​— Душ — это слишком быстро, — бормочу я, цепляясь за ощущение ее рук. В голове всплывает картинка: пар, горячая вода, полная расслабленность. — Давай ванну? Такую, чтобы кости прогрело до самой сердцевины. Чтобы весь этот… лесной шум из головы вымыло. Просто растворить все сегодняшнее в кипятке.

​Я жду, что она скажет про позднее время, но Лилиан вдруг сияет. Ее глаза вспыхивают восторгом, как у ребенка.

— Это же лучшее, что ты предлагал за весь день! — шепчет она, уже предвкушая. — Сделаем океан пены? И с морской солью, если найдется? Она тебя совсем вырубит. И выключим этот дурацкий электрический свет, зажжем свечи… устроим наш личный маленький притон спокойствия?

​Я улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она — мой идеальный соучастник во всем, от стрельбы до пены для ванн.

— Все, что пожелаешь, милая. Только… есть проблема. Я, кажется, стал частью этого дивана. И твоего животика. У меня полный отказ двигательных функций.

​Лилиан заливисто смеется, и эта вибрация проходит сквозь меня, как электрический ток, возвращая к жизни.

— Ну уж нет, большой сонный монстр! — она шутливо толкает меня в плечи. — Соскребай свою тушку с меня и вперед, в ванную. Я буду ответственной за свечи и «океан». Двигайся, пока я не передумала и не заставила тебя досматривать «Мертвецов»!

Я заставляю себя подняться, и на мгновение мне кажется, что я теряю равновесие — настолько привык к теплу ее тела. Мы стоим посреди комнаты, два призрака, освещенных холодным сиянием титров. Лилиан утыкается лбом в мою грудь, и я чувствую, как она мелко вздрагивает от глубокого зевка.

— Иди полежи еще пять минут, — выдыхаю я ей в макушку. — Я сам все подготовлю. Найду твои арома-штучки и наберу кипяток.

Но вместо того, чтобы отпустить, Лилиан вскидывает голову. В ее взгляде нет и тени сна — только странная, колючая серьезность и немой призыв. Она хватает мою ладонь, переплетая свои пальцы с моими так жестко, будто я — единственное, что удерживает ее на земле.

— Нет, — отрезает она, и этот голос не терпит возражений. Она тянет меня к лестнице, прочь из синего сумрака спальни. — Мы идем вместе. Я не собираюсь оставлять тебя одного, Эймон. Ни на секунду. Не в эту ночь.

​Я чувствую, как ее рука сжимается почти до боли, и понимаю: она боится. Не за себя — за меня. Боится, что если я скроюсь за дверью ванной, тени прошлого снова заберут меня себе. Чтобы сгладить этот внезапный порыв обнаженной правды, Лилиан кривовато, но тепло улыбается.

— К тому же, в твоем нынешнем состоянии «профессора хорроров» ты опасен для имущества. Ты же споткнешься о первую же табуретку и подожжешь полотенца вместо свечей. Я не хочу, чтобы завтра все газеты пестрели заголовками: «Бывший наемник спалил коттедж, пытаясь быть милым». Моя репутация этого не переживет.

​Я смеюсь — тихо, хрипло, — и на ходу прижимаю ее ладонь к своим губам.

— Ну, раз уж речь о твоей репутации... Обещаю соблюдать технику пожарной безопасности. Буду жечь только фитили. И, может быть, твое воображение.

Лилиан замирает на ступеньке, оборачиваясь ко мне. В полумраке лестницы ее лицо кажется фарфоровым, нереальным.

— Идет, — шепчет она, и в ее глазах снова пляшут искорки жизни. — Но я все равно буду стоять над душой. Мало ли какие демоны могут вылезти из твоей пены для ванн.

Мы двигаемся в полусне, завороженные паром и тишиной. Лилиан, орудуя баночками как заправский алхимик, превращает обычную воду в сверкающее розовое варево. Когда в ход идут клубничные блестки, я лишь молча приподнимаю бровь. Я расставляю свечи, и когда чиркает спичка, комната наполняется живым, дрожащим светом. Тени на стенах пускаются в пляс, превращая нашу ванную в потайной грот, отрезанный от всего мира.

​Вода выглядит… пугающе уютно. Розовая пена дыбится над бортами, как сахарные облака, а воздух стал настолько плотным от аромата ягод и горячего воска, что его, кажется, можно пробовать на вкус.

— Лилиан, — я скептически киваю на этот глиттерный рай, — ты уверена, что после этого я не начну светиться в темноте? Или, что хуже, не превращусь в единорога?

​Одним плавным движением она избавляется от майки, и в колеблющемся свете свечей ее тело кажется отлитым из драгоценного жемчуга. Каждая линия, каждый изгиб — это совершенство, от которого внизу живота начинает тянуть привычным жаром.

— Тише, грозный наемник, — она подходит вплотную, и я чувствую ее горячее дыхание. Ее пальцы забираются под резинку моих штанов, дразняще очерчивая линию костей. — Весь мир считает тебя чудовищем, но только я знаю правду. Ты — мой личный ценитель розовой пены. Обещаю, я не выдам твой «блестящий» секрет даже под пытками.

Я хрипло усмехаюсь, обхватывая ее за талию и прижимая к себе. Кожа к коже. Ее прохлада против моего жара.

— Мне плевать на мир, — бормочу я. — И на блестки тоже плевать.

