10

Это оказались те самые скирды, где четыре дня тому назад роту встретилмайор в белом полушубке. Скирды узнали еще издали, с опушки леса, и Рюмин,шедший впереди, так и не понял -- сам ли он замедлил шаг или же курсанты сАлексеем настигли его, и он очутился в середине и даже немного позадигруппы. Так, в тесной кучке, все шестеро и подошли к ним, и сразу же каждыйпочувствовал ту предельную усталость, когда тело начинает гудеть и дрожать ихочется единственного -- упасть и не вставать больше. Остановившись, Рюминудивленно и опасливо оглядел скирды, лес, светлеющее небо, потом перевелвзгляд на Алексея и спросил его снова: -- Все? Больше никого? Алексей ничего не ответил -- это было сказано в десятый раз, -- и темже изнуренным и бесстрастным голосом Рюмин произнес: -- Тогда обождем здесь. Курсанты один за другим молча нырнули в готовую дыру в западной стенкекрайнего справа скирда, и, когда Алексей тоже наклонился над ямкой, Рюминпросительно тронул его за плечо и с отчаянным усилием сказал: -- Не нужно туда! Сделаем сами... Они подошли к соседнему скирду, и Рюмин, захватив в горсть несколькотравинок, понес их к себе, как букет, а потом стоял и с неестественнопристальным, почти тупым любопытством следил за тем, как легко и хваткоАлексей вынимал из скирда круглые охапки слежавшегося клевера и тимофеевки. -- Все. Давайте, товарищ капитан, -- сказал Алексей. -- Что? -- непонимающе спросил Рюмин. -- Заходите, а я свяжу затычку. Рюмин согнулся, но пролаз был низок, и он опустился на колени и локти ипополз в пахучую темень дыры под немым страдающим взглядом Алексея. И хотявлезть в дыру можно и нужно было иначе -- задом, уперев руки в колени,Алексей зачем-то в точности повторил прием Рюмина. Он загородил затычкойвход и лег, стараясь не задеть капитана, и, затаясь, несколько минут ждалкакого-то страшного разговора с Рюминым. Но Рюмин молчал, изредка сухо игромко сглатывая слюну. В недрах скирда шуршали и попискивали мыши, и пахлосокровенным, очень давним и полузабытым, и от всего этого томительно-больнозамирало сердце, и в нем росла запуганно-тайная радость сознания, что можноеще заснуть. Было светло и спросонок зябко, потому что затычка валялась в стороне,-- видно, Рюмин отбросил ее ударом кулака. Он лежал на животе, наполовинувысунувшись из устья дыры, и, уложив подбородок в ладони, глядел в небо.Там, над лесом, метались три фиалково-голубых "ястребка", а вокруг них сострым звоном спиралями ходили на больших скоростях четыре "мессершмитта".Алексей впервые видел воздушный бой и, подтянувшись к пролазу, принял позуРюмина. Маленькие, кургузые "ястребки", зайдя друг другу в хвост, кружилитеперь на одной высоте, а "мессершмитты" разрозненно и с дальних расстоянийкидались на них сверху, с боков и снизу, и тот "ястребок", который ближедругих оказывался к атакующему врагу, сразу же подпрыгивал и кувыркался, номеста в кругу не терял. -- Хорошо обороняются, правда, товарищ капитан? -- возбужденно спросилАлексей. Рюмин не обернулся: на лес убито падал, медленно перевертываясь, нашистребитель, а прямо над ним свечой шел в небо грязно-желтый, длинный ипобедно остервенелый "мессершмитт". -- Мерзавец! Ведь все это давно было показано нам в Испании! --прошептал Рюмин. -- Негодяй! -- убежденно-страстно повторил он, и Алексей незнал, о ком он говорит. Вслед за первым почти одновременно погибли оба оставшихся "ястребка" --один, дымя и заваливаясь на крыло, потянул на запад, второй отвесно рухнулгде-то за лесом. Рюмин повернулся на бок, поочередно подтянул ноги и сел. -- Все, -- старчески сказал он. -- Все... За это нас нельзя простить.Никогда! У него теперь было худое узкое лицо, поросшее светлой щетиной,съехавший влево рот и истончившиеся в ненависти белые крутые ноздри. Увидавна его шее две набрякшие, судорожно бившиеся жилы -- плачет?! -- Алексей,встав на четвереньки и забыв сесть, одним дыханием выкрикнул в грудь Рюминувсе то, что ему самому сказал курсант: -- Ничего, товарищ капитан! Мы их, гадов, всех потом, как вчера ночью!