Эпилог

Массимо

Спустя несколько лет.

Тишина в кабинете была обманчивой. Она не была пустой — ее наполняло равномерное дыхание, легкое посапывание и едва уловимый запах детского шампуня с запахом клубники. Я сидел в своем кожаном кресле, отложив в сторону отчеты, которые уже не имели никакого значения по сравнению с тем, что устроилось у меня на коленях.

Моя прекрасная, неугомонная, хитрейшая во вселенной дочь, Ариэлла Де Лука, уснула. Ее головка, увенчанная темными, вьющимися локонами, точь-в-точь как у матери, лежала у меня на груди. Маленькая ручонка сжимала край моей рубашки, как будто даже во сне боясь, что я уйду. Я не шевелился, боясь потревожить этот идеальный, хрупкий мир.

Каждый раз, глядя на нее, я ловил себя на мысли, что сердце замирает. Она была уменьшенной копией Розалии,но больше похожа на Лукрецию. Та же форма личика — овал с упрямым, остреньким подбородком. Те же густые, темные ресницы, лежащие веером на щеках. Даже когда она хмурилась, что делала с завидной регулярностью, это было точным повторением выражения ее матери: бровки складывались в сердитый, но до смешного милый домик. И характер... О, характер у нее был ее собственный, дикий, непокорный и бесконечно изобретательный в пакостях.

Она обожала рвать важные документы. Не просто мять — именно рвать на мелкие, тщательно подобранные кусочки, с видом великого художника, уничтожающего неудачный шедевр. Однажды она добралась до проекта многомиллионной сделки. На моем столе осталась лишь аккуратная горка конфетти. Когда я вошел, она сидела посреди этого бумажного снега и сосредоточенно раскрашивала обложку моей записной книжки зеленым фломастером. Наказать ее было невозможно. Она смотрела на меня своими огромными глазами, и весь мой гнев таял, как снег на солнце. В итоге пришлось срочно вызывать юристов и всех заинтересрованных лиц, оправдываясь «техническими неполадками в системе хранения». Никто не поверил, конечно. Все в городе знали, что у дона Де Лука есть маленькая домашняя катастрофа по имени Ариэлла.

Или вчерашний шедевр. Она каким-то волшебным образом прокралась в мой кабинет (охранники, якобы, «на секунду отвлеклись») и, используя мою же дорогую, чернильную пасту, нарисовала на стене из темного дуба масштабную абстракцию в стиле «ярость и восторг маленького гения». Когда я, привлеченный подозрительной тишиной, заглянул внутрь, меня встретили двое моих мальчиков, Армандо и Себастьян, стоящие перед стеной с виноватыми, но странно гордыми лицами.— Мы это сделали, папа, — хором сказали мои сыновья.Я посмотрел на их руки. Чистые. А потом на Ариэллу, которая скромно стояла в сторонке, сосредоточенно изучая свой собственный пальчик, щедро украшенный тем самым малиновым чернилом. И улыбалась. Той самой хитрой, довольной улыбкой, которая говорила: «Да, это я. И что ты мне сделаешь?»Я ничего не сделал. Просто вздохнул, приказал ни в коем случае не смывать и не закрашивать этот «шедевр», а потом отправился заказывать срочную работу местному художнику, чтобы он... облагородил детский рисунок и вписал его в интерьер. Розалия, узнав об этом, смеялась до слез, а потом долго целовала меня, говоря, что я сошел с ума. Возможно. Но это был мой вид безумия.

Когда я узнал, что моя прекрасная, хрупкая на вид жена беременна тройняшками, я испытал шок, который граничил с паникой. Я стоял в кабинете врача, сжимая в руке результаты УЗИ, на котором четко виднелись три маленьких, пульсирующих сердца, и не мог вымолвить ни слова. Один ребенок — это счастье. Двое — двойная радость.? Трое? Армагеддон в миниатюре.Большая ответственность, которая давила на плечи с весом гири.

Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это было лучшим, что могло со мной случиться. Видя свою семью, этот вечный, шумный, пахнущий молоком, печеньем и детским смехом хаос, я был счастлив так, как не думал, что возможно. Даже те девять месяцев ожидания, которые превратились в испытание на прочность, теперь вспоминались с улыбкой.

Розалия была... непредсказуема. Беременность превратила ее в капризную, но очаровательную богиню, чьи желания были законом. Она будила меня в два часа ночи, тыкая пальцем в бок, и требовательным шепотом произносила:— Массимо. Шоколад. И соленые огурцы. Маринованные. Срочно.Сочетание было на грани пищевого кошмара, но я, как послушный мальчик, облачался в халат и шел на кухню, а потом и в ближайший круглосуточный магазин, если запасы иссякали. Я возвращался с драгоценной добычей, и она, уже сидя в постели с огромным животом, принимала дары с видом королевы, принимающей дань. И улыбалась той самой улыбкой, ради которой я был готов снести луну с неба.

А однажды ночью, когда мы занимались любовью (врач разрешал, и я, признаться, был очень аккуратен и нежен), она внезапно расплакалась. Я замер в ужасе, думая, что причинил ей боль.— Что? Что случилось, принцесса?Она всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони.— Ты... ты разучился трахать? Ты был нежен. А я... я хотела грубости.Я тогда таращил на нее глаза как ненормальный. Мне, Массимо Де Лука, которому не раз говорили, что в постели он — ураган, сказать, что я «разучился»? Это было оскорбление высшего порядка. И вызов. Который я, разумеется, принял. Следующие полчаса доказывали, что навыки никуда не делись. А наутро она, сияющая и довольно потягивающаяся, сказала: «Ну вот, теперь ты вспомнил». И я понял, что полностью и безвозвратно проиграл эту войну. И был счастлив от своего поражения.

Выйдя из раздумий, я поднял взгляд от спящей дочери и увидел в дверях кабинета то зрелище, которое заставляло мое сердце биться ровно и сильно, наполняя каждую клетку теплом.

Моя дикая роза. Моя Розалия. На ее руках, прижимаясь щекой к ее плечу, спал Себастьян. Рядом с ней, цепляясь за подол ее платья, топая ножками ковылял Армандо. Он был моей копией,но с глазами мой розы, темноволосый, с серьезными голубыми глазами, уже в три года пытавшийся выглядеть ответственным.

Я аккуратно, чтобы не разбудить Ариэллу, поднялся с кресла, подошел к жене и так же осторожно перехватил сонного Себастьяна себе на свободную руку. Мальчик был крупным, тяжеленьким.— Тебе нельзя носить тяжелое, — тихо, но твердо сказал я. — Он же крупненький.

Розалия закатила глаза, этот жест был таким привычным и любимым.— Он спит, Массимо. Он невесомый, когда спит.— Все равно, — буркнул я и, освободив ее руки, взял за ладошку Армандо. — Идем, разбойники. Пора дать маме передышку.

Мы отвели детей в игровую — светлую, просторную комнату, заваленную игрушками. Я усадил всех троих на огромный мягкий ковер и протянул им планшет с мультиками. Ариэлла, проснувшаяся по дороге и уже полная энергии, мгновенно завладела гаджетом.— «Холодное сердце»! — объявила она, и в ее тоне не было места возражениям.Армандо и Себастьян, привыкшие к диктатуре сестры, лишь вздохнули и смирились с поражением, устроившись по бокам от нее. Мир был восстановлен минут на двадцать.

Я же, наконец свободный, отвел Розалию в сторону, в нишу с большим панорамным окном, выходящим в наш сад. Обвил ее талию руками, почувствовав под ладонями знакомые, любимые изгибы. Повернул ее к себе. Она позволила, облокотившись спиной на мои руки, и смотрела в окно, на наш дом.

Мы переехали сюда почти сразу после рождения детей. Старый особняк был полон теней и воспоминаний, не всех приятных. Нам нужно было новое начало. Розалия как-то вечером, кормя Армандо, набросала на салфетке эскиз дома своей мечты: светлый, с огромными окнами, внутренним двориком-садом, бассейном. На следующий день я уже вел переговоры с лучшими архитекторами и дизайнерами страны. Конечно, без моих привычных «методов убеждения» не обошлось — когда один из подрядчиков попытался сэкономить на материалах, я лично нанес ему визит. Дело решилось в течение часа. Розалия, узнав об этом, два дня со мной не разговаривала.— Нельзя так обращаться с людьми, Массимо! Угрожать, ломать пальцы... Ты что, совсем?— Он мог поставить под угрозу безопасность нашего дома. Вашего дома, — парировал я.— Тогда уволь его! Но не калечь!Спор закончился, как и многие наши споры, — примирительным, страстным, немного злым сексом. А потом она все же заставила меня выплатить тому подрядчику огромную компенсацию «за моральный ущерб и сломанные пальцы». Я заплатил. Не из-за угрызений совести, а потому что не мог видеть, как она хмурит бровки.