— Я знаю, — шепчет она, отстраняясь ровно настолько, чтобы я мог видеть ее торжествующую улыбку. — Тебе важно только то, что я о тебе думаю. А я думаю, что ты безнадежен, Эймон. Ты готов на любой абсурд, лишь бы я продолжала смотреть на тебя так, как сейчас. Потому что я — твоя единственная слабость.

​Она выскальзывает из моих объятий и заносит руку над краем ванны, утопая в розовых облаках пены.

— Хватит разговоров, большой сонный монстр. Сбрасывай шкуру и иди ко мне. Пора смыть этот день и раствориться в клубничном безумии.

Я сбрасываю одежду и вхожу в это розовое, дымящееся марево. Вода обжигает, заставляя мышцы сначала сжаться, а потом блаженно обмякнуть. Откидываюсь на холодный борт купели, и этот контраст — лед за спиной и кипяток на коже — заставляет меня выдохнуть все накопившееся за день напряжение.

​Лилиан грациозно втекает в воду следом, устраиваясь в пространстве между моих бедер. Она напоминает маленькую русалку, затерявшуюся в облаках пены.

— М-м-м, Эймон! — она мелко вздрагивает. — Это не ванна, это суп! Я сейчас сварюсь!

Я обхватываю ее за талию, лишая возможности сбежать, и прижимаю спиной к своей груди. Теперь мы одно целое, окутанное паром и запахом воска. Ее мокрые пряди липнут к моим плечам, и я чувствую, как ее сердце начинает частить, подстраиваясь под мой ритм.

— Дай мне помочь тебе… адаптироваться, — выдыхаю я ей в шею.

​Мои ладони начинают ленивое путешествие под водой. Я медленно оглаживаю ее живот, чувствуя, как он подтягивается от моих прикосновений. Лилиан хнычет — тихо, призывно, и в этом звуке уже нет жалобы на температуру, только чистое желание. Она подается назад, вжимаясь в меня каждой клеточкой, и я чувствую, как она плавится в моих руках.

​Моя рука скользит ниже, сквозь шелковистую пену, направляясь к заветному эпицентру ее жара. Лилиан выгибается, ее бедра послушно раскрываются навстречу, но когда я накрываю ладонью ее клитор, надавливая на него подушечкой пальца, она вздрагивает всем телом. Я не останавливаюсь, спускаясь еще ниже, оглаживая чувствительную плоть до самого входа, пока мои пальцы не задевают край ее попки. Лилиан резко перехватывает мою руку. Ее пальцы впиваются в мое запястье с неожиданной силой.

​— Стоять, большой парень! — она поворачивает голову, глядя на меня через плечо. Глаза блестят, а на щеках горит яркий румянец. — Туда… по спецпропускам. Лимит на сегодня исчерпан. Эту территорию нужно завоевывать заново. Подвигами, Эймон. Исключительно героическими поступками!

Я смотрю на ее припухшие губы и не могу сдержать тихой, собственнической улыбки. Прижимаюсь лицом к ее щеке, вдыхая аромат ее кожи — сладкий, соленый, дурманящий.

— Подвиги, значит? — шепчу я. — Считай, что осада началась. И поверь, милая, я очень терпеливый завоеватель. Твоя крепость падет раньше, чем остынет эта вода.

Тени свечей на потолке напоминают мне беззвучный бой призраков. Пена на наших телах лопается с едва слышным треском, оставляя нас один на один с этой пугающей тишиной. Мы в нашем маленьком клубничном раю, но Лилиан вдруг решает приоткрыть дверь в мой персональный ад.

— Эймон, — ее голос становится тонким. — Чисто в теории… если бы ты нашел в себе силы меня отпустить. По-настоящему.

Я чувствую, как мои мышцы деревенеют. Руки сами собой сжимаются на ее талии, фиксируя ее в моих объятиях, будто она может исчезнуть прямо сейчас, в розовом тумане пара.

— Теории не работают, когда речь о тебе, — мой голос звучит глухо и жестко. — Не проси меня моделировать небытие. Этого не будет.

​— И все же, — она не сдается, прижимаясь затылком к моему плечу. В ее голосе — не любопытство, а какая-то глубокая потребность знать предел моей тьмы. — Как бы выглядел твой завтрашний день? Кем бы ты был?

Я откидываю голову на холодный край ванны, глядя на то, как пламя свечи агонизирует в сквозняке.

— Это был бы не день, Лилиан. Просто смена освещения, — я говорю честно, потому что здесь, в воде, ложь не держится на коже. — У меня нет будущего, которое не начинается с твоего имени. Если бы тебя не стало в моей жизни… я бы просто вернулся в строй. Снова стал бы «тенью» за спиной Марио. Сикарио без нервов и жалости. Я бы убивал чище, чаще и злее, просто чтобы заполнить тишину, которую ты после себя оставишь. Но эта дыра в груди не заживает от чужой крови. Ты — мой якорь. Без тебя я превращусь в автомат с выгоревшими схемами. Я бы перестал дышать, я бы просто… исполнял команды до тех пор, пока кто-нибудь не пустил бы мне пулю в лоб.

​Лилиан замирает. Я чувствую, как ее дыхание на мгновение прерывается.

— Значит… другие женщины… про это даже спрашивать не стоит? — шепчет она, и в этом вопросе столько скрытой боли, что мне хочется вырвать свое сердце и отдать ей.

Я зачерпываю горсть теплой воды и медленно, почти ритуально, проливаю ее на ее плечи. Капли блестят на ее коже, как жидкое золото, прежде чем исчезнуть в пене.

— Да, — выдыхаю я ей в самую шею.

Это «Да» тяжелее, чем спрессованный лед вековой мерзлоты. Оно означает, что мое тело и душа помечены ее клеймом навсегда. Оно означает, что в моей вселенной есть только одна женщина, и все остальные для меня — просто шум. Тени, не имеющие значения.

Я запечатлеваю на ее губах долгий, тяжелый поцелуй — это не просто ласка, это клятва, которую я не вправе нарушить. Но Лилиан отстраняется, и ее глаза светятся такой осознанностью, от которой по спине бежит холод.

— Той ночью… в салоне… — ее голос едва перекрывает шум воды. — Ты ведь понимал, Эймон? Я не пугала тебя. Я действительно была готова умереть.

Призрак того выстрела, который не состоялся, материализуется прямо здесь, в облаках клубничной пены. Я снова чувствую тот парализующий ужас, когда мир сузился до одного щелчка бойка.

— Знаю, — выдыхаю я, и это слово царапает горло, как наждак.

​Ее пальцы медленно ведут по моему бедру под водой, пытаясь заземлить меня.

— А если бы ты не подстраховался? — спрашивает она, и этот вопрос отравляет воздух. — Если бы ты не вытащил тогда патронник? Если бы я нажала на спуск и умерла? Вот так, на твоих глазах. Как бы ты… жил дальше?

Я застываю, и розовое мерцание ванной комнаты меркнет. Перед глазами вспыхивает кошмар, который я храню в самом темном углу памяти: ослепительный огонь в тесноте машины, резкий запах пороха и тишина, от которой глохнешь. Ее безжизненное тело, завалившееся на панель… Весь мой мир, залитый ее кровью.

— Если бы ты ушла… — я борюсь с судорогой в челюсти, — меня бы тоже не стало. Моя душа вылетела бы вслед за той. Я бы остался оболочкой. Пустым местом, в котором нет ничего, кроме боли.

​Я прижимаюсь лбом к ее мокрому плечу, не в силах вынести ее взгляда.

— Каждый вдох, который я делаю — это благодарность за то, что я додумался вытащить тот чертов патронник. Твоя жизнь — единственное, что имеет значение.

​Лилиан медленно разворачивается, заставляя воду волноваться. Ее теплая, пахнущая солью ладонь обхватывает мое лицо. Она смотрит мне в самую душу, снося последние заслоны.

— Спасибо, мой монстр, — шепчет она, и ее дыхание смешивается с моим. — Спасибо, что не позволил мне сделать эту глупость. Что удержал меня над пропастью, когда я сама хотела в нее прыгнуть.

​Я лишь коротким, судорожным движением киваю. По моей щеке, прямо из-под ее пальцев, срывается горячая, обжигающая капля. Я не вытираю ее.  Просто молюсь, чтобы в этом мерцающем свете свечей она решила, что это всего лишь брызги нашей розовой воды, а не кусок моего разбитого и заново собранного сердца.

​Вода превратилась в холодный кисель, а пышная пена сдулась, оставив нас один на один с перламутровой кожей и россыпью нелепых блесток. Я поднимаюсь, чувствуя, как тяжесть возвращается в тело. Помогаю Лилиан выбраться, и ее сморщенные от воды ладони кажутся мне бесконечно трогательными. Я заматываю ее в огромное полотенце, как драгоценный сверток, и медленно растираю ее кожу, возвращая ей тепло.

​Мы гасим свет, убивая огоньки свечей один за другим, пока дом не проглатывает нас целиком. В этом густом сумраке только луна, заглядывающая в окна, чертит на полу бледные, призрачные тропы. Мы поднимаемся по лестнице — шаг за шагом, будто идем по канату над бездной. Каждый скрип половицы кажется предупреждением.

​Миссу встречает нас у спальни. Ее глаза — два янтарных лазера, полных осуждения за наш ночной вояж. Лилиан, не глядя, загребает ее в охапку и ныряет под прохладные простыни. Кошка терпит ровно три секунды, после чего с грацией тени выскальзывает из объятий и усаживается в ногах, методично приводя в порядок свою шубку.

​Я замираю у балконной двери. Холод металла впивается в ладонь. Проверяю замок — дважды. Я хочу отгородиться от этого мира слоями стекла и дерева. Чтобы ни шелест сосен, ни тот надрывный, ломающий реальность крик не посмели коснуться этого дома. Мои мысли путаются. Был ли этот крик? Были ли выстрелы в лесу? Или я, привыкший жить в эпицентре хаоса, просто начал его придумывать, чтобы не сойти с ума от тишины?

​Что, если монстры больше не прячутся в кустах, а проросли прямо внутри меня, заставляя слышать то, чего нет? Я стою в темноте, глядя на свое отражение в черном стекле, и боюсь признаться самому себе: я не знаю, где заканчивается реальность и начинается мой личный бред.

​— Эймон… — ее усталый, приглушенный одеялом голос разрезает тишину, и я чувствую, как железная хватка паранойи на моей шее разжимается. — Иди ко мне. Мне… холодно без тебя.

Одного этого звука, этого короткого выдоха моего имени достаточно, чтобы все монстры в лесу и в моей голове покорно скрылись в тенях. Сейчас есть только этот зов. Моя единственная точка навигации в темноте.

