Глава 1

Тюремная камера была погружена в привычную, почти осязаемую темноту. Непроглядные сумерки давили на глаза, заставляя вслушиваться в тишину острее, чем в любой шум. Тишина стояла в воздухе, плотная и тяжёлая, словно накапливала напряжение, готовое в любой момент вырваться на свободу. Все казалось таким обманчиво спокойным, будто само время обходило это унылое место стороной, забыв о моём существовании. Казалось, ничто не сможет нарушить это мрачное умиротворение. Но я знала: они придут за мной. И от этого знания кровь в жилах превращалась в лед, застывая где-то в районе солнечного сплетения тяжелым, холодным комом.

Я ненавидела эту камеру. Каждый ее угол, каждую щербинку в бетоне, каждый скрип убогой койки — все это было пропитано отвращением. Эта скудная мебель давно заставила меня забыть, что такое удобство, а стены, казалось, выпили из меня всю способность улыбаться. И все же... сейчас, вопреки здравому смыслу, я отчаянно цеплялась за это место. Я создавала для себя иллюзию защиты, убеждая себя, что в такую дыру никто не сунется. Что это жалкое, замкнутое пространство — моя крепость.Я сроднилась с темнотой и неудобствами. За эти дни они стали моими единственными соседями, молчаливыми и верными. Мне не страшно было бы просидеть здесь еще много лет, если бы на кону не стояла я сама. Я согласна на вечное заточение, лишь бы не стать пустотой. Лишь бы не оказаться выброшенной в бескрайний холод космоса, где от меня не останется даже воспоминаний. Словно никакой Кристин Касл никогда и не существовало.

Я преступница. А на Ковчеге закон прост: преступил черту — прощайся с жизнью. Дорога в космос одна для всех. Украл ли ты кусок хлеба, перерезал ли глотку соседа или просто посмел крикнуть, что Совет врет, — итог один. Шлюз открывается, и ты становишься частью бескрайней пустоты. Никому нет дела до твоих мотивов, до того, что толкнуло тебя на это. Ты становишься всего лишь изьяном в идеальной системе. Лишний рот, посмевший быть неудобным.

Исключение делали только для несовершеннолетних. Их не выкидывали сразу. Видимо, совесть Совета ещё не позволяла убивать детей руками. Их просто прятали. Запирали в этих вонючих камерах, где время тянется бесконечно. До восемнадцати ты существуешь в бетонном мешке, гниешь заживо, а потом... потом наступает «пересмотр». Крохотный, призрачный шанс, что тебя сочтут «исправившимся» и позволят вернуться в систему. Правда, я еще не видела тех, кому это действительно удалось.

Надежда умерла во мне много месяцев назад. Я перестала ждать, перестала верить, перестала надеяться. Это слишком непозволительная роскошь для таких, как я. Они даже не станут пересматривать мое дело — я знаю это точно. Я чуть не убила человека. Не просто жителя. Охранника. Для них это даже не преступление, это святотатство.

Мои слова разбивались о их стеклянные глаза. Я кричала, что у меня не было выбора. Я умоляла, объясняла, доказывала. Но им плевать. Им всегда было плевать на причины. Есть факт — девчонка подняла руку на форму. На этом разговор заканчивается.

И теперь я умру со дня на день, а он... он будет жить. То, что он выжил, — самая большая несправедливость во всем этом. Это он опасен. Не я.

В том, что я умру, сомнений не осталось. Три дня назад мне стукнуло восемнадцать — мой личный приговор, подписанный не чернилами, а датой в личном деле. С той секунды я только и делаю, что жду. Жду шагов за дверью. Жду, когда лязгнет засов и появятся они — люди в ненавистной форме, чтобы исполнить свой долг и увести меня в никуда.

Каждый звук коридора вонзается иглой в сердце. Шорох? Шаги? Или просто ветер в вентиляции? Я уже не различаю. Мысли о том, что ждет за порогом этой камеры, впились в мозг острыми когтями и не отпускают ни на миг. Темные тени прошлого нависают надо мной, душат, шепчут, что я это заслужила. А время... время издевается. Каждый миг растягивается в бесконечность, словно кто-то специально тянет резину, заставляя меня сходить с ума от ожидания.

Интересно, придет ли отец?

Я ловлю себя на этой мысли в сотый раз за сегодня, и каждый раз сердце сначала замирает от надежды, а потом разрывается от боли. Я всей душой хочу, чтобы он был там. Чтобы стоял, смотрел на меня и чувствовал хоть что-то. Это значило бы, что ему не плевать. Что всё это время, пока я гнила в камере, он помнил. Что я все еще его дочь.