Я бы не позволил ей долго на меня сердиться в любом случае. Каждое утро, даже после ссоры, она находила на своей подушке букет. Не роскошные, пафосные композиции, а простые, полевые, собранные, как я подозревала, нашими садовниками по моему приказу где-то на окраине. Васильки, ромашки, колокольчики. То, что напоминало ей о свободе. И это работало. Всегда.

Сейчас она сильнее обняла мои руки, прижалась щекой к моей груди. Ее голос был тихим, почти невесомым.— Не верю. Мы правда счастливы.В этих словах не было вопроса. Было удивление. Чудо. Как будто она каждый день просыпалась и заново открывала этот факт.

Я вынул одну руку из-за ее талии, взял ее лицо в ладонь, заставил посмотреть на меня.— Мы правда счастливы, — сказал я твердо, глядя прямо в ее фиалковые, чуть влажные глаза. — И мы это заслужили. Каждую секунду. Каждую улыбку. Каждую сломанную игрушку и разрисованную стену. Мы заслужили это, принцесса.

И я прижался к ее губам. Не яростно, как бывало раньше, а глубоко, нежно, с той благодарностью, которую невозможно выразить словами. Поцелуй был обещанием, подтверждением, клятвой.

И тут я почувствовал, как что-то маленькое и упрямое прижимается к моей ноге. Мы оторвались друг от друга и опустили взгляд.

Нас окружили. Три маленьких человечка смотрели на нас с самым серьезным видом. И Клео ходила вокруг ног. Армандо, скрестив руки на груди, тыкал в нас пальцем.— Фу! Фу! Целоваться! — провозгласил он с видом строгого судьи.Себастьян, более мягкий, просто тянул ко мне ручки, явно желая тоже оказаться в центре внимания. А Ариэлла, бросив планшет, обнимала ногу Розалии, смотря на маму снизу вверх большими, требовательными глазами.

Я рассмеялся, глубинным, чистым смехом, который шел из самой груди. Поднял обоих сыновей — одного на одну руку, другого на другую. Розалия подхватила Ариэллу. Я поцеловал Армандо в пухлую, недовольную щечку, потом Себастьяна — в макушку его темной головы. Потом наклонился и чмокнул в носик Ариэллу, которая тут же захихикала. Их смех, звонкий и беззаботный, смешался с нашим. Это был самый прекрасный звук на свете.

Я отпустил сыновей, которые, забыв о нашем неприличном поведении, шажками побежали обратно к планшету, уже споря, что смотреть дальше. А Клео за ними. Ариэлла выскользнула из рук матери и последовала за братьями, командуя: «Теперь про пони!»

Я снова обернулся к Розалии. Взял ее руки в свои. Солнце, пробивавшееся сквозь листву за окном, играло в ее волосах, лежало золотистыми бликами на ее щеках.— Навсегда? — спросил я тихо, уже зная ответ, но желая услышать его снова.

Она тепло и мягко улыбнулась. И в моей груди, там, где раньше часто гнездилась тяжесть и холод, моментально разлилось такое тепло, такое всепоглощающее чувство покоя и права на это счастье, что я едва мог дышать.— Навсегда, засранец, — ответила она, и в ее глазах светилась та самая, первая, дерзкая искорка, которая когда-то зацепила меня и не отпускала до сих пор. И рассмеялась.

Я смотрел на нее. На эту женщину, прошедшую через ад и не сломавшуюся. Ставшую моим якорем, моим светом, матерью моих детей. На шум, доносящийся из игровой. На наш дом, наполненный жизнью.

Это не был конец истории. Это было ее настоящее. Шумное, яркое, иногда сумасшедшее, но абсолютно наше. И глядя вперед, в будущее, которое обещало новые испытания, я не чувствовал страха. Я чувствовал только эту твердую, непоколебимую уверенность.

Мы построили это. Выстрадали. Завоевали. И будем защищать. Все вместе.

И пусть весь мир знает: семья Де Лука — это не просто имя. Это крепость. И ее фундамент — любовь. Дикая, непокорная, иногда грубая, но вечная. Как та самая роза, что расцвела среди камней и теперь давала жизнь целому саду.

Я обнял свою жену, притянул ее к себе, и мы просто стояли так, слушая смех наших детей. В этом был весь смысл. Вся награда. Вся жизнь.

Всегда твой.Массимо.