— Всего минута прошла, — шепчу я, оборачиваясь. В моем голосе нет насмешки, только бездонная, почти болезненная нежность.

Лилиан приподнимает край одеяла, создавая пригласительную волну, и требовательно хлопает ладонью по подушке.

— Сюда. Немедленно. У меня критический уровень переохлаждения, а штатная грелка решила поработать ночным сторожем. Возвращайся на пост!

​В этой ее новой манере распоряжаться моей жизнью есть нечто настолько ошеломляюще правильное, что я подхожу к кровати на ватных ногах. Ныряю под прохладную гладь шелка, и Лилиан мгновенно, с победным хихиканьем, «окольцовывает» меня. Ее голова устраивается точно над моим пульсом, рука по-хозяйски прижимает меня за талию, а нога переплетается с моей. Она забирает мое тепло так жадно и естественно, будто оно всегда принадлежало только ей одной.

— М-м-м, идеальный… — она ластится щекой к моей груди, и я чувствую, как ее ресницы щекочут мне кожу. — Считай, что ты официально лишен звания «Монстра». Отныне твоя должность — моя персональная, эксклюзивная грелка высшего класса. Пожизненный контракт. Обязанности: греть пятки, целовать в макушку и быть рядом. Без права на увольнение.

​Я замираю, боясь даже вздохнуть слишком громко. В тех грязных, пропитанных кровью и цинизмом лабиринтах моей прошлой жизни такая сцена показалась бы мне бредом умирающего. Я никогда не смел надеяться, что мое тело — этот инструмент для эффективного устранения проблем — может быть ценным само по себе. Просто как источник тепла. Как живая преграда между ней и холодом ночи.

Оказалось, что быть «грелкой» — это высшая форма власти. Не сталь, не выстрел, не страх в чужих глазах… а мерное, спокойное биение моего сердца под ее ухом. Это и есть мое истинное сокровище. Я нужен ей не за то, что я могу сделать с другими, а за то, кем я являюсь для нее. Со всей моей гнилью внутри, со всеми тенями за спиной — она выбрала именно этот жар.

— Хорошо, — я сглатываю ком в горле, накрывая ее руку своей ладонью, — на такую каторгу я подписываюсь добровольно. Можешь даже выкинуть ключи. Я никуда не уйду со своего поста.

Тишину спальни нарушает деликатное «топ-топ» по одеялу. Миссу, решив, что без нее эта композиция неполная, уверенно карабкается вверх и укладывается прямо у меня на груди, накрывая лапками руку Лилиан. Кончик хвоста задевает лицо моей девочки, она смешно морщит нос и приоткрывает глаза, ловя мой взгляд. Я не успеваю спрятать улыбку — ту самую, дурацкую и беззащитную, которая раньше никогда не появлялась на моем лице.

​— Знаешь… — Лилиан выдыхает это слово мне в кожу, и я чувствую, как ее губы едва касаются моей груди. — Сегодня был… исключительный день. Пожалуй, самый чистый и правильный за всю мою жизнь.

Мое сердце на мгновение замирает, а затем пускается вскачь.

— Исключительный? — переспрашиваю я, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий момент откровения.

— Да, — она кивает, и ее волосы щекочут мне подбородок. — Я так долго бежала, так сильно боялась довериться тебе и этой поездке… Но сейчас, здесь… мне впервые за долгое время не хочется никуда уходить. Я настолько счастлива, Эймон, что от этого щемит где-то под ребрами. Страшно, что это может кончиться.

​Я прижимаюсь губами к ее виску, вдыхая аромат ее кожи, смешанный с запахом лаванды и клубники. Под моими губами мерно бьется ее пульс — крохотный метроном моей новой жизни.

— А ты? — она чуть отстраняется, заглядывая мне в глаза. В лунном свете ее зрачки кажутся бесконечными колодцами, полными нежности. — Ты чувствуешь то же самое?

Я перехватываю ее за талию, притягивая к себе так плотно, чтобы между нами не осталось даже воздуха.

— Я чувствую, что только сегодня по-настоящему родился, милая. Все, что было до тебя, — просто затянувшийся кошмар.

​Миссу, почувствовав общую волну тепла, запускает свой громкий, вибрирующий моторчик, окончательно превращая нас в единый живой кокон. Лилиан расслабленно опускает голову, ее рука лениво поглаживает шелковистую голову кошки.

— Я хочу, чтобы это стало нашей нормой, — шепчет она, и ее голос становится совсем сонным. — Хочу просыпаться от того, что ты меня целуешь, а не от холодного пота. Хочу знать, что вечер закончится именно так — в твоих руках.

Я закрываю глаза, запечатлевая это желание в своей памяти как высший закон. Мой голос звучит низко и безапелляционно, так, как звучат приказы, не подлежащие обсуждению:

— Будет. Я сотру любую тень, которая посмеет приблизиться к твоему покою. Теперь это твоя реальность, Лилиан. И я, как твой мужчина, сделаю все, чтобы завтрашний день стал еще лучше.

Лилиан делает последний глубокий вздох и окончательно обмякает в моих объятиях, проваливаясь в сон. В комнате звучит колыбельная нашей новой жизни: мерное дыхание женщины, которую я обожаю больше жизни, и утробный, уютный рокот Миссу. В этот миг я чувствую себя настолько осязаемым, настолько настоящим, что это почти причиняет физическую боль. Счастье оказалось слишком тяжелой ношей для того, кто привык носить только бронежилет.

