Глава 8

Розалия Италия,Калабрия

Прошло всего три дня после той ночи гонок, смеха в комнате Арабеллы и той жуткой записки, что нашли на лобовом стекле,которую подделала Арабелла. Воздух в особняке всё ещё был густым от напряжения, словно после пожара, когда дым уже не виден, но им пропитано всё. Массимо превратился в призрака особняка — он появлялся бесшумно, его взгляд, тяжёлый и всевидящий, преследовал меня по пятам. Не в упор, нет. Это было хуже. Я чувствовала его на себе, даже когда он был в другом крыле дома.

Но в этом ледяном, настороженном мире появилось солнце. Маленькое, горячее, неугомонное. Арабелла. Она словно намеренно решила растопить лёд, что сковал дом после угроз Волкова. И начала с меня.

Второй день после «той ночи» начался с того, что она ворвалась ко мне в комнату, неся поднос. На нём дымились две чашки какао с зефиром и тарелка с ещё тёплыми круассанами.— Завтрак в постель для моей новой лучшей подруги! — объявила она, устраивая поднос у меня на коленях. — Ты вчера выглядела такой потерянной за ужином. Нельзя грустить, когда у тебя теперь есть я!

И она уселась в ногах кровати, укутанная в плюшевый халат, и начала болтать. Сначала о пустяках — о новой коллекции платьев, о том, как смешно храпит Рафаэль. Потом, осторожно, о более глубоком — о том, как скучала по сестре, о том, как тяжело иногда быть младшей среди таких... интенсивных братьев.— Особенно Массимо, — вздохнула она, обнимая колени. — Он как скала. Защитит от всего на свете, но иногда так хочется, чтобы он просто... улыбнулся. Как обычный человек.

Именно тогда, вечером того же дня, и случился тот самый инцидент. Мы сидели в малой гостиной, у камина. Арабелла нашла старый альбом с фотографиями и показывала мне смешные детские снимки Габриэля и Рафаэля. Настроение было лёгким, беззаботным. Слишком беззаботным для этого дома.

И Арабелла, её глаза блеснули озорством, решила пошутить. Она встала, приняла драматическую позу, приставив ко лбу игрушечный пистолет, оставшийся с каких-то давних домашних постановок, и, имитируя гнусавый, злодейский голос, провозгласила:— Внимание, семья Де Лука! Это Лука Волков! Ваша драгоценная Арабелла теперь моя! Её жизнь — в ваших руках! Если хотите, чтобы с ней ничего не случилось...Она не успела договорить. Дверь в гостиную с такой силой распахнулась, что ударилась об стену. На пороге стоял Массимо. Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны, на лице — следы усталости. Но всё это померкло перед выражением его глаз. В них был чистый, немой, животный ужас. Он услышал только ключевые слова, вырванные из контекста детской игры: «Лука Волков» и «Арабелла теперь моя».

Он не закричал. Он издал какой-то хриплый, нечеловеческий звук и в два шага преодолел расстояние до сестры. Его руки с такой силой впились в её плечи, что она ахнула от боли.— Что ты сказала?! — его голос был тише шёпота, но от него похолодела кровь. — Где ты? Что с тобой? Он здесь?!Он тряс её, его взгляд бешено метался по комнате, выискивая невидимую угрозу. Он был не в ярости. Он был в панике. Настоящей, глубокой, отцовской панике за свою девочку.

Арабелла, совершенно ошеломлённая такой реакцией, расплакалась.— Массимо, отпусти! Мне больно! Это шутка! — всхлипнула она. — Я просто дурачилась! Смотри! — Она ткнула пальцем в валявшийся на диване игрушечный пистолет. — Я притворялась! Никто меня не похищал! Охрана на месте, все живы, я просто... я просто пошутила, как дура! Прости! Прости, пожалуйста!