Но стоит закрыть глаза, как передо мной встает другая картина: его лицо в тот момент, когда шлюз откроется. Эта мысль отвратительна, она жжет изнутри хуже кислоты. Я не хочу, чтобы он видел это. Не хочу, чтобы его последним воспоминанием о дочери был мой крик и пустота за спиной. Это убьет его. Окончательно и бесповоротно. От того сильного, любящего отца, которого я помню из детства, не останется даже пепла. Останется только оболочка, которая будет до конца своих дней видеть этот кошмар по ночам.

Внезапно дверь открылась.

Резкий, даже тусклый свет из коридора полоснул по глазам, как ножом. Я зажмурилась, и на несколько секунд ослепла, слыша только, как бешено колотится сердце где-то в горле. Шаги. Четкие, тяжелые, неумолимые. Они приближались, и я заставила себя разлепить веки, щурясь сквозь цветные пятна.

Двое. В форме. Стоят на пороге моей камеры, как два одинаковых надгробья.

Тело дернулось раньше, чем мозг успел подумать. Мелкая, предательская дрожь пробежала по позвоночнику. Я напряженно вцепилась в два плетеных браслета на запястье, беспокойно перебирая их пальцами.

— Заключенная 317, встаньте.

Голос холодный, безжизненный, как металл. Они даже не смотрят на меня. Для них я уже никто.

Я встала.

Покорно. Медленно. Как и положено заключенной, которая смирилась. Но внутри меня полыхал пожар. Я хотела броситься на них, вцепиться в эту дурацкую форму, кричать, царапаться. Пусть знают, что я не просто кусок мяса, который можно выкинуть в космос.

Злость и горечь клокотали во мне, застилая глаза красной пеленой. Но разум, старый, циничный стратег, держал меня за шкирку. Не смей. Не делай глупостей. Ты потом пожалеешь. Ты будешь жалеть каждую секунду оставшегося времени, если совершишь то, о чем думаешь сейчас. Эмоции бились о стену рассудка, но стена выстояла.

Щелчок.

Резкий, неожиданный. Я дернулась, но удержалась на месте. Охранник открыл ящик, и я впилась взглядом в темноту, пытаясь разглядеть, что там, но проклятый свет слепил глаза. Пустота. Только металлический блеск чего-то маленького. Иглы? Ключи?

— Протяните руку.

Безэмоционально. Сухо. А у меня внутри все оборвалось.

Несколько секунд я медлила. Стояла как вкопанная, пытаясь осознать: что происходит? Но выбора не давали. Только протяни, и, возможно, отсрочишь боль. Я протянула.

Охранник даже не дал мне опомниться. Его пальцы, холодные и грубые, как тиски, вцепились в мое запястье. Металлический браслет лязгнул, смыкаясь на коже, и в ту же секунду я вздрогнула всем телом: что-то острое, тонкое впилось в руку. Несколько игл одновременно пронзили плоть, и я рефлекторно дернулась, пытаясь вырваться, но хватка только усилилась.

— Не дергайся, — процедил охранник сквозь зубы.

Но я уже не слушала. Холод металла расползался по запястью, тяжесть тянула руку вниз, а по коже побежали мурашки, мерзкие, колючие, как сотни маленьких лапок. Дыхание сбилось, стало рваным, тяжелым. Тревога острым когтем полоснула по позвоночнику.

— Что это? — выдавила я, и голос прозвучал хрипло, чуждо, будто не мой.

Ответ пришел мгновенно. Грубая ладонь сжала мое плечо так сильно, что кости, кажется, хрустнули. Меня дернули вперед, заставляя сделать шаг.

— Никаких вопросов! — рявкнули в самое ухо. — Шагай давай.

Оказавшись за пределами камеры, где я провела два бесконечных года, я замерла.

Коридор, тускло освещенный мертвенным светом ламп, был заполнен людьми. Заключенные. Много заключенных. Их выводили из других камер, и на каждом запястье я видела знакомый блеск металла. Такие же браслеты. Те же иглы, что впились в мою руку.

Сердце пропустило удар.

— Что происходит? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.

Голос, еще минуту назад хриплый и сдавленный, теперь звучал громко, почти истерично.

— Что все это значит? Куда вы нас ведете?

Он даже не посмотрел на меня. Просто снова схватил за плечо, впиваясь пальцами в уже ноющую плоть. Молча. Ни слова в ответ.

Я огляделась, пытаясь найти ответы в лицах других заключенных. Они были такими же растерянными, как я. Кто-то плакал, кто-то тупо смотрел в пол, кто-то пытался переговариваться, но охранники пресекали любые попытки.

Что они задумали? Решили сократить население Ковчега? Избавиться от балласта, чтобы не тратить ресурсы на преступников? Но тогда зачем все это? Зачем эти браслеты?

Внезапно дверь соседней камеры распахнулась с металлическим лязгом.

Из темноты вылетела девушка . Ее ветлые волосы разметались по плечам, глаза распахнуты в диком ужасе. Всего мгновение она стояла, озираясь, и я узнала это выражение лица. Смятение. Удивление. Тревога. Страх. Те же эмоции, что разрывали и меня.

Охранники среагировали мгновенно. Двое из них рванули к ней, в руках одного уже сверкнул электрошокер. Я замерла, ожидая крика.

Но тишина.

Я не поверила тому, что вижу. Возле девушки стояла женщина. Не охранница, не надзирательница. Эбигейл Гриффин. Член Совета. Женщина, чье лицо я сотни раз видела на экранах новостей Ковчега.

А значит, девушка...

— Кларк, — голос Эбигейл дрогнул, но она взяла себя в руки. — Кларк, тебя не казнят. Вы отправитесь на Землю. Ты и еще девяносто девять заключенных.

Земля.

Слово ударило в грудь сильнее, чем кулак охранника. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой бешеной скоростью, что, казалось, проломит ребра и выпрыгнет наружу. Земля. Та самая Земля, которую мы изучали по учебникам истории. Земля, где когда-то жили люди, пока ядерный огонь не выжег все живое.

Я перевела взгляд на подростков вокруг. На Кларк. На других испуганных, растерянных, грязных после лет заточения заключенных. Преступники. Отбросы общества. И мы... мы летим туда, где когда-то был дом?

Это безумие. Чистое, абсолютное безумие.

Я перевела взгляд на своих охранников.

Они застыли, как статуи, уставившись туда, где разворачивалась сцена с Кларк Гриффин. Дочь члена Совета — это важнее какой-то заключенной под номером 317. Сейчас им было не до меня. Совсем не до меня.

Сердце пропустило удар, подсказывая: беги. Сейчас или никогда.

Я знала, что это самоубийство. Чистое, абсолютное безрассудство. Я не настолько глупа, чтобы верить в побег. Куда бежать с Ковчега? Где прятаться? Меня поймают через пять минут, а может, и быстрее. Но хотя бы... хотя бы я могу попытаться увидеть его.

Отец.

Мысль о нем обожгла сильнее, чем укол браслета. Сильно ли он постарел за эти два года? Все так же ли сидит в своей каюте, уставившись в одну точку, утонув в горе? Думает ли он обо мне? Проклинает ли? Или, может быть, все еще любит ту маленькую девочку, которой я когда-то была?

Я не знала. Но страх умереть, так и не узнав, был сильнее.

Я рванула вперед.

Ноги понесли меня по коридору быстрее, чем я когда-либо бегала в своей жизни. Сзади заорали, засвистели, загремели сапоги. Погоня. Но я не слышала. В ушах стучала только одна мысль: увидеть. Хотя бы мельком. Хотя бы издалека.

Легкие горели огнем. Грудь тяжело вздымалась, разрываясь от нехватки воздуха, губы жадно хватали кислород, но его всегда было мало. Два года взаперти, два года без движения, без бега, без нормального дыхания. Каждый шаг отдавался болью в мышцах, каждый вдох резал горло, как ножом.

Но я бежала.

Потому что только мысль о нем, о его лице, о его глазах, о его руках, давала мне силы не упасть.

Я бежала. Я не чувствовала ног, не чувствовала боли, не чувствовала ничего, кроме одной единственной мысли: увидеть. Увидеть. Увидеть.

А потом мир взорвался болью.

Что-то впилось между лопаток. Я споткнулась, замедлила бег, пытаясь понять, что случилось. Рука потянулась к спине, и пальцы нащупали только что-то маленькое. Игла? Дротик?

Нет. Нет. НЕТ.

Мысли заметались в голове дикими зверями. Нельзя останавливаться. Нельзя. Надо бежать. Бежать, пока ноги держат. Бежать, пока сердце бьется. Бежать, пока глаза видят дорогу.

Но ноги уже не слушались. Они становились ватными, чужими, будто не моими. Глаза начали закрываться против воли, предательски, неумолимо. Я моргала, трясла головой, кусала губы до крови, пытаясь удержать реальность.

— Нет... нет... пожалуйста... — шептали губы, но звука не было.

Тело слабело с каждой секундой. Туман заползал в голову, застилая мысли серой пеленой. Я еще пыталась бежать. Мысленно, из последних сил приказывая ногам двигаться, но они подкосились, и мир перевернулся.

Я упала.

Где-то далеко, словно сквозь толщу воды, доносились крики, топот сапог, чьи-то приказы. Но я уже не слышала. Я не видела ничего, кроме темноты, которая жадно поглощала остатки сознания.

Я мысленно продолжала бежать. Шаг. Еще шаг. Еще один. К нему. К отцу. Я почти... почти...

Тьма сомкнулась, и я провалилась в сон.

***

Громкое гудение.

Оно проникало в самое нутро, вибрировало в костях, отдавалось в висках пульсирующей болью. Крики. Возгласы. Чьи-то ругательства где-то рядом. Дрожь, мелкая, противная, пробирающая до позвоночника. Ощущений было так много, так хаотично, так невыносимо, что я не могла понять: это я очнулась сама или просто закончилось действие проклятого снотворного?

Веки были тяжелыми, словно к ним привязали гири. Но я заставила их открыться.

Первое, что я увидела, — красный. Ярко-красные ремни, плотно обхватывающие мое тело. Они впивались в грудь и живот, создавая неприятное ощущение чужеродности.

Собрав остатки сил, я приподняла голову и огляделась.

Вокруг, в таких же креслах, пристегнутые такими же ремнями, сидели другие. Кто-то еще спал, кто-то уже очнулся и кричал, кто-то тупо смотрел в одну точку.

А потом я поняла.

Гул. Дрожь. Теснота. Этот запах перегретого металла и пластика. Это не камера. Это не лазарет. Это...

— Вот черт... — выдохнула я, и голос прозвучал хрипло.

Челнок. Проклятый челнок.

Мы летим. Нас действительно отправляют на Землю. На ту самую Землю, мертвую, радиоактивную, выжженную. Нас, детей. Несовершеннолетних преступников. Отбросов Ковчега.

Гул двигателей говорил громче любых слов: это реальность. И она несет нас вниз, к планете, которая когда-то была домом.

Сама не зная, что хочу найти, я начала лихорадочно оглядываться. Вокруг десятки подростков, и у всех на лицах изображены разные эмоции. Одни шутили и громко смеялись, а другие сидели с напуганными и побледневшими лицам, отчего казалось: они вот-вот упадут в обморок.

Я повернула голову, чтобы посмотреть на ребят, что сидели рядом. Увидев своих так называемых соседей, во мне вспыхнуло удивление. Слева от меня сидела Кларк, а возле нее — Уэллс, любимый сынок Канцлера. Что он тут делает? Я слышала о том, как дочь Главного врача попала в тюрьму, но сын Канцлера? Это даже звучало бредово. 

Мои размышления прервала резкая тряска. Челнок дернулся так сильно, что я больно ударилась головой о подголовник. Свет замигал, забегал по стенам бешеными вспышками, и в ту же секунду воздух разорвали визги и крики.

Паника накрыла меня с головой, ледяной волной сковав горло.

Избежать казни, чтобы грохнуться по пути на Землю. Как иронично. Как по-настоящему. Как в том дурацком анекдоте, который кто-то рассказал в камере год назад. Только сейчас мне было совсем не смешно.

Но тряска прекратилась так же внезапно, как и началась. Свет перестал мигать, вернувшись к ровному гудению. Крики стихли, сменившись тяжелым дыханием.

А через пару секунд загорелись экраны.

Я даже не замечала их раньше. Но теперь они вспыхнули ярким светом, заставляя прикрыть глаза. А когда я снова посмотрела на них, с экрана на меня смотрел он.

Канцлер. Телониус Джаха.

— Заключенные Ковчега, слушайте меня.

Голос разнесся по челноку, усиленный динамиками, проникая в каждое ухо, в каждый закоулок нашего летящего гроба.

— Вам дали второй шанс. И как ваш Канцлер, я надеюсь, что вы понимаете: это шанс для нас всех. Для всего человечества.

Я скрипнула зубами так, что челюсть заныла.

Лицемер. Второй шанс? Они заперли нас в тюрьме, они хотели нас казнить, избавиться от нас. Какой, к черту, "шанс для человечества"?

Я бы с радостью заткнула уши. Зажмурилась. Сделала вид, что его не существует. Но разум снова кричал, кричал: слушай. Он может сказать что-то важное. Что-то, что поможет выжить.

Поэтому я заставила себя вслушиваться в каждое его слово.

— Мы не знаем, что вас ждет и с чем предстоит встретиться. Если бы шансы выжить были велики, мы послали бы других. Честно говоря, мы отправили вас, потому что жизнь преступника ничего не стоит.

Тишина. Абсолютная, мертвая тишина повисла в челноке. Слова Канцлера упали в эту тишину, как камни в воду, расходясь кругами отчаяния.

Жизнь преступника ничего не стоит.

Пять слов. Пять ударов ножом в самое сердце.

А потом тишину разорвал чей-то голос. Громкий, дерзкий, полный тем самым ядом.

— Ну и козел твой папаша, Уэллс!

С этим нельзя было не согласиться. Козел. Настоящий, высокопоставленный, самодовольный козел, который только что публично объявил сотне подростков, что они — мусор.

Где-то в рядах послышались смешки, кто-то заулюлюкал, но быстро стих под тяжестью момента.

— Если эта поездка будет удачной, вам простят ваши преступления, а личные дела уничтожат.

Прощение. Уничтожение дел. Слова, которые должны были звучать как надежда, но в устах этого человека казались очередной ложью.

— Место посадки было выбрано неслучайно. Раньше гора Везер была военной базой. Мы надеемся, что ее запасы помогут вам выжить.

Пока все складывалось не так плохо, как я рисовала в своем воображении. Доберемся до горы — и у нас будет безопасное убежище, еда, уцелевшие медикаменты, припасы. Может быть, даже шанс. Впервые за долгое время в груди шевельнулось что-то похожее на надежду.

Но надежда — существо капризное и обидчивое. Стоило ей появиться, как тут же нашлось то, что спугнуло ее.

Я увидела парня, который решил, что ремни безопасности — самая бесполезная вещь в этом челноке. Он расстегнул их с таким видом, будто совершал акт великого освобождения.

— Космический пират идет на абордаж! — выкрикнул он, и в голосе его звенело такое веселье, что несколько подростков вокруг одобрительно засвистели.

Парень оттолкнулся от кресла и поплыл по проходу, выделывая в воздухе незамысловатые, но эффектные трюки. Кто-то смеялся, кто-то хлопал, кто-то просто смотрел с открытым ртом.

Он постепенно приближался к нам, перелетая от одного ряда кресел к другому, пока не завис прямо напротив, на уровне голов, чуть покачиваясь в воздухе.

Взгляд его скользнул по мне, по Кларк, по Уэллсу и остановился. Улыбка стала чуть шире, но в ней не было злости. Только какая-то странная, почти дружеская насмешка.

— Это же твой отец отыгрался на нас, — сказал он.

Просто. Легко. Без обвинений, без ненависти, без той тяжелой злобы, которая, казалось, должна была бы кипеть в каждом из нас после слов Канцлера. Он просто констатировал факт.

— Пристегнись, пока не раскрылись парашюты, — отчеканил Уэллс тоном, не терпящим возражений.

Голос у него был строгим. Но на "космического пирата" это не произвело ни малейшего впечатления. Парень даже глазом не повел, продолжая парить в проходе с видом полного пренебрежения к гравитации и здравому смыслу.

Более того. Его действия оказались заразными.

Я увидела, как двое других парней в соседнем ряду переглянулись и потянулись к своим ремням. Пальцы уже расстегивали пряжки, глаза горели тем же безумным огнем.

Сердце тревожно дернулось. Дело принимало скверный оборот. Очень скверный.

Кларк, сидевшая слева от меня, тоже это заметила. Она подалась вперед, насколько позволяли ремни, и крикнула:

— Эй, вы двое! Не трогайте ремни, если хотите жить!

Голос у нее был звонкий, резкий, но в общем гаме, поднявшемся в челноке, он утонул, как камень в болоте. Никто даже головы не повернул. Парни продолжали расстегиваться.

И тут один из нарушителей, тот самый, который первым отстегнулся, повернулся к Кларк. Взгляд его скользнул по ее лицу, и на губах заиграла кривая усмешка.

— О, я тебя знаю, — протянул он. — Ты же та предательница, которую посадили в одиночную камеру.

Кларк даже не моргнула. Она посмотрела на него с таким спокойствием, что мне стало почти жаль этого придурка.

— А ты тот идиот, который потратил кислород на незаконный выход в космос, — бросила она.

— Зато было весело, – усмехнулся он. — Я Финн. 

— Рада, что вы обменялись любезностями и поладили друг с другом, но может теперь ты наконец-то пристегнешься? – Эта ситуация начинала действовать на нервы и создавать почву для переживаний, отчего мой голос звучал резко.

Речь Джахи продолжалась, но больше его никто не слушал. Когда я вновь хотела вернуть внимание к экрану, свет вновь стал лихорадочно моргать, а изображение с Канцлером погасло. Началась невыносимая тряска, откуда-то повалил дым. Резкий толчок. Финн и другие парни, что имели глупость расстегнуть ремни, с вызывающим дрожь звуком отлетели в сторону. 

Я зажмурилась, зажала уши, пытаясь исчезнуть из этого кошмара, спрятаться от чужих криков и искаженных ужасом лиц. Это нелепо и чудовищно несправедливо — оказаться в шаге от свободы и погибнуть из-за старой развалины, так и не коснувшись Земли. Надежда, которую я так долго в себе душила, все-таки проросла в душе слабым, но живым ростком. И теперь этот росток пытаются вырвать с корнем.

— Нет. Я не умру. Не сегодня. Не завтра. Не в ближайшее время, — начала шептать я в такт ударам сердца, вколачивая в себя эти слова, как заклинание. Три дня я ждала своих палачей и была готова умереть. Я ждала смерть смиренно и покорно. Но всего за несколько минут все кардинально изменилось. Я выживу. Я должна выжить. Должна увидеть отца. Смерть уже прошла мимо меня однажды. Значит, она пройдет снова.

Меня бросает вперед. Ремни безопасности врезаются в тело, оставляя на коже горящие полосы. Эта боль пульсирует, разгоняя кровь, доказывая, что я все еще здесь, что ремни достаточно крепки, чтобы удержать моё тело в сиденье.

А потом мир схлопнулся. Еще один удар, мощнее прежнего, выбил из реальности последние звуки. Свет погас, крики оборвались, словно их отрезало ножом. Тряска прекратилась. Корабль вздрогнул в последний раз и затих.

Я открываю глаза, но вижу только тьму. Мы не падаем. Мы стоим.Кажется, это Земля приняла нас. Мы живы.

***

Нижний ярус гудел, как растревоженный улей. Заключенные уже рвались наружу, чтобы наконец-то почувствовать свободу кожей. Но путь к массивным створкам шлюза преграждал парень. Он стоял спиной к двери, раскинув руки, словно живой засов, сдерживающий напор тел.

Я всмотрелась в него сквозь толпу. Статный, высокий, с резкими, точно высеченными чертами лица и темными волосами, которые вились на висках. Красивое лицо, но дело было не в красоте. На нем была форма охранника. Из пояса угрожающе торчала рукоять пистолета — и теперь понятно, почему никто не бросался на него. Запястье было чистым. Никакого браслета. Ему здесь не место.

— Стоять! — голос Кларк прорезал гул, когда парень потянулся к рычагу открытия двери. — Не смей! Воздух снаружи может быть ядовитым!

— Тогда мы в любом случае умрем, – безразличным тоном бросил в ответ тот. — Зачем откладывать неизбежное? 

— Беллами? – Парень обернулся и замер. Его лицо мгновенно смягчилось, взгляд приобрел необыкновенную нежность. 

К нему неуверенным шагом подошла девушка. Всего пару секунд — и они уже оказались в объятиях друг друга. Одни в замешательстве наблюдали за ними, а другим развернувшееся картина уже начала надоедать, ведь им не терпелось открыть двери и увидеть новый, незнакомый мир. Со всех сторон слышались злобный шепот, недовольство и нелестные шутки.

«Да это же Октавия Блейк!»«Девочка из-под пола!»«Ее шестнадцать лет прятали под полом!»

Не выдержав, Октавия дернулась, чтобы наброситься на обидчиков. Беллами оказался быстрее. Он рванул сестру назад, вжимая в себя, запечатывая в кольцо рук. Октавия билась в этой ловушке, как птица о стекло, — яростная, обезумевшая, готовая расшибиться насмерть. Казалось, сейчас она зашипит по-настоящему, оскалится, начнет кусаться.

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Не хотелось попасть под горячую руку.

— Спокойно, Октавия. С сегодняшнего дня они будут помнить о тебе другое.

— Да? И что же? – Девушка вырвалась из хватки брата и сердито посмотрела на него.

— Ты будешь первым человеком, ступившим на Землю за последние девяносто семь лет, – произнес Беллами, замечая, как гнев Октавии сменяется воодушевлением. 

Рука Беллами снова легла на рычаг. На этот раз никто не окликнул, не остановил. Где-то глубоко в недрах корабля загудели механизмы, и створки дверей, тяжело вздохнув, поползли в стороны.

Мы замерли.

Внутрь ворвался свет. Такой яркий, что я зажмурилась, но даже сквозь сомкнутые веки чувствовала его тепло. Живое, настоящее, не лампы и не экраны. А когда открыла глаза... мир перестал быть прежним.

Я не знала, что такие краски вообще существует. На Ковчеге все было серым, белым, металлическим. А здесь — буйство, безумство, пиршество зелени. Высокие деревья уходили в небо, их листва, густая, сочная, до рези в глазах яркая, перешептывалась над нашими головами. Трава под ними отливала изумрудом, манящим, мягким, таким, что хотелось упасть в нее и раскинуть руки. А небо... небо оказалось огромным. Бесконечным. Нежно-голубое, с облаками, похожими на комки ваты. Ветерок доносил запахи, от которых кружилась голова: влажная земля, цветы, нагретая солнцем хвоя. Я вдыхала жадно, глубоко, пытаясь вместить в себя эту свободу.

Первой шагнула Октавия.

Она двигалась неуверенно, словно боялась спугнуть этот миг, словно проверяла реальность на прочность. Остальные стояли истуканами. Кто-то придавленный благоговейным ужасом перед красотой. Кто-то скованный страхом перед Беллами и его пистолетом.

Октавия ступила на траву. Замерла. А потом подняла лицо к солнцу, рассмеялась, звонко, победно, срывая голос, и закричала:

— Земля снова наша!

Подростки подхватили ее крик и побежали в разные стороны, желая ощутить этот неизведанный мир. Тишину, царившую всего пару секунд назад, заполнили крики, смех и пение. Бывшие заключенные бегали среди деревьев, танцевали, кто-то даже валялся на земле. Меня охватило сильное желание присоединиться к ним, почувствовать впервые за долгое время давно забытое счастье. Но я замерла. Радость испарилась, словно ее и не было, оставив дерущую душу тоску. Я оглянулась и посмотрела на верхний ярус. Через стены невозможно было увидеть, но я прекрасно знала, что там лежит два бездыханных тела, застывших в неестественном положении. Финн смог выжить, даже почти не пострадал. Он оказался счастливчиком, в отличие от тех парней, что последовали его примеру. 

Мы едва оказались на Земле, а двое уже погибли. Уже нет никакой сотни. Нас осталось девяносто восемь, не считая Беллами Блейка. Что же будет дальше? Сколько еще людей погибнет? Это не просто свобода, это игры на выживание. Нам придется искать припасы в горе Везер, но если их там не окажется? Если военная база пуста, если запасы сгнили? Сможет ли кучка малолетних преступников, вчерашних узников, которые ничего не знают об этом мире, выжить в совершенно новых, диких условиях? Сомнительно. Честно говоря, это звучит как издевательство. Мы оказались в настоящей заднице.

Повернув голову, я столкнулась со взглядом Беллами. Он смотрел на меня в упор, и в этом взгляде читалось что-то среднее между насмешкой и недоумением, словно он спрашивал: «Что с тобой не так? Что за паника в глазах?» Я открыла рот, чтобы высказать ему все: свои страхи, свои сомнения, всю эту абсурдность ситуации, в которой кучка малолетних преступников брошена умирать на чужой планете. Хотела рассказать про двоих парней, которые из-за собственной глупости уже никогда не смогут повеселиться, никогда не увидят заката, никогда не вдохнут этот воздух. Но слова застряли в горле. Отчего-то мне хотелось верить, что он будет другим. Что Беллами — тот, кто сумел проникнуть на челнок, кто добыл оружие, кто не побоялся бросить вызов системе, — окажется более ответственным и разумным, чем все эти перепуганные подростки вокруг. Он явно не идиот. А значит, может быть, не все потеряно.

— Крис!

Этот голос ударил в самое сердце. Такой радостный, звонкий, до боли знакомый. Тот, который я не слышала вечность. Тот, который снился мне в самые темные ночи в камере.

Впервые за много месяцев мои губы дрогнули, а потом растянулись в настоящей, счастливой улыбке. Не той дежурной, не той фальшивой, которой я прикрывалась от охранников. А настоящей, теплой, живой, человеческой.

— Ками… — выдохнула я.

Она подбежала и врезалась в меня всем телом, чуть не сбив с ног. Я обняла ее так крепко, будто боялась, что она исчезнет, растворится в воздухе, окажется очередным сном.

Как же она выросла! Я смотрела на Ками и не верила своим глазам. Ей было всего одиннадцать, когда меня забрали в тюрьму. Худенькая, большеглазая девочка, которая цеплялась за мою руку и плакала по ночам. А сейчас передо мной стоял подросток. Два года — целая вечность в этом возрасте.

До того момента, как меня забрали, я всегда заботилась о ней, как о младшей сестре, хотя кровные узы нас не связывали. На Ковчеге это вообще невозможно. Закон разрешал только одного ребенка в семье. Камилла была чужой девочкой, дочерью других людей. Но стала моей ответственностью.

Мне было двенадцать, когда маму казнили. Она была врачом. Не такой искусной, как Эбигейл Гриффин, не звездой медицины, а просто хорошим, добросовестным доктором. К работе относилась с огромной любовью и ответственностью: для нее каждый пациент был важен, каждого она пыталась спасти, если это было возможно. Я помню, как она возвращалась домой измученная, но счастливая, если удавалось вытащить кого-то с того света.

А потом заболела Камилла.