​И именно сейчас, в этой оглушительной тишине, из глубин памяти всплывает ее голос. Тот самый, из леса. Ледяные слова о боли, о шрамах, о кошмарах, которые я вплел в ее судьбу. И финал, от которого у меня до сих пор кружится голова: «Я прощаю».

Я смотрю на свои ладони в лунном свете. Эти руки не умели созидать — они умели только ломать, нажимать на спуск и чувствовать чужую смерть. В моих глазах годами не было ничего, кроме холодного расчета. Я был ужасом, разрушающим все на своем пути. Я калечил жизни просто потому, что мог. А она… та, чью душу я едва не уничтожил дотла, сейчас спит у меня на сердце. Она отдала мне самое дорогое — свое доверие. Она простила монстра, хотя у этого монстра никогда не хватало духа даже просто попросить прощения.

​В груди разрастается тугой, жгучий ком, а в глазах начинает невыносимо колоть. Я прячу лицо в ее влажных волосах, вдыхая ее аромат, и мой шепот срывается с губ вместе с надрывным выдохом:

— Прости меня, Лилиан… Моя милая, прости за все. За каждую секунду страха, за каждую слезу на твоих щеках, за ту тьму, которой я тебя окружил… Я знаю, что не стою этого. Не заслуживаю ни этого тепла, ни твоего прощения, ни этого права — просто дышать с тобой одним воздухом.

​Я закрываю глаза, пытаясь справиться с эмоциями.

— Но спасибо… Боже, спасибо, что ты осталась. Спасибо, что нашла в себе силы не ненавидеть. Я клянусь тебе… я перепишу свою суть и стану тем мужчиной, которого ты не побоялась простить. Я буду твоим щитом. Всегда.

Лилиан не отвечает — ее дыхание становится тяжелым и мерным, она окончательно уплывает в мир без кошмаров. И это правильно. У нас впереди целая вечность, чтобы я мог повторять ей слова прощения каждое утро. Столько раз, сколько нужно, чтобы вытравить чувство вины из моей памяти.

Я опускаю голову на подушку, впитывая каждой порой ее близость. Ее ладонь на моем боку чуть сжимается, удерживая меня в этой реальности. Мурлыканье Миссу вибрирует прямо в моих костях, создавая защитный купол тепла. Я расслабляюсь, позволяя сознанию раствориться в этой густой, медовой неге. Тьма за веками кажется мне самой уютной постелью в мире.

​А потом рождается звук.

Он ввинчивается в мой рай тонким, противным сверлом. Сначала — неясный шорох, будто кто-то скребется в дверь другого измерения. Я сжимаю веки, отчаянно пытаясь удержаться на плаву в своем розовом океане. «Это просто сосна бьется об обшивку», — лениво врет мой мозг.

Но звук наглеет. Теперь это отчетливый, сухой стук дерева о дерево. Бах. Бах. Ритмично. Неумолимо.

​И в этот миг меня кусает холод.

Он не просто приходит — он нападает. Ледяной озноб стартует от кончиков пальцев и ядовитой змеей ползет вверх по голеням, вымораживая тепло. Самое страшное случается там, где секунду назад я чувствовал тяжесть ее бедра, перекинутого через мое. Я пытаюсь пошевелиться, инстинктивно ища ее кожу, ее живой жар… но мои мышцы прошивает судорога от столкновения с ледяным воздухом.

Я распахиваю глаза.

Розовый туман сна испаряется, оставляя во рту липкий привкус пепла и текилы. Темнота вокруг — не та уютная синева спальни, а густая, вонючая жижа, пахнущая сырой землей и табаком. Она липнет к коже, как погребальный саван.

​Моя рука, еще хранящая пульсирующее тепло ее поясницы, судорожно дергается. Пальцы ищут шелк ее кожи, но находят лишь ледяной воздух. Рефлекс срабатывает раньше сознания: ладонь сжимается, пытаясь удержать ускользающий призрак, но вместо мягкости женского тела в памяти отчетливо всплывает жжение грубой, впившейся в ладони веревки.

— Лилиан… — этот хрип даже не похож на человеческий голос. Это звук сломанного механизма.

Тишина в ответ такая плотная, что ее можно резать ножом. Я медленно, с хрустом в шее, поворачиваю голову к «ее» стороне кровати. Мой взгляд, привыкший находить ее в любом сумраке, сейчас беспомощно рыщет по серой равнине простыней.Там никого нет. Пустота такая абсолютная, будто Лилиан была лишь сбоем в моей программе, галлюцинацией, которую я сам себе разрешил.

Снаружи беснуется буря. Ветер воет в щелях, как сотня вдов, а дождь хлещет по стеклу с такой злобой, будто хочет выбить его и затопить остатки моего рассудка. И этот стук… Бах. Бах. Сухой, костяной звук, вбивающий гвозди в мой гроб.

​В груди что-то лопается. Паника, грязная и холодная, затапливает легкие, лишая возможности сделать вдох. Сердце вырывается из грудной клетки, расшибаясь о ребра в хаотичном, безумном ритме. Мой мир, который держался на ней одной, сорвался с петель.

Нет. Нет-нет-нет. Это просто еще один слой кошмара. Сейчас зажмурюсь, досчитаю до трех — и почувствую, как она шлепнет меня по руке за этот холод. Этого не может быть. Я не мог быть настолько тупым. Не мог.