Он замер. Его пальцы разжались. Он смотрел на её испуганное, заплаканное лицо, потом на игрушку, потом снова на неё. Осознание медленно пробивалось сквозь завесу паники. Его плечи опустились, и по его лицу пробежала тень такой бездонной усталости и облегчения, что мне стало его жаль. Без единого слова он потянул её к себе и прижал к груди, пряча лицо в её волосах. Объятие было крепким, почти болезненным, дрожащим.— Не смей, — прошептал он, и его голос сорвался. — Никогда, слышишь? Никогда так не пугай меня.— Я не хотела, — бормотала Арабелла, обнимая его в ответ. — Я больше не буду. Честно.

Он держал её ещё несколько мгновений, потом отстранился, провёл ладонью по лицу, смахивая невидимые следы эмоций. Его взгляд упал на меня, и в нём на миг промелькнуло что-то сложное — вина за свою несдержанность, вопрос, видела ли я его слабость.— Ладно, — сказал он уже ровным, командным тоном, возвращая себе маску. — Игра окончена. Всем спать. И... — он ткнул пальцем в сторону Арабеллы, — завтра утром я с тобой поговорю.

Он ушёл, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и сдавленными всхлипываниями Арабеллы.— Боже, — выдохнула она, утирая слёзы. — Я никогда не видела его таким... Я думала, он меня прибьёт.— Он не бил, — тихо сказала я. — Он испугался. За тебя.— Да, — кивнула она, и в её глазах появилось новое, более взрослое понимание. — Он всегда так... любит. Через страх. Через контроль. Это... тяжело.

Этот случай, вместо того чтобы отдалить, сблизил нас ещё больше. На следующий день Арабелла, полная раскаяния, устроила нам «день счастья». Она притащила в мой номер коробку с красками, холстами и объявила, что мы будем рисовать. У неё получались смешные, корявые цветы, а у меня — абстрактные, тёмные узоры, в которых невольно выплёскивалось всё внутреннее напряжение. Мы не говорили об этом. Мы просто сидели на полу, в лужах разлитой акриловой краски, и смеялись над результатами.

Потом были прогулки в саду, где она показывала мне свои любимые уголки — старую беседку, увитую глицинией, спрятанную за кипарисами, и тайный пруд с золотыми рыбками. Мы кормили их хлебом, и Арабелла дала им имена.— Эта толстая — Габриэль, — указывала она. — А эта шустрая, вечно куда-то спешащая — Рафаэль. А вон та, которая сидит в тени и просто смотрит на всех сверху вниз — это Массимо.Я рассмеялась. Это было удивительно точное попадание.

Она учила меня готовить пасту альфредо под присмотром синьоры Марии, и мы устроили соревнование, чья порция будет вкуснее. Победила Мария, конечно, но мы с Арабеллой съели обе, сидя на кухонном столе и болтая ногами. Вечерами мы могли завалиться на диван в её комнате, надеть маски для лица, и она включала какой-нибудь глупый молодёжный сериал, а мы комментировали каждую сцену.

Это было тепло. Простое, человеческое тепло, которого мне так не хватало всю жизнь. В её обществе я могла на время забыть, кто я, зачем я здесь, что сделала и что мне ещё предстоит сделать. Я могла быть просто Розой. Подругой. Почти что сестрой.

Но даже в эти самые светлые моменты я не могла полностью расслабиться. Потому что я чувствовала его. Его взгляд. Он никогда не вмешивался, не появлялся внезапно. Но иногда, поднимая глаза от рисунка или отворачиваясь от экрана, я ловила движение в окне второго этажа. Или видела его тень в дверном проёме, когда мы проходили мимо его кабинета. Он наблюдал. Не как тюремщик. Скорее, как коллекционер, который наконец приобрёл желанный, хрупкий экспонат и теперь не может оторвать от него глаз, боясь, что он исчезнет или разобьётся. Его внимание было тихим, но всепоглощающим. И оно напоминало мне, что этот островок тепла и нормальности — временный. Что я нахожусь внутри его мира, по его правилам. И что рано или поздно этим правилам придётся следовать. Но пока... пока я грела руки у этого маленького, яркого костра, который разожгла Арабелла. И старалась не думать о том, что ветер вокруг всё усиливается.