Билет

Тени в углу палаты сгустились, словно впитали в себя все страхи, что Юнги носил в себе эти долгие дгод. Он сидел, сгорбившись, на жестком стуле, уставившись в свои сцепленные пальцы, будто пытался прочесть на них ответ.

- Юнги, - голос прозвучал негромко, но так четко, что заставил его вздрогнуть. В дверном проёме стоял Хосок, не входя внутрь, словно уважая невидимые границы Мина. Он был не похож на себя: ни ярких красок, ни безудержной энергии. На лице читалась лишь сосредоточенность.

Всего лишь 20 минут назад Чимина перевезли из операционной в обычную палату, где наконец-то можно было увидеть его. Лечивший врач Пака сразу же отправил темноволосого мужчину в палату, чтобы тот мог выпустить свои феромоны, чему тот был не совсем доволен. До сих пор он не был уверен, что согласившись на это всё, было правильным решением.

- Хоби, - голос Юнги был опустошённым. - Не надо. Не надо говорить, что всё будет хорошо. Я слышал это уже миллион раз от вас всех, но я далеко от этот г хорошо!

- Я и не собирался, - Хосок шагнул внутрь, и дверь тихо закрылась за ним. Он подошел и сел напротив, не сводя глаз со своего друга. - Я пришел поговорить с тобой ещё раз о той правде, которую ты до сих пор отказываешься видеть. И если ты не примешь мои слова к сведению, то я не знаю чем тебе можно еще помочь Юнги... - Услышав это, Мин лишь покачал головой и отвёл взгляд в сторону неподвижно лежащего на койке Чимина.

- Ты смотришь на него и видишь боль. Видишь потерю. Видишь конец, - слова Хосока падали, как капли, твердые и холодные. - А я смотрю и вижу начало.

- Какое начало? - в голосе Юнги прорвалась горькая усмешка. - Начало конца? Сейчас он в отключке и он ничем не может мне помочь Хосок! Так же как и потом! Я не приму его, я не позволю занять ему место Ли Ёна! Или ты уже на представлял о том как мы счастливо строем своё будущее? Как он становится папой Таена? Вы все это твердите, но никто не слышит меня! - Голос Юнги срывался на крик. Он словно пытался заглушить что-то очень важное, выплескивая наружу гнев и злость, но при этом стараясь скрыть то, что недавно осознал сам, но ещё не до конца принял.

- Тебя слышат все! - Хосок ударил ладонью по колену, и звук хлопка резко раздался в тишине. - Но ты не хочешь никого слушать, упрямо настаивая на своём. Ты не понимаешь, что губишь не только свою жизнь, но и жизнь близких тебе людей.

Он твой якорь, он всегда будет рядом с тобой, он твой омега, предназначенный судьбой. Ты думал, что это ты его опекал, пока он работал у тебя? Нет, это он, своим тихим упрямством и нерушимой верностью, держал тебя на плаву, сам того не осознавая! Он спас тебе жизнь, он оказался рядом с тобой в нужный момент, он не просто сбой в программе. Он словно твой талисман против всего мира и против тебя самого! - Юнги закрыл глаза, пытаясь блокировать слова Чона, но они проникали глубоко внутрь, отзываясь ноющей болью в районе грудной клетки.

- Помнишь, как в первый год ты хотел все бросить? - голос Хосока стал тише, но от этого лишь более напряжённым. - Ты говорил, что не создан для отцовства, что постоянно фальшивишь. Ты хотел сдаться, но не сделал этого, потому что увидел в Таене свою силу. Ты осознал, что готов на всё ради него, лишь бы он был рядом. А помнишь, как недавно ты не мог разобраться с работой, когда рабочие напортачили с отчётом? Кто был с тобой в гостиной тогда? Кто сидел рядом с тобой в три часа ночи и просто... слушал? Никто не давал тебе советов. Чимин был рядом, и его присутствие словно говорило: «Я здесь. Значит, и ты справишься». Разве не ты мне это рассказывал? Это настоящая магия, Юнги. Он знал, в каком ты отчаянии, и понимал, что ты можешь его не принять, но всё равно был с тобой!

- Его магия лежит там, он без сознания я напоминаю тебе об это, тупая ты башка! Да,блять, это розоволосое чудо, которое живёт не только в моём доме, но и в моей голове, сейчас лежит на больничной койке по моей вине, - вырвалось у Юнги, и в его глазах заблестели слёзы ярости и беспомощности. - И я ничего не могу с этим поделать!

- Ты всё можешь! - Хосок наклонился вперед, его глаза горели с неистовой, почти фанатичной уверенностью. - Ты должен говорить с ним, держать его за руку, выделять больше своего феромона. Ты должен вернуть его, потому что он - твой билет. - Юнги застыл, глядя на него в полном недоумении.

- Билет? Куда?

- В новую жизнь! - воскликнул Хосок, широко разведя руками. - Ты думаешь, если он... если он не вернётся, ты просто будешь жить дальше, как раньше? Нет. Ты останешься здесь, в этой палате, на этом стуле, навсегда. Твоя жизнь закончится вместе с его монитором.