Я кидаюсь на ее сторону постели, впиваясь ногтями в простыни с такой силой, что под пальцами трещит ткань. Руки, дрожащие и липкие от холодного, позорного пота, судорожно ощупывают лен, пытаясь выскрести из складок хотя бы крупицу ее тепла, малейшую вмятину от ее тела — хоть что-нибудь, что вернет мне гребаную способность дышать. Я сжимаю ткань в кулаках так, что нити рвутся и впиваются в кожу, зарываюсь лицом в ледяную постель и вою, захлебываясь осознанием: мне нечем дышать. Весь кислород в этой комнате, весь смысл моего существования испарился вместе с ее образом.

​Где она?! Где она, блять?!

​— ЛИЛИАН!

​Этот крик рвется из самого нутра, из той зияющей черной дыры, которая теперь осталась на месте моей жизни. Это не мольба к небесам. Это бешеное, яростное требование. Хриплый, рваный вой эгоиста, у которого вырезали единственный жизненно важный орган, лишив права на следующий вдох. Это вопль наркомана в самой страшной, терминальной стадии ломки, у которого отобрали последнюю дозу. В этом звуке — обнаженная агония. Пусть рухнет этот проклятый потолок. Пусть мир треснет по швам. Мне плевать. Верни. Верни ее мне! Верни мое! Мою личную одержимость. Мое единственное дыхание. Мою Лилиан!

Бах-бах… бах-бах…

​Я вскидываю голову диким движением к источнику звука. Там, в окне, бьется створка, и ветер раз за разом швыряет ее в раму. Вспышка молнии на миг озаряет комнату — дорогую, стерильную, безупречно мертвую. Гроб, в котором я заперт заживо. И память обрушивается на меня не кадрами, а бетонной плитой прямо по темени, вминая в реальность.

​Лес. Гнилая, скользкая под ногами хвоя, впитывающая капли дождя. И она. Петля на ее шее — аккуратная, тугая удавка, выверенная моими руками до последнего дюйма. Ее глаза… В них не было страха, только это чертово прощение, которое мне нахуй не сдалось тогда и от которого меня буквально выворачивает теперь. Я был ослеплен своей «гениальной» идеей: чтобы перестать гореть — нужно спалить к чертям весь дом. Чтобы убить боль — надо прикончить ее источник. Я хотел вырвать корень и наконец стать свободным, а вместо этого — собственноручно вырвал почву у себя из-под ног.

​Я думал, это будет финал. Конец моей позорной зависимости. Триумф холодного разума над животной слабостью.

​Одержимость пожирала меня. Ее смех звенел у меня в костях даже в тишине. Ее образ стоял перед глазами, как только я смыкал веки. Она была моей болезнью, а я — лучший, блять, хирург в этом дерьме, решил вырезать опухоль. Но я не просто облажался. Я зашил рану вместе с пациентом внутри, оставив ее гнить в своем собственном теле.

​Я убил ее, но не одержимость. Я проклял ее. Сделал бессмертной и вечно голодной.

Я прикончил ее, чтобы доказать себе, что смогу существовать без нее.

И доказал прямо противоположное: без нее я —пустота. Зияющая дыра в форме человека. Существо, приговоренное к жизни, у которой вырвали позвоночник и украли смысл.

​Я убил Лилиан. И теперь я — ее самая преданная, самая вечная и безнадежная могила.

Я резко сажусь, сбрасывая одеяло на пол. Холод внутри такой плотный и черствый, будто кости крошатся беззвучно, превращаясь в песок. Пальцы впиваются в волосы, сжимаются в кулаки и рвут их с корнем — как будто можно физически, клок за клоком, выдрать из черепа эту невыносимую, кристальную четкость. Ее запах. Ее смех, который теперь звучит только внутри, как издевательское эхо в пустом соборе.

​Мне больно. Не от раскаяния, не от клейма «убийцы» — на это мне плевать. Мне больно, потому что каждый мой вдох теперь — пустой.

Не было никакого дома у озера. Ни сосен, сквозь которые пробивался лунный свет, ни прохладных простыней, пахнущих хвоей и нами.

​Не было наших нелепых боев на ковре, где мы путались в конечностях, кусали друг друга и задыхались от счастья — дикого, почти животного, всепоглощающего.

​Не было той дурацкой розовой ванны с блестками, где я перестал быть монстром и стал просто ее мужчиной. Тем, чьи руки не калечили, а заживляли.

​Не было того священного, доверчивого веса ее головы у меня на плече. Не было ее запаха который въелся не в одежду — в мою кровь, в само понимание покоя.

​Все это — каждый гребаный поцелуй, от которого плавились не только губы, но и воля, каждый ее взгляд — все это было лишь предсмертной судорогой моего разума. Агонией сознания, которое отказывалось принимать правду.

​Сон. Изощренная, садистская пытка, которую я сам себе устроил. Мой мозг, не выдержав вакуума, выстроил декорации, прописал роли, зажег свет — все для того, чтобы я на мгновение поверил, что все еще владею ею. Что не проебал свою жизнь окончательно.

​Но спектакль окончен. Занавес упал. Свет погас, и софиты этой чужой комнаты выжгли мне глаза.

​Я не «палач счастья», не трагический герой и не жертва. Я — дегенерат. Существо, которое собственноручно, с педантичностью маньяка уничтожило свой единственный смысл. Я не жалею о содеянном перед небесами. Мне нахер не нужно их прощение. Я ненавижу себя не за грех, а за приговор, который сам себе подписал. За то, что теперь я вынужден гнить в этой реальности заживо, день за днем, с полным осознанием: это навсегда.

