Глава вторая.

Я допила чай, который налила мне миссис Лэйн, переоделась в сухие бриджи и начала собираться в деревню.— Но как же... Дождь... Дик отвезет письма, — пробормотала миссис Лэйн, снова заворачивая руки в фартук.Ее сын тоже работал в поместье и выполнял мелкие поручения под строгим надзором куда более умного пса Реджинальда. Я решила не говорить миссис Лэйн, что не могу доверить Дику столь важную корреспонденцию, и вместо этого заявила:— Я спрошу там, не видел ли кто мою мать. Поеду на велосипеде.Это был не старый драндулет с огромными колесами, а современный «карликовый» велосипед с пневматическими шинами, надежный и безопасный.На нем я крутила педали под моросящим дождем, пока не остановилась у сторожки. Фернделл с натяжкой можно было назвать поместьем — дом у нас был всего один, маленький и каменный, хоть и с представительным фасадом, но подъездная дорога, ворота и, соответственно, сторожка здесь имелись.— Купер, — позвала я сторожа, — откроете мне ворота? Кстати, вы, случайно, не открывали их вчера для моей матери?Сторож ответил отрицательно, не скрывая своего изумления. Леди Евдория Холмс никогда не выходила через главные ворота.Я выехала с территории поместья и быстро добралась до деревушки Кайнфорд.Телеграммы я отдала на почту, записку для полиции отнесла в участок, где перекинулась парой слов с констеблем, а затем заглянула к священнику, зеленщику, булочнику, кондитеру, мяснику, торговцу рыбой — в общем, ко всем, кому только можно, и ненавязчиво расспросила их о матери. Никто ее не видел. Кроме того, жена викария неодобрительно вскинула брови, когда я к ней подошла. Наверное, из-за бриджей. Выезжая на люди на велосипеде, приличные девушки одеваются соответственно: в короткие бриджи и водонепроницаемую юбку — на самом деле любую юбку, лишь бы она прикрывала щиколотки. Я слышала, что в деревне маму порицают за неумение прикрывать вульгарные места — вроде ведерок с углем, фортепиано и меня.Скандального ребенка.В своем позоре я никогда не сомневалась — в конце концов, даже «воспитанная» девушка не может вечно закрывать на все глаза. Я давно заметила, что большинство замужних дам каждые год-два запираются в доме на несколько месяцев, а затем выходят с очередным младенцем — и так пока не умрут или не состарятся, поэтому детей у них накапливается штук по десять, а то и по двенадцать. В то же время моя мать произвела на свет двух сыновей — моих старших братьев, только и всего. Возможно, из-за этого благородный рационалист-логик и его достойная творческая супруга сочли поздние роды особенно постыдными.Я крутила педали, направляя велосипед то к таверне, то к кузнице, табачной лавке или пабу — местам, куда «приличные» леди не заходят, и любопытные шептались между собой, бросая на меня косые взгляды.Ничего полезного выведать не удалось.Я старалась приветливо улыбаться и разговаривать как можно обходительнее, но на выезде из деревни до меня еще доносились громкие шепотки, догадки и сплетни, и в Фернделл-холл я вернулась в препротивном настроении.— Ее никто не видел, — ответила я на немой вопрос миссис Лэйн. — И никто не знает, куда она могла пойти.Я отмахнулась от предложения отобедать, хотя на самом деле уже подступало время ужина, и поднялась на второй этаж, туда, где располагались мамины комнаты. Она всегда запирала дверь и прибиралась у себя сама, вероятно, чтобы облегчить ношу миссис Лэйн, поскольку, кроме четы Лэйнов, слуг у нас в поместье не было. Я бы не стала вламываться в комнаты матери, но при сложившихся обстоятельствах...Какой у меня оставался выбор?Я дернула ручку, ни капли не сомневаясь, что дверь закрыта и сейчас придется искать по всему дому Лэйна и выпрашивать у него ключ.Однако ручка повернулась.И дверь открылась.В тот момент я наконец поняла, что моя жизнь круто изменилась.Даже в церкви я не осматривалась так смиренно и трепетно, как в этой гостиной. Видите ли, я читала папины книги по логике, Мальтуса, Дарвина и разделяла рациональный, научный подход своих родителей, но там меня охватило внезапное желание поверить. Во что-нибудь. В существование души или, возможно, духа.Мама превратила гостиную в святилище творчества. На окнах висели слегка раздвинутые шелковые шторы с узором из японских лотосов, и солнечный свет озарял узкие силуэты изящной мебели из клена, намеренно выполненной под бамбук и совсем не похожей по цвету на громоздкую лакированную мебель из темного красного дерева в общей комнате отдыха. Там висели мрачные портреты наших предков, а окна закрывали тяжелые занавески из саржи [Ткань с особым диагональным плетением, может быть как шелковой, так и хлопчатобумажной.], но в маминых владениях мебель была выкрашена в белый, а на стенах чудесного пастельного цвета висели прелестные акварели маминой кисти: воздушные, выполненные в мельчайших деталях бутоны и распустившиеся цветы, каждая из работ — не крупнее листа писчей бумаги и в опрятной легкой рамке.

На мгновение мне почудилось, будто мама прямо сейчас здесь, со мной, в этой комнате.Эх, если бы это было действительно так!Тихо, на цыпочках, словно боясь потревожить ее дух, я прошла в следующую комнату — художественную мастерскую, довольно неприглядную на вид, с окнами без занавесок, пропускающими яркий дневной свет, простым дубовым паркетом — его легче всего отмывать от краски. Я быстро окинула взглядом мольберт, наклонный стол [Стол с наклонной столешницей, на котором удобно рисовать.], бумагу и принадлежности для рисования и нахмурилась, заметив деревянную коробочку.Судя по всему, акварели и кисти мама с собой не захватила.А я думала...Как глупо с моей стороны! Мне следовало сразу пойти к ней в комнату. Она ушла вовсе не рисовать цветы. Куда и почему мама ушла, я пока не знала — но разве могла я найти ее в одиночку? Нет, я поступила глупо, глупо, глупо!Я поплелась к следующей двери, ведущей в спальню.На пороге я застыла — по нескольким причинам. Во-первых, мамина современная кровать со сверкающим каркасом медного цвета стояла незаправленной. Каждый божий день мама напоминала мне заправить постель и прибраться в комнате сразу после завтрака; вряд ли она сама оставила бы льняные простыни съехавшими с матраса, подушки разбросанными в стороны, а пуховое одеяло свисающим на персидский ковер.Во-вторых, мама не убрала одежду в шкаф. Коричневый твидовый костюм для прогулок был небрежно наброшен на напольное зеркало.

Но позвольте — в чем же она вышла из дома, если не в своем любимом костюме, современном, практичном и подходящем для прогулок за городом, с юбкой на резинках, которую можно было подтянуть, чтобы не замочить и не испачкать подол, и снова опустить, как только на горизонте замаячит прохожий мужского пола?Я отдернула бархатную штору, чтобы впустить свет в комнату, распахнула дверцы гардероба и уставилась на богатое разнообразие тканей: шерсть, гарус [Хлопчатобумажная ткань с мелким печатным узором с обеих сторон, использовалась для домашних платьев.], муслин и хлопок соседствовали с дамастом [Ткань, обычно шелковая, сотканная так, чтобы глянцевый рисунок выступал на матовом фоне.], шелком, тюлем и бархатом. Видите ли, мама человек свободных взглядов, со стержнем, сторонница суфражисток и удобной женской одежды, в том числе струящихся, чувственных платьев, воспетых эстетом Рескином, — но в то же время она вдова сквайра, что возлагает на нее определенные обязательства. Поэтому в ее шкафу висели скромные костюмы для прогулок, благопристойные повседневные наряды, одежда для официальных визитов, вечернее платье с глубоким вырезом, манто для выездов и пышное бальное платье приглушенного фиолетового оттенка, которое мама не меняла уже много лет: мода ее ни капли не волновала. Выбрасывать она ничего и не думала. У нее сохранился черный «вдовий траур», который мама носила год после папиной смерти. Бронзово-зеленый костюм для верховой езды остался с тех времен, когда она выезжала на охоту на лис. Остался и серый городской костюм с юбкой в пол и с пелериной. Шерстяные накидки, стеганые атласные кофточки, юбки с узором из индийских огурцов, масса блузок... В хаосе лилового, темно-бордового, серо-голубого, лавандового, оливкового, черного, янтарного и коричневого цветов сложно было разобрать, какого наряда не хватает.Я закрыла дверцы шкафа и растерянно осмотрелась.В комнате царил беспорядок. Половинки корсета и другое нижнее белье валялись на мраморном умывальнике у всех на виду, на комоде лежал причудливый предмет, похожий на пухлую подушечку из полупрозрачной ткани, набитую белым конским волосом, скатанным в шарики и завитки. Я его забрала — он оказался довольно упругим на ощупь — и спустилась на первый этаж, гадая, что же это такое.В коридоре мне встретился Лэйн, он полировал деревянные панели. Я показала ему свою находку и спросила:— Лэйн, что это?Хороший дворецкий должен в любой ситуации сохранять невозмутимое выражение лица, и Лэйн постарался ничем не выдать своей неловкости, но все же слегка запнулся, отвечая на мой вопрос:— Это... Э-э... Как сказать... Подкладка для платья, мисс Энола.Подкладка для платья?Не спереди же ее подкладывают? Тогда, значит, сзади.О.Я стояла посреди коридора напротив мужчины и держала в руках то, о чем не говорят вслух, то, что леди прячут под платье с широкой юбкой и прикрывают складками дорогой ткани.— Прошу прощения! — воскликнула я, густо покраснев. — Я не знала. — Мне не приходилось носить турнюры, и раньше я их не видела. — Тысяча извинений.Вдруг у меня мелькнула мысль, которая заставила забыть о смущении:— Лэйн, а как была одета моя мать, когда уходила из дома вчера утром?— Сложно сказать, мисс.— При ней был чемодан или коробка?— Совершенно точно нет, мисс.— Ридикюль или дамская сумочка?— Нет, мисс. Я бы заметил.Мама редко ходила с сумочками.— А костюм был... — Я не могла употребить при Лэйне непристойное слово «турнюр» и вместо этого сказала: — Со шлейфом? С пышной юбкой?Что было бы очень на нее не похоже.Однако Лэйн кивнул:— Не скажу, во что именно она была одета, но припоминаю короткий жакет.Такие жакеты носят с турнюром.— И серую шляпку с высокой тульей.Помню ее. Выглядит по-военному, напоминает перевернутый вверх дном цветочный горшок — простой народ называет такие шляпы «трехэтажными домиками с подвалом».— Кроме того, при ней был зонт для прогулок.Длинный черный зонт, хорошая замена трости, надежный и крепкий.Как странно: мама взяла с собой мужской зонт и шляпу, но при этом оделась в платье с турнюром, с самой кокетливой и женственной юбкой.