Семилетняя девочка, соседка по блоку, у которой не было ни шанса без лекарств. Лекарства были, но их выдавали в слишком малом количестве — дозировка, рассчитанная так, чтобы едва-едва хватало, но не больше. Мама знала, что без полной дозы Ками не выживет. И она нарушила правила.

Это ее и погубило.

Казнь была публичной. Я стояла в толпе, вцепившись в руку отца, и видела, как мою маму, добрую, уставшую, любящую женщину, вышвыривают в космос как мусор. Просто потому что она хотела спасти ребенка.

В тот день во мне что-то умерло. А что-то другое — родилось. Ненависть. Глубокая, черная, всепоглощающая ненависть ко всему Ковчегу и его проклятой системе.

Зато девочка выжила. Камилла выжила благодаря маме, благодаря ее жертве.

И тогда я, двенадцатилетняя девчонка, приняла решение. Мама погибла, защищая эту малышку. Значит, я обязана продолжать. Обязана оберегать Ками, заботиться о ней, делать все, чтобы мамина смерть не была напрасной.

Звучит как бред. Одиннадцатилетний ребенок берется воспитывать семилетнего. Но для меня Ками стала смыслом жизни. Она была тем светлым, ради чего стоило просыпаться по утрам, терпеть голод, выносить унижения. Пока она была рядом, я еще могла дышать.

Так продолжалось пока я не угодила в тюрьму.

— Как ты здесь оказалась?

Я отстранилась, всматриваясь в лицо Ками. Она не должна была быть здесь. Не должна. Только не она.

Ками замялась, опустила глаза, а когда подняла их снова — они уже блестели от слез.

— Я... — Голос сорвался. Она сглотнула, попробовала снова: — Они казнили их. Моих родителей. А я... я напала на охранника.

Мое сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать. Казнили. Ее родителей. Так же, как мою маму. Та же система, те же равнодушные лица, та же жестокая несправедливость.

Я знала, что сейчас ей нужно. Не слова. Они бессильны. Я сама помнила тот день, когда потеряла маму, и никакие утешения не могли заткнуть ту дыру, что появилась внутри.

Поэтому я просто обняла ее. Крепко, до боли, прижимая к себе так, будто хотела защитить от всего мира.

— Я рядом, — прошептала я, чувствуя, как ее плечи вздрагивают от рыданий. — Больше никто не посмеет тебе навредить. Обещаю.

Слова упали в тишину тяжелыми камнями. Обещание, которое я собиралась сдержать любой ценой. Хотя все внутри горело от несправедливости. Я попала в Тюрьму, чтобы уберечь Ками, а в итоге она оказалась в самом опасном месте — Земля.

Когда Ками немного успокоилась, я отпустила ее и обернулась туда, где раньше стоял Беллами. Его там уже не было. Зато я увидела идущую Кларк. В руках у нее была карта, помятая, старая, но настоящая. Карта места, где нам предстояло выжить.

— Идем. — Я крепко сжала ладонь Ками, чувствуя, как ее пальцы доверчиво переплелись с моими. — Держись рядом.

Мы поспешили за Кларк, лавируя между группами растерянных подростков, и вскоре догнали ее у обрыва.

И замерли.

Я забыла, как дышать.

Вид, открывшийся перед нами, был настолько великолепен, что на мгновение все тревоги, все страхи, весь этот безумный день просто исчезли, стертые нереальной красотой. Бескрайний лес уходил к горизонту, зеленый, живой, дышащий. Солнце висело высоко в небе, прямо над массивной горой вдалеке, заливая все вокруг теплым золотистым светом. Ветер нежно касался моего лица, шевелил волосы, приносил запахи, которых я никогда не чувствовала: свежесть, зелень, свободу.

На Ковчеге такие виды мне даже не снились. Там был только металл, пластик и искусственный свет. А здесь — настоящий мир.

Казалось, мы стоим на краю мира. И этот мир был прекрасен.

Но длилось это ровно до того момента, пока я не перевела взгляд на Кларк. Она стояла в паре шагов, вглядываясь в карту, и лицо у нее было такое хмурое, такое напряженное, что внутри сразу похолодело.

— Это гора Везер, — сказала она наконец и махнула рукой в сторону далекой горы. — Та, куда нас должны были доставить.

Пауза. Короткая, но весомая.

— А эти идиоты сбросили нас не на ту гору.

Я проследила за ее жестом. Гора вдалеке. Красивая, величественная, но далекая. Очень далекая.

— Вот черт, — выдохнула я.

Два слова. А сколько в них поместилось — разочарование, страх, злость на идиотов, которые нас отправили. Мы и так оказались в заднице, а теперь выясняется, что нас еще и не туда закинули.

Ками сжала мою руку сильнее. Я сжала в ответ.