Пролог

РозалияФранция,Париж

Воздух ночи был прохладным, но для меня он казался обжигающим.Я возвращалась домой после балета, и каждая клеточка моего тела кричала о боли. Пальцы на ногах ныли после долгих часов в пуантах, стопы жгло так, будто я ходила по углям. В груди неприятно колотилось сердце — слишком быстро, слишком громко, будто оно хотело предупредить: что-то не так.

Улица, ведущая домой, была пустынной в этот поздний час. Лишь редкие фонари — их жёлтый, больной свет резал темноту ровными, одинокими кругами, но казалось, что он не спасает, а наоборот, подчеркивает пустоту вокруг, делает ее более зловещей. Тени от редких деревьев качались в такт порывам ветра, принимая причудливые, угрожающие формы — будто скелеты, тянущие ко мне свои длинные руки. Мои шаги отдавались глухим эхом в ночной тишине, и это эхо раздражало, пугало — словно рядом кто-то невидимый шел след в след, повторяя каждый мой шаг, каждое движение.

Я пыталась дышать глубже, успокоиться. «Всего пять минут до дома. Всего пять минут».

Но руки уже дрожали, и я сжимала ремешок балетной сумки так крепко, что костяшки побелели, а кожа натянулась до боли. Внутри сумки лежали пуанты — те самые, в которых я всего час назад парила на сцене, изображая невесомость. Теперь они казались символом другой жизни. Чистой. Невинной. Утраченной.

Свернув в узкий переулок — короткий путь, который я всегда использовала, — я сразу почувствовала: ошибка. Роковая, непоправимая ошибка.

Здесь было темнее. Фонари здесь не горели вовсе, а свет с главной улицы сюда почти не проникал, поглощенный высокими стенами старых домов. Воздух пах по-другому — не просто осенней сыростью и опавшей листвой, а чем-то еще. Чем-то резким, неприятным, чужим. Застоявшейся водой. Гнилью. И... табаком. Свежим.

Я ускорила шаг, почти побежала. Каблуки туфель отчаянно стучали по асфальту, нарушая тишину, выдавая мой страх. Асфальт под ногами был неровным, скользким от недавнего дождя. Мне безумно хотелось развернуться, выскочить обратно на освещённую улицу, но инстинкт шептал: «Беги вперед. Дом ближе вперед». И этот инстинкт оказался предателем.

Тени впереди зашевелились. Не просто сдвинулись от ветра — а именно зашевелились, отделились от стены, приняли человеческие формы.

Их было трое.

Они вышли из темноты медленно, не спеша, будто знали, что времени у них много. А у меня — нет.

— Ну-ка, посмотрите-ка, — хриплый, простуженный голос разнёсся в тишине, звуча громче выстрела. — Кого ночь к нам принесла. Маленькая балерина... принцесса на пуантах возвращается с бала...

Смех. Резкий, каркающий, с явной примесью дешевого хмеля. От них несло — алкогольным перегаром, табаком, немытым телом и чем-то еще... агрессией. Грязью улицы, впитавшейся в кожу.Они встали в линию, перегородив узкий переулок полностью. Дороги назад уже не было — позади только темнота и глухая стена.

Я инстинктивно отступила, прижала сумку к груди, как щит. «Не щит, — пронеслось в голове. — Игрушка».— Не подходите, — попыталась сказать твёрдо, как учила мать: «Никогда не показывай им, что боишься». Но голос предательски дрогнул, сломался на середине, став тонким, детским писком.

— О, боится... — протянул второй, более молодой, с выбритыми висками и жадными глазами. Он сделал шаг вперед, и фонарь с далекой улицы выхватил его ухмылку — кривую, беззубую в одном углу. — Такие глаза... Фиалки, что ли? Красивые. Боязливые. Такие интереснее...

Он наклонился ближе, и я почувствовала его горячее, спёртое дыхание. Запах был отвратительным — смесь пива, чеснока и чего-то больного, гниющего. От него мутило, сводило желудок.