Но если ты вытащишь его... - голос Хосока дрогнул, в нём впервые прозвучала собственная, сдерживаемая боль. - Если ты вытащишь его, ты вернёшь всё обратно. Не просто старого Чимина и старого Юнги. Ты получишь новые версии вас. Вы оба прошли через смерть. Вы увидели пропасть. И если вы вернётесь из неё вместе, то страх, боль и эта вечная тень сомнения всё это останется позади. Вы войдёте в новую жизнь, очищенные этой болью. И она будет крепче, светлее, настоящей. Но билет на двоих, Юнги! Билет на двоих! И он лежит в твоих руках. В твоём голосе. В твоём упрямстве. -Чон умолк, тяжело дыша. В комнате снова было слышно только мерное пиканье аппарата. Юнги смотрел то на Хосока, чье лицо было искажено силой чувств, то на бледное, безмятежное лицо Чимина.

- Талисман... - прошептал Мин, и в его голосе больше не звучало отрицание, а слышалось медленное и мучительное осознание. - Билет...

- Да, - выдохнул Хосок. - И талисман не бросают в беде. И билетом надо воспользоваться. Сейчас. Не завтра. Прямо сейчас. Подойди к нему. Начни его спасать. Чтобы спасти себя.

Юнги медленно, поднялся со стула. Ноги его подкашивались. Он сделал шаг к койке, потом еще один. Его рука повисла в воздухе, дрожа. Он посмотрел на Хосока, ища последнего подтверждения.Тот лишь кивнул, без улыбки, со всей серьезностью мироздания в глазах. И Юнги опустив руку, коснулся холодных пальцев Чимина. Сжал их, пытаясь передать через кожу весь этот водоворот, отчаяния, надежды, ярости, мольбы. Всю ту силу, которую только что влил в него Хосок. Аппарат пикал, тени в палате колыхались. И в тишине, казалось, уже звенел отзвук шагов тех самых, что должны были вывести их обоих из этой белой комнаты в новую, незнакомую, страшную и болезненно желанную жизнь.

***

В палате интенсивной терапиивоздух был тяжелым и стерильным, он был пропахший антисептиком, ели уловимым запахом клубникой с жасмином и с сильно выраженным запахом зелёного чая с мелиссой. Под потолком лампа, её холодный свет лился на белую простыню, на которой лежал Чимин. Он казался хрупким и неестественно маленьким, затерянным среди трубок, проводов и гудящей аппаратуры.

Его сознание плавало где-то на грани темноты и боли. Мир сводился к монотонному писку кардиомонитора, который, отсчитывал секунды его возвращения к жизни. Каждый звук был отдалённым, как из-за толстого стекла.

Голова... Голова была эпицентром вселенной боли. Не острый укол, а глухой, раскатистый гул, волнами расходящийся из точки удара, того самого рокового столкновения с углом тумбочки. Теперь этот угол жил у него в виске, отливая глубокой, зловещей синевой и багровыми разводами - гематомой. Лицо было бледным, почти восковым, лишь на скуле виднелась садина, ещё один след нелепого падения.

Веки были полуприкрыты, под ними вздрагивали зрачки, блуждавшие по граням кошмара и реальности. Он смутно помнил вспышку, звон в ушах, а затем провал. Теперь его тело было тяжёлым и непослушным. Каждое движение, даже попытка сглотнуть, отзывалось ноющим эхом в черепе.

Рядом, на стуле, застыла фигура человека. Его руки сжимали и разжимали край куртки, а взгляд же был прикован к лицу Чимина, к монитору рядом с ним, и снова к его лицу. В его глазах стоял немой вопрос, на который никто не мог ответить.

Палата была царством ожидания. Ожидания, когда туман в голове рассеется, когда боль отступит, когда тело снова станет своим. Стены, окрашенные в успокаивающий салатовый цвет, казались в этой тишине невыносимо давящими. Каждая секунда растягивалась, наполняя палату гулом приборов и собственным тяжёлым дыханием.

Это был не сон и не явь, а некое промежуточное состояние, где прошлое - нелепая, мгновенная секунда удара, обрушилось на настоящее всей тяжестью последствий. Чимин лежал на грани, и вся комната, словно затаив дыхание, наблюдала за тем, сможет ли он сделать шаг назад, в мир живых, из этого зыбкого пограничья, куда его отбросило или же жизни окончательно его добьёт, так и не дав прожить долго и счастливо.

Юнги сидил на жёстком стуле, видя перед собой бледного, как призрака Чимина. Лицо розоволосого не выражало абсолютно ничего. С каждый секундой он пытался как можно больше выделять своего феромона, что бы как можно быстрее клубничная омега могла очнуться.

Что-то тяжелое и глухое стучит в висках, то ли страх, то ли гнев на несправедливость вселенной, упавший комом в горле. Что-то холодное и острое, как хирургический скальпель, поворачивается под рёбрами.

Может, это жалость? Или вина? Вина за то, что он здесь, на этом стуле, дышит, моргает, чувствует жёсткость сиденья, в то время как на той койке - жизнь, поставленная на паузу. Юнги пытается назвать то, что в нём происходит, подобрать слова. Но слова скользят, как по льду, не находя сцепления.

Рука Мина лежала на коленке, живая, тёплая, с проступающими венами. А та рука - та, что там, - неподвижна, с катетером, из которого по прозрачному шлангу в вену медленно, неумолимо падает чужая жизнь. Он смотрит на эти две руки и не понимает, какая из них теперь более реальна. Какая принадлежит ему.

В голове еще гуляют отголоски разговора с Хосоком в коридоре перед операционной. Он помнил разговор от и до, словно выучил его наизусть, как стих в школе, что крутился в мыслях на повторе. В носу приятно ощущался запах клубники в перемешку с жасмином, что помогал избавится от сильной боли в нижней части тела.

Юнги не знает что точно будет дальше, план который он сам придумал несколько часов назад, не давал ему никаких гарантий. Он просто сидел, и в этом сидении, растворялось словно всё, что он о себе знал. Оставался только взгляд, прикованный к груди, которая едва поднималась, и тихая, нечленораздельная мольба, обращённая не то к богам, не то к самой жизни: «Вернись. Просто вернись. А там разберёмся, что я при этом чувствую».

***

В начале не было ничего. Всё казалось тяжёлым, словно ватным, бездонным. Внезапно в этой бездне зародилась пульсация - глухая, неясная боль, словно на грани реальности. И звук. Монотонный, неотвязчивый писк, который нарушал тишину. Сознание возвращалось, словно тяжёлый, неповоротливый пузырь со дна тёмного океана. Веки казались свинцовыми, но Чимин с большой силой воли, сумел их приподнять.

Мир предстал перед ним в размытом виде, словно акварель, залитая водой. Белый потолок, тусклый свет, чёткие линии, всё казалось чужим, холодным и безжизненным. Острый страх сдавил горло, не позволяя произнести ни слова. Вопросы: «Где я? Что произошло?», повисли в воздухе, так и не найдя ответа.

И тогда он увидел лицо. Оно возникло перед его взором медленно, словно проявляясь на фотобумаге. Сначала он различил лишь смутные очертания: тёмные брови, прядь чёрных волос, упавшая на лоб. Постепенно стали появляться детали: огромные тёмные глаза, в которых словно застыла целая вселенная смесь растерянности, усталости и бесконечного ожидания. В них плескалась такая глубокая, невыносимая печаль, что Чимину захотелось вновь провалиться в небытие, лишь бы не быть причиной этой боли.

Это было лицо Господина Мина, словно увиденное сквозь треснувшее стекло. Оно было уставшим, бледным, с синевой под глазами, которые, казалось, вобрали в себя всю тьму мира. Но когда он встретился с его взглядом, произошло словно чудо.Смятение не исчезло полностью, но в нём словно сверкнула молния. Искра чистого, невероятного, ослепительного изумления. Это было похоже на взрыв тишины. Зрачки Юнги расширились, брови дрогнули, а губы, сухие и сжатые, беззвучно сложились в «о».

Всё замерло. Писк монитора, пылинки в луче света, само время. В этой тишине, в пространстве между двумя взглядами, прошла целая вечность. Чимин наблюдал за тем, как по лицу Юнги пробежала волна эмоций: гнев, облегчение, отрицание, надежда и снова гнев, но теперь уже от переполнявших его чувств. Неосознанно, запах Мина начал выделяться в виде плотного облака, окружая розоволосого, словно кокон. Это был инстинкт альфы, который ощутил, что его омега нуждается в нем.

В этом водовороте чувств Юнги начал двигаться. Медленно, неуклюже, словно его конечности онемели от долгого ожидания. Его рука, лежавшая на краю койки, дрогнула и осторожно, словно боясь спугнуть мираж, потянулась вперёд. Кончики его пальцев едва коснулись тыльной стороны ладони Чимина, но это прикосновение было настолько нежным, что его можно было едва ощутить.

Прикосновение было тёплым. Живым. Настоящим. Оно стало якорем, который вырвал Чимина из океана беспамятства и приковывал его к этому берегу, к этой койке, к этому моменту.

- Господин Мин? - голос Чимина звучал тихо и хрипло, и он слегка откашлялся, чтобы скрыть волнение.

- Чи... - голос Юнги дрогнул, стал неузнаваемым и каким-то разбитым. Темноволосый мужчина сглотнул. - Чимин-а? - это было не просто имя, а словно молитва. Вопрос, утверждение, крик и шёпот слились воедино.

Чимин, всё ещё не в силах пошевелиться или произнести ещё раз хоть какой-либо звук, лишь слегка, едва заметно сжал пальцы под тёплым прикосновением Юнги. Это был крошечный сигнал. Мост, перекинутый из мира белых простыней и писка аппаратов обратно в мир, где есть боль, страх и это лицо - самое прекрасное и самое искажённое горем, которое он когда-либо видел.