Мы их... Пускай только... Они еще не так заблюют!.. У нас еще Урал и Сибирьесть, забыли, что ли! Ничего!.. Несколько минут они молчали. Лицо Рюмина сохраняло прежнее выражение --невидящие глаза, скосившийся рот, приподнятые крылья ноздрей, но он сиделтеперь затаенно-тихий, как бы во что-то вслушиваясь или силясь постигнутьускользающую от него мысль, и, как только это удалось ему, черты лица егосразу же обмякли, и он как-то сожалеюще-любовно посмотрел в глаза Алексею. -- Покурить бы, -- виновато сказал он. -- Это я сейчас, -- вырвалось у Алексея. -- У ребят есть, я знаю!.. Курсанты понуро сидели кружком у своего скирда. На охапке клевера передними стояла расковырянная штыком банка судака в томатном соусе. Они, видно,приготовили ее давно, до начала воздушного боя, и все еще не ели, может,потому, что не решили -- чем. При подходе Алексея они не встали, но ожидающеподобрались. Сразу же, увидев банку, Алексей хотел вернуться и прийтипопозже, но уйти, ничего не сказав курсантам, было нельзя, и он спросил, какони отдохнули. -- Как у тещи, -- с мрачной иронией сказал кто-то, и оттого, чтокурсанты сидели и ждали от него чего-то другого, а не этого только вопроса,потому что Алексей стоял прямо над банкой и старался не глядеть на нее и неглотать приток слюны, он устыдился и покраснел от одной лишь мысли попроситьсейчас закурить. -- Ну ладно, -- торопливо проговорил он, -- я зайду после... Его догнал тот самый курсант из третьего взвода и на ладонях, залитыхржавым соусом, почти к самому лицу Алексея протянул банку. -- Ну-ка, берите с капитаном! -- строго и загодя возмущенно напредполагаемое неповиновение сказал он. -- И под низ давайте, а то разольетек такой матери!.. Бессознательно подчиняясь приказному тону, Алексей машинально снял сего ладоней банку и тут же протянул ее назад, но курсант, на отлетеподдерживая руки, побежал к своим и на полпути обернулся и напутственнокивнул Алексею. -- Я же только так... Закурить хотел! -- слабо крикнул Алексей. -- Потом принесу! -- отозвался курсант, но уже не оглянулся. Рюмин встретил Алексея вопрошающе-длинным взглядом, и, когда Алексей,приемом курсанта, поднес к его лицу банку, он отшатнулся и пораженноспросил: -- Что это? -- Консервы... Ничего нельзя было сделать, -- растерянно проговорилАлексей. -- А табак, сказали, принесут после... -- Сказали? -- переспросил Рюмин. -- Зачем? Черт знает... Как же ты непонимаешь всего этого! -- И, побелев, скривив рот и пытаясь встать наколени, осипло крикнул: -- Отнеси сейчас же! Бегом! И никакого табака!Ничего! Они не этим должны нас... Не этим!.. Все того же курсанта и Алексея, бежавших со своими ношами навстречудруг другу, разделяли шага три или четыре, когда в скирде позади Алексеятреснул притушенный, до конца не окрепший выстрел. Видно, курсант тоже вразпонял, кто и куда стрелял, потому что он сам выхватил из рук Алексея банку,рассыпав табак, а потом бежал следом за Алексеем и ярым полушепотом ругалсяв бога... Рюмин лежал на спине. Левая бровь его была удивленно вскинута, арасширенные глаза осмысленно глядели в сумрак дыры. Он часто и слабо икал,выталкивая языком сквозь белеющие зубы розоватую пену, и правой рукой,откинутой далеко в сторону, зажимал пучок клевера. Все это Алексей вобрал водин короткий обыскивающий взгляд, и, когда он позвал капитана и подхватилего под мышки, по всему телу Рюмина прошла бурная живая дрожь, но тело тутже опало и налилось тяжестью, а глаза вспугнуто померкли. Это было впервые, когда Алексей не устрашился мертвого. Наоборот, ониспытывал какую-то странную близость и согласность к тойтаинственно-неподвижной позе Рюмина, в которой он лежал, и то, что онсделал, не вызывало у Алексея ни протеста, ни жалости. Как в полусне и свыражением просветленной оцепенелости он расстегнул на Рюмине шинель и сталощупывать его грудь, ощущая пальцами угасающее тепло и липкую влажность. Впроходе дыры молча стояли курсанты и, когда Алексей бессмысленно взглянул наних, кто-то спросил: -- Куда он попал, товарищ лейтенант? Алексей не ответил. Курсант из третьего взвода сказал: "Какая разница"-- и выругался в бога. Все, что делал потом Алексей -- снимал с Рюмина планшетку и полевуюсумку, вытаскивал из нагрудных карманов его гимнастерки крошечный блокнот ипартийный билет, разглядывал и прятал в свой карман рюминский пистолет, --все это он совершал внимательно-прочно, медленно и почти торжественно. Тооцепенение, с которым он встретил смерть Рюмина, оказывается, не былоошеломленностью или растерянностью. То было неожиданное и незнакомое явлениеему мира, в котором не стало ничего малого, далекого и непонятного. Теперьвсе, что когда-то уже было и могло еще быть, приобрело в его глазах новую,громадную значимость, близость и сокровенность, и все это -- бывшее,настоящее и грядущее -- требовало к себе предельно бережного внимания иотношения. Он почти физически ощутил, как растаяла в нем тень страха передсобственной смертью. Теперь она стояла перед ним, как дальняя и безразличнаяему родня-нищенка, но рядом с нею и ближе к нему встало его детство, дедМатвей, Бешеная лощина... По очереди разглядывая лица курсантов, онраздельно и бесстрастно сказал: -- Надо его на опушке, под кленом. -- Как теперь узнаешь клен? Листьев-то нету, -- сказал кто-то, ноАлексей повторил с тупым упрямством: -- Чтоб небольшой клен... Разлатый. Он сам нашел его метрах в ста от скирдов. Молча ходившие сзади негокурсанты составили в козлы СВТ, а под ними выставили две бутылки с бензином.Немецкий автомат курсант из третьего взвода повесил на ветку клена. Алексей,проследив за действием каждого, снял шинель и свернул ее пакетом. То жесамое проделали и курсанты, но шинели свои сложили поодаль от лейтенантской. -- Дай мне свой штык, -- сказал Алексей курсанту из третьего взвода. -- Да полно вам, мы сами выроем! -- с досадой взглянул на него тот. -- Дай, говорю, ну? -- прошептал Алексей. Курсант обратил кинжалообразный штык лезвием к себе и протянул егоАлексею. Земля промерзла всего лишь на ладонь, но ее верхний черный пласт былгусто перевит и опутан белыми нитями пырея -- жесткого и неподатливого, какпроволока. "Пырей растет по всей, наверно, России... Бывало, пока нарежешьдерна, иступишь лопату... А земляные плитки назывались в Шелковке корветами.После дождя ребятишки запруживали ими ручьи на проулках села... " Первую плитку Алексей вырезал трудно и долго. Это всегда так бывало:первая корвега самая трудная... Трое курсантов, дробивших до того землю намелкие кусочки, начали тоже вырезать плитки. Их принимал и складывал вштабель курсант из третьего взвода. -- Потом выложим ими верх, -- сказал он Алексею. Под черноземным слоем залегал нетолстый пласт глины, а дальше показалсяпесок. Его черпали касками и выбрасывали на восточный край могилы. Он былтеплый. Теплым и обмякло-рыхлым было небо, затянутое сплошными тучами, итеплыми были снежинки, липнувшие к рукам. ... Танки показались в северной стороне поля, и стрелял лишь тот, чтошел на скирды, а второй молчал и двигался к опушке леса. Алексей видел, каккурсанты, несшие Рюмина, повернули назад, в скирды, и капитана уносил ужетолько один -- курсант из третьего взвода. Он тащил его на спине, как мешок,и голова мертвого держалась очень прямо, и каска сидела на ней удивительнопо-рюмински -- чуть-чуть набекрень. Не переставая думать, как положитьРюмина -- головой на север или юг, -- Алексей вылез из могилы и сначаласобрал шинели, потом винтовки, автомат и бутылки с бензином и все это несбросил, а сложил в углу могилы. Молчавший танк достиг опушки и шел теперь вдоль нее к Алексею, поводяиз стороны в сторону коротким хоботом орудия. Но он был еще сравнительнодалеко, а второй елозил уже между скирдами, и из крайнего, где спряталиськурсанты, нехотя выбивался, повисая над землей, сырой желтый дым. Почтиравнодушно Алексей отвел от него глаза и встал лицом к приближающемусятанку, затем не спеша вынул рюминский пистолет и зачем-то положил его накрай могилы, у своего правого локтя. Наклоняясь за бутылкой, он увиделиспачканные глиной голенища сапог и колени и сперва почистил их, а потом ужевыпрямился. До танка оставалось несколько метров, -- Алексей хорошо различалтеперь крутой скос его стального лба, ручьями лившиеся отполированные тракигусениц и, снова болезненно-остро ощутив присутствие тут своего детства,забыв все слова, нажитые без деда Матвея, пронзительно, но никому не слышнокрикнул: -- Я тебя, матери твоей черт! Я тебя зараз... Он не забыл смочить бензином и поджечь паклю и швырнул бутылку.