Моё сердце рвалось из груди, стуча в висках, в горле, везде. Я сделала ещё шаг назад, ища взглядом хоть какую-то лазейку, щель, куда можно проскользнуть. Но пятый каблук зацепился за разбитую плитку, за глубокую трещину в асфальте. Я потеряла равновесие, едва не упала, судорожно взмахнув руками.— Оставьте меня! — крикнула я уже громче, отчаяннее, но голос, казалось, поглотила сама тьма, он не долетел даже до стен переулка, не говоря уже о спасительной улице.

Они переглянулись. Молча. Без слов. И в этой немой договорённости было что-то самое ужасное.

И ухмыльнулись. Одновременно. Как стая.

Первый рывок был ошеломляющим. Не с той стороны, откуда я ждала. Грубая, мозолистая рука с грязными ногтями впилась в мое запястье, сжимая так, что кости затрещали. Я вскрикнула от неожиданности и боли.Инстинкт самосохранения, дремавший где-то глубоко, проснулся. Я дёрнулась, ударила сумкой — тяжелой, с твердыми туфлями внутри — по голове того, что был слева. Услышала сдавленное ругательство. Резко, как учили на тех нескольких занятиях по самообороне, что посещала Лукреция и тащила меня с собой, ударила каблуком по голени, нацеливаясь в подъем.

Но это был не спортзал. И они не были тренером в защитной экипировке.

Это была уличная драка. Грязная, подлая, без правил.

Мой удар лишь разозлил их. Молодой с выбритыми висками свирепо выругался, схватил меня за волосы и резко дернул на себя. Мир поплыл, завертелся. А потом — удар. Короткий, жесткий, безжалостный. Кулак в лицо.

Звук был странным — глухим, хлюпающим. Мир взорвался белой, ослепительной болью. Она хлынула из носа, разлилась по лицу, залила глаза. Я не закричала — не смогла. Воздух вылетел из легких одним хриплым выдохом. Глаза instantly наполнились горячими, солеными слезами, смешавшимися с чем-то теплым и железистым на губах. Вкус крови. Медный, противный, пугающе настоящий.

«Нет, — пронеслось в голове. — Только не это».

Но «это» уже начиналось. И остановить его было не в моей власти.

Я пыталась бороться. Бессмысленно, отчаянно. Царапалась, кусалась, вырывалась. Но их было трое. Их руки — сильные, привычные к грубой работе — легко справлялись с моим балетным, тренированным, но хрупким телом. Они не просто держали — они ломали. Физически и... все остальное.

Один прижимал мои руки к холодному, мокрому асфальту, его вес душил. Другой рвал тонкую ткань моего платья — того самого, красивого, голубого, в котором я танцевала лебедя. Звук рвущейся ткани прозвучал громче, чем любой их смех. Третий... просто смотрел. И ухмылялся. И ждал своей очереди.

Их голоса, их дыхание, их смех — все смешалось в какофонию ужаса. Чужие рты, чужие руки, чужие тела. Боль. Унижение. Страх, переходящий в ледяное, парализующее оцепенение. Я перестала кричать. Перестала бороться. Просто смотрела в черное, беззвездное небо над переулком, чувствуя, как что-то внутри — что-то важное, нежное, светлое — ломается с тихим, хрустальным звуком. Навсегда.

Мир сузился до тактильных ощущений: холод асфальта под щекой, грубость чужих пальцев, острая, рвущая боль там, где ее не должно было быть никогда, едкий запах чужого пота и спермы. И всепоглощающий стыд. Жгучий, всесжигающий.

Когда они закончили, просто перестали быть на мне, было ощущение, будто прошла вечность. Или наоборот — одно мгновение. Время потеряло смысл.

Я не могла подняться. Не хотела. Асфальт был холодным, жёстким, но он стал моим убежищем. Если я не встану, может, это окажется сном? Я лежала на боку, свернувшись калачиком, прижимая порванные лоскутья платья к груди, и слышала, как их шаги удаляются. Не спеша. Спокойно. Обмениваясь какими-то неразборчивыми фразами, коротким смешком.

Их смех еще звенел у меня в ушах, в самой глубине черепа, когда они уже скрылись в темноте, оставив меня одну. С разбитым лицом. С разбитой жизнью.

