8

Лес выпуклым полукругом обрывался в поле. Северозападным краем оноуходило в возвышенность, а восточным -- сползало в низину, и там стоялонесколько хат, а за ними тянулась какая-то рыжая приземистая поросль. Дальшеничего не виделось, потому что день застрял на полурассвете -- узенький,серый и плоский: небо начиналось прямо над верхушками деревьев. Рота приселана опушке, и Рюмин заколдованно стал смотреть на хаты и на то, что былопозади них, -- туда предстояло идти, а раненые все время просили воды, итрое из них умерли перед утром, но их несли, потому что Рюмин неостанавливался. Все эти пять или шесть километров, что отделяли роту от места ночногобоя, она прошла по восточной опушке леса, и в темноте он казалсянескончаемым, широким и неизведанным, как тайга. Он словно по заказу всевремя заворачивал к северо-востоку, и мысленно Рюмин не раз уже переходил внем с курсантами ту незримую и таинственную линию, за которой сразу жеисчезало представление об окружении и где лишь только тогда изумительнодерзкой победой кремлевцев заканчивался прошлый ночной бой. Но к этомурубежу окончательной победы роту могла привести только ночь, а не этотстыдливый изменник курсантам, плюгавый недоносок неба -- день! О если б могРюмин загнать его в черные ворота ночи!! Загнать его туда на целые сутки,ненужного сейчас русским людям, запоздалого пособника битых в темноте! Рюмин повел роту в глубину леса -- чуть-чуть назад и больше на запад, илес уже не был прежним: он мог быть значительно гуще, запущенней, а в нем тои дело попадались давно и аккуратно сложенные кучки валежника, давно и чистоприбранные полянки и просеки. Он был избит глубокими скотными тропинками истежками, припорошенными снегом, и на их обочинах в кустах орешника пуганотетенькали синицы. Западная опушка показалась еще издали. Лес кончался тутгустым мелким осинником. За ним полого поднималось наизволок серое поле,сливавшееся с серым небом... ... Такие сигареты можно было не курить -- хорошо тлели сами, и дым отних отдавал соломенным чадом, больно царапавшим горло, и есть после этогохотелось еще больше. Но потому что сигареты были трофейные, в красивыхярко-зеленых и малиновых пачках, никогда до этого не виданных, потому чторота не лежала, а сидела в лесу в круглой обороне, курсанты курили ихмолчаливо, изучающе-въедливо. Раненые, перевязанные и забинтованныеиндивидуальными пакетами, лежали в середине круга. Они стонали, подлаживаясьтоном друг под друга, -- может, им легче так было, и уже через час их голосастали для роты привычной тишиной леса. Разведгруппы, посланные Рюминым квостоку и западу от леса, возвратились разновременно. Гуляев, ходивший назапад, доложил, что с бугра, километрах в двух отсюда виден красный куполводонапорной башни. Наверное, совхоз. А может, станция какая-нибудь.Уточнить не удалось. Не идти же туда днем! Командир третьего взводалейтенант Рыжков с тремя курсантами принес ведро с водой и четыре ковригихлеба. Он сказал, что хаты, видневшиеся с восточной опушки, называютсяКрасными Двориками. Немцев там не было. Свои прошли на Москву позавчераночью. Рюмин достал карту и тонким кружком обвел на ней зеленое пятно лесарядом с населенным пунктом Таксино, что в тридцати семи километрах западнееКлина. Такие же кружочки старательно потом вывели на своих картах и командирывзводов. День разгуливался -- небо углублялось, а лес становился прозрачнее имельче. В одиннадцатом часу над ним неизвестно откуда неслышно появилсямаленький черный самолет с узкими, косо обрубленными крыльями. Он не гудел,а стрекотал, как косилка, и колеса под его квадратным фюзеляжем искалеченноторчали в разные стороны. Он снизился к самым верхушкам деревьев и началелозить над лесом, заваливаясь с крыла на крыло, помеченные черно-желтымикрестами. Кто-то из невесело-раздумчивых русских солдат с первых же дней войныназвал этот чужой самолет-разведчик "костылем", вложив в это слово презрениеи горькую обиду: его трудно было сбить. Он часто попадал в сосредоточенныйогонь нескольких зенитных батарей и, искореженный, почти бескрылый ибесхвостый, не улетал, а утягивался, сволочь, туда, откуда появлялся, послечего наступало жестокое лихо бомбежки. Курсанты впервые видели "костыль". Онтрижды прошел над ротой, и казалось, что этому летучему гробу достаточноодной бронебойно-зажигательной пули, чтобы он рухнул. Но Рюмин триждыповторил команду не стрелять: до вечерних сумерек было каких-нибудь пятьчасов -- и желание остаться незамеченными перерастало у него в уверенность,что разведчик не видит роту. -- Вверх не смотреть! Не шевелиться! -- застыв на месте, вполголосакричал Рюмин, и курсанты гнули к коленям головы, исподтишка косясь в небо, итоном Рюмина Гуляев попросил: -- Товарищ капитан! Разрешите мне бутылкой его... Залезу на сосну ишарахну! Никто не услышит, товарищ капитан! Рюмин внимательно посмотрел на Гуляева и ничего не сказал. На пятом залете самолет неожиданно взревел и трудно полез вверх. Из-подего колес вываливалось что-то бесформенное, сразу же развернувшееся широкимбелым веером, и на роту в медленном трепете начали опадать листовки. Онизастревали в верхушках деревьев, садились на каски и плечи курсантов,порошили раненых. Прислонясь к сосне, Рюмин смотрел на роту. Он видел ее всюсразу и каждого курсанта в отдельности, и то, чего он ждал, было емупротивным, немым и темным, но он продолжал ждать и не снимал с рукавалистовку, прилипшую к отсыревшему ворсу, и никто из курсантов не прикасалсяк листовкам. "Нет, они не возьмут листовки, -- подумал Рюмин. -- Они боятся.Кого? Меня или друг друга?" Озлобленно и хватко Рюмин ударом ладони накрыл листовку и поднес ее кглазам. И сразу же листовки взяли все -- Рюмин хорошо это видел, -- и кто-тоиз раненых стонуще спросил: -- Ребята... что там написано, а? Ему никто не ответил -- читали, и Рюмин весь превратился в слух и почтизажмурился. -- Что там, а? -- снова простонал раненый. -- Да ни хрена тут нету! -- с нажимом на басы и с какой-то гневнойверой в то, что он понял, сказал позади Рюмина курсант. -- В плен Гитлеркличет... А пропуск такой: "Бей жида -- политрука, рожа просит кирпича!"Ясно? -- Как Пу-ушкин! -- протянул раненый. -- П... юшкин! -- окончательно сбился на басы курсант, и Рюминзасмеялся первым и повторил то, что сказал курсант... Решение... Была минута, когда Рюмину захотелось принять его всей ротой, но онмысленно представил себе, как по открытому месту, днем, в тылу у немцев навосток двигается колонна из ста шестидесяти трех курсантов, трехлейтенантов, одного капитана и двадцати восьми "санитаров", несущихчетырнадцать раненых... Очевидно, другого решения рота принять не могла, ираненых непременно понесли бы впереди, потому что враг на востоке длякурсантов не существовал. Если же сообщить курсантам, что рота находится вокружении, то тем более все выскажутся за то, чтобы немедленно идти навосток, -- там ведь свои! В этом случае роту ожидало единственное инеминуемое -- разгром. Лучше было встретить врага в лесу, чем в поле, потомучто лес, как и грядущая ночь, был союзником курсантов. Разведчик еще стрекотал, утягиваясь на юг, когда Рюмин приказал ротезалечь в цепь, но не на западной, а на восточной опушке, лицом к лесу. Этобыло уступкой сердцу -- оно ждало врага только с запада, и отсюда ему нацелых двести метров было ближе к своим... Четвертый взвод лежал на левом фланге. В ночном бою он не понес потерь,и поэтому транспортировка и присмотр за ранеными были поручены ему. Алексейраспорядился отнести их чуть-чуть в тыл и левее взвода -- там былаворонкообразная котловинка, заросшая орешником. Санитаром и сиделкой краненым он назначил своего связного Гвозденко, и вскоре тот доложил: -- Кушать просят. -- А можно им? -- зачем-то спросил Алексей. -- Не все, -- значительно сказал Гвозденко. -- А что можно? -- Это пока неизвестно. Что достану, если разрешите сходить вон в техаты. Воды тоже нету. Он побежал к Красным Дворикам, гремя ведром. Алексей подумал, чтораненых надо бы снести туда, и через плечо стал рассматривать хаты и то, чтовиднелось за ними. Гвозденко то и дело почему-то оглядывался, потомостановился, поднес к глазам ладонь, задрав голову, и бросился назад. -- Самолеты сюда... Много! -- крикнул он и лег рядом с Алексеем,поставив в головах ведро. -- Ты давай к себе, -- сказал ему Алексей, улавливая слабый отдаленныйгул, и Гвозденко нехотя поднялся и побежал в котловинку, а Алексей сноваподумал, что раненых следовало бы перенести в хаты. Самолетов еще не было видно, но с каждой секундой рокот усиливался, и визголовье Алексея вдруг надсадно-тонко и чисто запело ведро. Острый ноющийзвук жил и упрямо бился с мощным ревом неба и чем-то далеким и полузабытымбольно пронизывал набухавшее тоской сердце Алексея. Он приподнялся начетвереньках и глянул в небо, но тут же припал к земле и сжался -- издлинного журавлиного клина, каким шли самолеты, прямо на четвертый взводотвесно падали три передних бомбардировщика. "Надо броском вперед или назад,как тогда в окопе", -- мелькнуло в его мозгу, и он крикнул: "Внимание!" -- иуслыхал над собой круто нараставший свист оторвавшихся от самолетов бомб.Они легли позади и слева, колыхнув и сдвинув землю, и в грохоте обвала сразуже обозначился очередной, до самой души проникающий вой. Эта серия бомбвзорвалась тоже позади взвода, но значительно правее, и Алексей мысленнокрикнул: "Внимание!" -- и непостижимо резким рывком кинулся вперед, в глубьлеса. Он упал возле сосны и когда оглянулся, то на мгновение увидел наклоннобегущих в лес и падающих у кустов и деревьев курсантов, клубы синеватогопраха на опушке, а в их промежутках -- далекие силуэты хат и над ниминесколько штук завалившихся на нос черных самолетов. Вид этих пикирующих наДворики "юнкерсов" уколол его сердце надеждой -- "может, они все перекинутсятуда", и одновременно он подумал, что раненых переносить в хаты былонельзя... Он видел, как в одиночку и группами разбегались по лесу курсанты."Что ж он... его мать, завел, а теперь... " Это он подумал о Рюмине, но тутже забыл о нем, придавленный к земле отвратительным воем приближающихсябомб. Мысли, образы и желания с особенной ясностью возникали и проявлялись вте мгновения, которыми разделялись взрывы, но, как только эти паузы исчезлии лес начал опрокидываться в сплошную грохочущую темноту, Алексей ни о чемуже не думал -- тело берегло в себе лишь страх, и он временами лежал поддеревом, вцепившись в него обеими руками, то куда-то бежал и в одну и ту жесекунду ощущал дрожь земли, обонял запах чеснока и жженой шерсти; видел надлесом плотную карусель самолетов, встающие и опадающие фонтаны взрывов,летящие и заваливающиеся деревья, бегущих и лежащих курсантов, до каплипохожих друг на друга, потому что все были с раскрытыми ртами иобескровленными лицами; видел воронки с месивом песчаника, желтых корней,белых щепок и еще чего-то не выразимого словами; видел куски ноздреватогожелеза, похожего на баббит, смятые каски и поломанные винтовки... Поддаваясьвеликой силе чувства локтя, он бежал туда, где больше всего накапливалосьлюдей, и дважды оказывался в поле и дважды возвращался в лес -- в поле былострашнее: десятки самолетов чертили над ним широкие заходные виражи... Наконец для тех, кто был жив, наступила минута тягостного провала вглубину времени, свободного от воя и грохота бомб, но заполненногонапряженным ожиданием окончательного взрыва земли: бомбы не рвались, асамолеты продолжали кружить над лесом, и облегченно-ровный их рокотпостепенно увязал и растворялся в другом -- накатно-тяжком, медлительном игустом. Под это водопадное слияние звуков мало кто заметил, с какогонаправления вошли в лес танки и пехота противника...