​И это осознание высекает ярость. Чистую, ослепляющую, неконтролируемую. Я задыхаюсь. Воздух рвет легкие, продираясь через горло свистящим, хриплым звуком. Внутри меня мечется зверь, запертый в клетке из собственного мяса и костей, и его рев рвется наружу — сквозь поры кожи, сквозь стиснутые зубы. Кости ноют так, будто их вот-вот разорвет изнутри избыточным давлением этой ненависти. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как рождается потребность. Не просто ломать. Испепелять.

​Разрушать все, к чему прикоснусь. Снести к чертям этот мир, который посмел остаться на своих осях, когда в нем больше нет ее.

​Молния рассекает тьму, и в зеркале напротив вспыхивает чудовище. Мой единственный враг. Я впиваюсь в него взглядом. Растрепанный, потный, с глазами — пустыми кратерами, в которых отражается только мой тотальный крах. Его лицо искажено таким омерзением к самому себе, что слюна во рту становится ядовитой, а желудок скручивается в каменный узел.

​Я срываюсь с места. Колени подкашиваются от слабости, но инерция ярости несет тело вперед. Кулак летит, вбирая в себя весь мой вес, всю мою ненависть к этому существу в отражении. Он влетает ровно в центр, туда, где под стеклом должно быть сердце. Звук — не просто звон. Это густой, сочный, влажный хруст, который отдается в запястье, в локте, в самом плече — и взрывается в мозгу фейерверком первобытного восторга.

​Больно. Костяшки лопаются под кожей, выпуская в кисть жгучую, пульсирующую волну жара. И это сладко. Слаще любого призрачного поцелуя. Слаще любого сна. Эта боль — настоящая. Она — единственное, что принадлежит мне по праву.

​Второй удар. Острая щепка стекла впивается в скулу, оставляя на коже горящую черту. Я чувствую, как по щеке тут же стекает что-то густое, горячее и медленное.

​Третий. Это уже не удар, а добивание. Я вколачиваю кулак в то, что осталось — в паутину трещин. Стеклянная крошка взмывает облаком, сеется в волосы, цепляется за ресницы, хрустит на зубах. В каждом обломке зеркала теперь сидит, моргает и корчится мой увечный двойник. Десятки. Сотни жалких подобий меня.

​Мало! Мне нужно больше этой боли! Больше разрушения! Чтобы этот грохот заглушил ее отсутствие!

Я оборачиваюсь, и взгляд натыкается на стол. На эти письма... Хриплый рев вырывается из самой глубины диафрагмы, прежде чем я успеваю его осознать. Одним слепым, животным взмахом я отправляю лампу в стену — фарфор взрывается с хрустальным визгом, на миг перекрывая раскат грома. Хватаю стул и с нечеловеческой, дурной силой вбиваю его в столешницу. Раз! Ножки разлетаются в щепки. Два! Дерево стола стонет под моими ударами, как живое существо.

​Мало. ВСЕ, БЛЯТЬ, МАЛО!

​Я бью кулаком по своим письмам, впечатывая багровую, горячую кровь в бумагу, пробивая дерево насквозь. Боль — острая, ясная, восхитительно конкретная — пронзает руку до самого плеча, но я бью снова, уже не чувствуя разницы между кожей, бумагой и щепками. Дерево проламывается. Стол с тихим, жалобным стоном трещит по шву и валится пополам, разбрасывая обломки моей никчемной, выдуманной жизни по полу.

​Но ярость не уходит. Она не может уйти, пока я все еще жив. Она требует жертв.

​Я бросаюсь к стене и начинаю методично, с чудовищным, тупым упрямством вколачивать в нее кулаки.

​Удар! Белое облако штукатурной пыли взрывается в лицо, забиваясь в ноздри, впиваясь в веки. Кожа на костяшках превращается в лохмотья, обнажая не розовую плоть, а нечто белесое и влажное. Я чувствую липкую текстуру собственного мяса на стене.

​Удар! Грохот выстрела из сна снова бьет по перепонкам. Это был мой выстрел! Мой палец на спуске! Моя воля!

​Удар! Тот крик в лесу... это не эхо. Это она! Лилиан! Я слышал, как она кричала, пока я шел за ней по пятам.

Удар! Никакого дома у озера не было! Был только проклятый лес, гнилая хвоя и я — тварь, которая прикончила единственное, что имело значение!

​Штукатурка осыпается белым прахом, обнажая равнодушный, холодный бетон. Я замираю, прислонившись лбом к стене. Свищу. Дрожу от абсолютного истощения. Я сломал все в этой комнате, превратил все в мусор, но так и не смог сломать ту невидимую петлю, которую сам затянул у себя на шее в тот день, когда убил ее.​Бах-бах... бах-бах...

— Сука! — рычу я, отрываясь от стены.

Три рывка — и я у окна. Ладонь скользит по мокрому металлу, но я впиваюсь в рукоятку, вкладывая в это движение всю свою ненависть к этой ночи. Захлопываю створку так, будто хочу раздавить в ней шею самого дьявола.

​Раздается резкий, сухой хруст. Стекло не выдерживает моей ярости и лопается, распадаясь на зловещие острые клыки. Осколки с металлическим звоном осыпаются на пол, вонзаясь в дерево рядом с моими босыми ногами. Мне плевать. Пусть режут.

​Я стою перед пустой рамой, и реальность врывается в комнату вместе с ледяным дыханием ночи.

Небо снаружи — свинцовое, грязное, оно словно опустилось ниже, желая раздавить этот дом. Ветер рвет пространство в клочья, принося с собой горький вкус соли и смерти. Потоки ледяной воды хлещут мне в голую грудь, смывая пот и кровь, но не в силах остудить тот пожар, что полыхает внутри.

​А внизу… там настоящий ад. Море, лишенное всякого милосердия, превратилось в кипящую черную смолу. Оно вздымается чудовищными горами и с утробным ревом разбивается о скалы, пытаясь сожрать берег. Это звук абсолютного уничтожения.

Закрываю глаза и жадно вдыхаю этот шторм. Выдыхаю серую пыль своего прошлого. Гул в ушах начинает стихать, уступая место чему-то более страшному. Сквозь грохот волн и свист ветра я вдруг отчетливо слышу ее… ту самую тишину. Мертвую, вакуумную тишину леса, которая наступила в ту секунду, когда жизнь окончательно покинула ее тело. Эта тишина преследует меня повсюду.

Я медленно разжимаю кулаки. По рукам течет кровь, боль пульсирует в такт сердцу, и я почти наслаждаюсь ею. Окидываю взглядом поле боя: развороченное зеркало, щепки стола, алые брызги на стенах. Я превратил свое убежище в руины, надеясь, что вместе с деревом и стеклом сломается и память. Но она стоит незыблемо. Дыра в мироздании, которую я пробил, выбив опору из-под ног Лилиан, не затягивается. Я могу сжечь этот дом, могу стереть в порошок эти стены, но я никогда не смогу заполнить ту пустоту, в которой теперь навечно заперто мое счастье.

Мой взгляд внезапно натыкается на два янтарных огня. Миссу. Она сидит неподвижно, обернув хвост вокруг лап. Спокойная. Равнодушная. Она видела этот спектакль уже десятки раз. Она знает, что ее хозяин — безумный кусок дерьма.

​Внутри что-то болезненно скручивается.

​Я вытираю окровавленные ладони о штаны и медленно, стараясь не спугнуть последнее живое существо в этом доме, опускаюсь на корточки. Протягиваю руку. Кошка не шевелится. Она изучает меня своими древними глазами, а потом делает шаг навстречу.

​Я осторожно подхватываю ее под мягкое брюшко и прижимаю к груди. Туда, где раньше была ее голова. Утыкаюсь лицом в густую шерсть — она пахнет домом, теплом и чем-то нормальным, что еще не успело сгореть в моем аду.

​— Я обещал тебе… — мой голос напоминает скрежет камней. — Обещал, что больше не буду. А я… опять все испортил. Прости меня, принцесса. Прости своего идиота.

Она в ответ лишь тычется влажным носом мне в подбородок.

​Мы возвращаемся в кровать. Я ложусь на бок, сворачиваясь вокруг кошки, создавая из одеяла и собственного тела хрупкое убежище от мартовского холода, который теперь по-хозяйски гуляет по комнате. Миссу прижата к животу — ее крошечное, живое тепло — единственный барьер между мной и ледяной бездной. Это тепло не спасает. Ничто и никогда не заполнит ту пропасть, которую я собственноручно выдолбил в себе. Оно лишь притупляет остроту ломки, превращая ее в тупую, давящую тяжесть.

Я лежу в темноте, вслушиваясь в собственное прерывистое дыхание, и понимаю: все, что я знал об одиночестве раньше, было детской игрой. Тогда это была моя броня, моя свобода. Пустота, которую я заливал адреналином, чужой кровью и безграничной властью.

​Теперь я — просто выпотрошенный манекен, имитирующий жизнь. Мир вокруг стал плоским, выцветшим, лишенным звуков. Я — лишний персонаж в чужом сценарии, который забыл, зачем он все еще здесь. Я больше не главный герой своей истории — я мусор, который забыли вынести.

​Каждое утро начинается с одного и того же удара в висок: «Ее нет». И этим же ударом заканчивается ночь. Это не жизнь, это медленная, мучительная декомпрессия. Из меня по капле выкачивают смысл, оставляя только сухую, мертвую накипь.

И самое страшное в этой пустоте — ясность. Я знаю, что из этой тишины нет выхода. Я не ищу пощады и не жду второго шанса у небес. Все, что происходит сейчас, — это честный счет. Холодный, сука, расчет, выставленный мне за мою гребаную гордыню. За ту секунду самоуверенности, когда я возомнил, что вправе оборвать ее вдох, я собственноручно перерезал горло своей собственной реальности. Я думал, что ставлю точку в ее истории, а на деле — этим самым решением я стер себя из будущего, оставив лишь пустую оболочку. Я не убил ее, чтобы стать свободным. Я просто выключил в себе мир и заперся в этой пустоте навсегда.

Я не заслуживаю покоя. Не заслуживаю даже права скучать по ней — ни живой, ни мертвой. Но это единственное, что у меня осталось.

​Если во мне и должно что-то уцелеть — пусть это будет этот холод. И память. Неугасимая, пожирающая изнутри память о том, что я уничтожил.

​В темноте, под вой ветра и мерное, доверчивое мурлыканье кошки, я шепчу в подушку, в ту самую вечную пустоту, которая теперь стала моей единственной спутницей:

​— Лилиан… мне так тебя не хватает.