Визжащим комком голубого пламени она перелетела через башню танка, и, поняв,что он промахнулся, Алексей нырнул на дно могилы. Он падал, на лету обнимаяголову руками, успев краем глаз схватить зубчатый столб голубого огня илаково-смоляного дыма, взметнувшегося за куполом башни. -- Ага, матери твоей черт! Ага!.. Он успел это крикнуть и плашмя упасть в угол могилы, где лежали шинели,и успел вспомнить, что то место в танке, куда он попал бутылкой, называетсярепицей... Когда грохочущая тяжесть сплюснула его внутренности и стало нечемдышать, он подумал, что надо было лечь так, как они лежали вчера скурсантами в лесу: на боку, подогнув к животу колени... Он лежал и с протяжным нутряным воем втягивал в себя воздух. На каждыйвдох и выдох приходился удар сердца, болью отдававшийся во лбу и пальцахрук. Он забыл все, что с ним произошло, и не знал, где находится. Телуничего не хотелось, кроме одного -- дышать, и он продолжал захлебно сосатьиз шинелей воздух, пропахший потом, ружейным маслом и керосином. А затемпришло все сразу -- память, ощущение неподатливой тяжести, взрыв испуга, ион с такой силой рванулся из завала, что услышал, как надломленно хрумкнулпозвоночник и треснули суставы рук, метнувшихся вниз откуда-то сверху, отзатылка. Теперь он опирался грудью на локти, как на колышки. Они тряслись ивот-вот должны были переломиться, но вокруг них была пустота и воздух, и,захватывая его ртом, Алексей по-прежнему утробно выл -- иначе он не мог,боялся дышать. Он повторил рывок и очутился поверх комьев земли и глины.Привалясь к обвалившейся стене могилы, он долго сидел обессиленный иобмякший, следя за тем, как из носа на подол гимнастерки размеренно стекаливеские капли крови. -- Это только так, -- гнусаво сказал Алексей. -- Зараз пройдет... Он лег, вытянувшись во весь рост, зажмурился и раскрыл рот. Падаликрупные, лохматые и теплые снежинки. Они липли к бровям, наскоро превращаясьв щекочущую влагу, заполнявшую глазные впадины, и Алексею казалось, что этоплачут глаза одни, без него... Сначала он отрыл свою шинель и рукавом гимнастерки старательно очистилпетлицы от налипшего песка и глины. Кубари были целы. Не вставая с коленей,Алексей оделся и в десятый раз взглянул в сторону темного,неподвижно-приземистого танка. В нем все еще что-то шипело и трескалось, и вбелесом сумраке вечера над откинутым верхним люком виднелся трепетный черныйсноп чада. -- Стерва, -- вяло, всхлипывающе сказал Алексей. -- Худая... По-прежнему избегая глядеть на догорающие скирды, он отрыл бутылку сбензином, СВТ, рюминский пистолет и подолом шинели протер оружие. Винтовкион повесил на плечи -- по две на каждом, пистолет спрятал в карман брюк, абутылку взял в руки. Не глядя в сторону скирдов, он пошел от могилы поопушке леса, постепенно забирая вправо, на северо-восток. Было тихо и сумрачно. Далеко впереди беззвучно и медленно в неботянулись от земли огненные трассы и Алексей шел к ним. Он ни о чем отчетливоне думал, потому что им владело одновременно несколько чувств, одинаковоравных по силе, -- оторопелое удивление перед тем, чему он был свидетелем вэти пять дней, и тайная радость оттого, что остался жив; желание как можноскорее увидеть своих и безотчетная боязнь этой встречи; горе, голод,усталость и ребяческая обида на то, что никто не видел, как он сжег танк... Подавленный всем этим, он шел и то и дело всхлипывающе шептал: -- Стерва... Худая... Так было легче идти.