Я попыталась пошевелиться — послала мозгу команду: «Встань. Уходи отсюда». Но тело не слушалось. Оно было чужим, разбитым инструментом. Ноги дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, не держали. Я лишь смогла перевернуться и поползти. Куда? Не знала. Просто вперед. Прочь от этого места. Ногти, всегда ухоженные, коротко подстриженные для пуантов, ломались и царапали грязный асфальт, оставляя за собой невидимые в темноте дорожки из грязи, крови и отчаяния.

«Встань, — приказывала я себе. — Должна встать». Но тело предавало. Душа предала. Все предало.

И тогда, сквозь гул в ушах, сквозь белый шум паники, я услышала:— Розалия! РОЗАЛИЯ!

Голос. Такой знакомый. Пронзительный. На грани истерики. Полный такого ужаса, что мой собственный показался бы мелким.

Я с огромным трудом подняла голову. Мир плыл, двоился. Сквозь пелену слез и крови я увидела — Лукреция. Она летела ко мне, спотыкаясь на неровной мостовой, ее лицо было искажено гримасой ужаса. В руках она сжимала большой клетчатый плед — тот самый, что обычно лежал у нас на диване.

— Роза... Боже мой... Боже... — Она рухнула на колени рядом, ее руки затряслись. Пледом она укрыла меня, пытаясь закрыть, спрятать, отгородить от мира то, что осталось. Ее пальцы, холодные и дрожащие, обхватили мои плечи. — Всё хорошо... ты жива... всё хорошо... — шептала она, но в её голосе не было ни капли уверенности, только паника и слезы. Она сама в это не верила.

За ее спиной появилась еще одна фигура — высокая, широкая в плечах. Лукас. Он шел медленнее, но каждый его шаг отдавался в тишине как удар молота. Его лицо, обычно такое спокойное, дружелюбное, было каменной маской. Но глаза... Глаза горели. Не просто гневом. Холодной, бездонной, смертоносной яростью. Он молча нагнулся, и его сильные, привыкшие к труду руки подхватили меня с асфальта. Он сделал это легко, бережно, словно я была невесомой, хрупкой, как разбитая фарфоровая кукла. И понес. К дому. Не сказав ни слова. Но в его молчании было обещание. Страшное и четкое.

Дома все стало размытым, нереальным. Как будто я смотрела плохой сон от третьего лица. Лукреция вела меня в ванную. Вода была горячей, почти обжигающей, но я не чувствовала ее тепла. Она мыла меня, и ее руки дрожали, а по лицу текли слезы, смешиваясь с водой в ванне. Она говорила что-то успокаивающее, но слова доходили до меня как сквозь толстый слой ваты.

Потом я сидела на своей кровати, укутанная в огромное, мягкое одеяло до самого подбородка. Лукреция подала мне кружку с чаем — ромашковым, с медом. «Пей, согрейся». Я взяла кружку. Фарфор был горячим, почти болезненным для пальцев. Но внутри... внутри я не чувствовала ничего. Ни тепла от чая, ни мягкости одеяла, ни безопасности этих стен.

Я держала кружку и смотрела в одну точку на обоях — на мелкий цветочек, который я всегда считала уродливым. И думала. Всего одну мысль, которая вытеснила все остальные, вбилась в сознание как гвоздь:

Все кончено.Моя жизнь, та жизнь, где была Розалия — юная, мечтательная, верящая в красоту и грацию, — сломалась. Раскололась на «до» и «после» в этом вонючем, темном переулке.Я никогда больше не смогу быть прежней. Никогда не смогу просто идти по улице, не оглядываясь. Никогда не смогу закрыть глаза, не увидев их ухмылок. Никогда не почувствую свое тело своим, целым, неприкосновенным.

В тот момент, сидя на кровати с недопитым чаем, я почувствовала, как что-то внутри застывает. Острая, режущая боль, паника, стыд — все это медленно, неотвратимо покрывалось инеем. Замораживалось. Превращалось в твердый, холодный, безжизненный лед где-то в глубине груди, на месте, где раньше билось сердце.

И с этим льдом внутри, глядя на заплаканное лицо сестры в дверном проеме, я поняла окончательно и бесповоротно: