Глава 19. Эпитафия для утопии.

Руки девочки медленно и старательно выводили на листе школьной тетради в клетку контуры мелькающего за окном автобуса пейзажа – рыжеватых от осени холмов, одиноких елей и убегающей назад ленты асфальта. Она устроилась на самом последнем сиденье, в тихом углу, отгороженном от общего веселья спинками кресел и постоянным гулом двигателя. Впереди, у водителя, ее одноклассники галдели, перебивая друг друга, распевая песни и делясь припасами из домашних сумок. Девочка не поднимала на них взгляда, полностью погрузившись в свой рисунок и в бесконечную карусель видов за стеклом, и они, в свою очередь, делали вид, что не замечают ее уединения. В ином классе такая тишина и отстраненность наверняка стали бы поводом для насмешек или даже открытой неприязни, но здесь сложилось иначе – все знали, что ее родители занимают видное положение, а отец возглавляет местное отделение полиции, и это удерживало даже самых резких и разговорчивых на почтительном расстоянии, вынуждая просто оставлять ее в покое.

Мидзуки опустила тетрадь на колени, уронив карандаш, который тихо покатился по проходу. Подперев ладонью подбородок, она уставилась в запотевшее от дыхания пассажиров окно, где осенний пейзаж теперь казался просто размытым водянистым пятном. Мысли, как всегда, вертелись вокруг дома. Родители сходились в одном – ее жизнь должна быть безупречным экспонатом, но во всем остальном их мнения расходились: мать настаивала на плотной учёбе, отец видел смысл в спортивных достижениях, а их редкие совместные реплики сводились к обсуждению того, насколько правильной и красивой должна выглядеть эта кукла рядом с ними на публике. Она вздохнула, чувствуя знакомую тяжесть на плечах, и прикрыла глаза, отгораживаясь от шума хоть на минуту. Школьная поездка в картинную галерею, обещавшая тишину залов и целый день вне дома, была для нее не просто экскурсией, а долгожданным глотком воздуха.

Через час автобус мягко затормозил у массивного здания из темного камня и стекла. Широкие ступени галереи, отполированные миллионами шагов, вели к тяжелым дверям из матового стекла. Класс, все еще возбужденный дорогой, высыпался наружу. Внутри их встретила особая тишина, которая немедленно поглотила остатки школьного гама.

Экскурсовод, женщина с тонким голосом и внимательными глазами, повела их по просторному мраморному вестибюлю, где их шаги слышались эхом. Она говорила негромко, объясняя историю здания и правила, а Мидзуки смотрела вверх, на высокие потолки, с которых струился рассеянный дневной свет, льющийся сквозь стекло. Они медленно двинулись по первому залу, где на стенах, окрашенных в глубокие, нейтральные тона, висели полотна в строгих рамах. Экскурсовод остановилась перед картиной, изображавшей морской пейзаж, и начала рассказывать о технике мастера, о движении волн и игре света.

Мидзуки слушала вполуха, больше поглощенная самим пространством. Она наблюдала, как лучи света падали на паркет, выхватывая скульптуру в нише или деталь резной рамы. Ее одноклассники первое время шептались и переминались с ноги на ногу, но постепенно и их захватила торжественная атмосфера места и голоса стихли. Они переходили из зала в зал – от классических портретов с их застывшими, значительными взглядами к более современным работам, где формы и цвета становились смелее. Экскурсовод указывала на детали, на скрытые смыслы, на исторический контекст, и хотя слова доносились до Мидзуки будто сквозь легкую пелену, она ощущала странное спокойствие. Здесь, среди этих безмолвных свидетелей другого времени и других мыслей, давящий груз ожиданий, который она всегда носила с собой, казался на мгновение легче, как будто его можно было оставить здесь, в прохладной тишине между мраморными колоннами.

Отстав от группы на несколько шагов, Мидзуки остановилась перед большой картиной, изображавшей залитый солнцем сад. Мысленно она представила себе, каково это – держать палитру, самому смешивать оттенки и переносить на холст не то, что должно быть, а то, что рождается внутри. Возможно, посвятить себя этому миру красок и линий, где ценятся не правильные ответы, а искреннее чувство. Но эта мысль не вызвала в душе привычной горечи, лишь мягко отплыла куда-то в сторону. Мидзуки уже давно поняла, что ее собственные желания вряд ли будут иметь решающий вес – они были чем-то вроде личного черновика, который никогда не станет официальным документом. Девочка не чувствовала сильной обиды – к этой мысли она привыкла так же, как к расписанию своих дополнительных занятий.

Перенося взгляд на выход из зала, она заметила в соседнем, более просторном помещении одинокую фигуру. Парень, судя по всему, ненамного старше ее, стоял неподвижно перед небольшим, но заметно выделяющимся полотном – той самой работой, которую она узнала по этой знаменитой улыбке. Он не пытался сфотографировать ее на телефон и не оглядывался по сторонам, а просто смотрел, полностью погруженный в созерцание.

Его поглощенность заинтриговала Мидзуки. Что он мог видеть в этой, казалось бы, известной до мелочей «Мона Лизе»? Что удерживало его взгляд так долго? Она сама медленно перевела глаза на полотно, пытаясь увидеть его заново. Незнакомая женщина с неуловимым выражением лица смотрела с холста прямо на нее. Мидзуки задумалась, в чем секрет этой полуулыбки: в мастерстве художника, уловившего мимолетное движение души, или в том, что каждый зритель сам ищет и находит в ней что-то свое, отражающее его собственные мысли и вопросы. Возможно, парень видел там что-то, чего не видела она, какое-то личное откровение, скрытое в слоях лака и времени. Она наблюдала за ним еще мгновение, ощущая странную связь с этим незнакомцем, который, как и она, нашел в безмолвном зале что-то важное лишь для себя.

Осознание того, что голос экскурсовода и гул шагов её одноклассников почти растворились в тишине соседнего зала, заставило Мидзуки вздрогнуть. Она слишком увлеклась, и теперь между ней и группой лежало несколько просторных комнат. Чувство легкой вины, знакомое по каждому опозданию домой или невыполненному поручению, заставило мгновенно собраться. Девочка резко развернулась, не глядя больше на загадочное полотно, и зашагала в сторону уходящего эха голосов.

Именно в этот момент, когда она уже почти миновала высокий арочный проем, ведущий в следующий зал, парень у «Моны Лизы» оторвался от созерцания. Он медленно повернулся, словно возвращаясь из далекого путешествия, и его взгляд, еще не до конца расфокусированный, скользнул по пространству. Он смотрел прямо в её сторону, но девочка была уже лишь мелькнувшей тенью на периферии. Она исчезла в проеме, так и оставшись для него невидимой, частью общего фона галереи, а он для неё – мимолетным впечатлением, странным, но уже уходящим на задний план воспоминанием.

***

Мидзуки лежала на спине на постели, уставившись в белую поверхность потолка своего номера. В слабом свете уличных фонарей, просачивающемся сквозь полупрозрачные шторы, на штукатурке проступала сеть тонких, едва заметных, но уже родных трещин. Мысли неспешно текли, перебирая обрывки воспоминаний: школьные коридоры, пыль от мела и строгие голоса учителей, сменявшиеся затем яркими, но всегда четко распланированными кадрами из поездок – музеи, которые нужно было посетить за два часа, достопримечательности, которые полагалось осмотреть, фотографии, которые необходимо было сделать. Она думала о тех несостоявшихся маршрутах, о двориках и улочках, мимо которых они проезжали, не останавливаясь, о случайных кафе и лицах, на которые не хватило времени, потому что пространство и время всегда были заранее распределены, размечены и утверждены родителями.

Она вздохнула, прикрыв глаза согнутым локтем, и позволила темноте под веками поглотить знакомые очертания комнаты. В памяти всплыл образ двухдневной давности: прохладный воздух ночного пляжа и спокойное присутствие Чишии рядом. Тогда не нужно было никуда спешить, не нужно было отчитываться за сказанные слова или за длину возникшей паузы. Этот вечер казался таким драгоценным. Сегодня же на нее опустилась пронизывающая меланхолия.

Чишия всегда присутствовал где-то рядом, на периферии ее рабочего мира, с самого первого дня в этой больнице. Их знакомство не было ярким событием, оно просто постепенно превратилось в привычный, ежедневный ритм пересечения в коридорах, у стойки медсестер, в операционной или за чашкой кофе в пустой комнате для персонала. Он был человеком, который никогда не желал ей зла, всегда был корректен и профессионален, но при этом всегда сохранял между ними незаметную и непреодолимую дистанцию, никогда не позволяя взгляду или слову заглянуть глубже строго очерченных служебных границ.

И теперь, анализируя прошедшие годы, она поняла, что по-настоящему дорожила этим временем, несмотря на все разочарования, усталость и гнетущую атмосферу коррумпированной системы, в которую была погружена их больница. Она дорожила именно им – этим молчаливым присутствием, которое само того не ведая и не желая, стало для нее единственной опорой в том мире. Мысль о том, что все это уже в прошлом, вызвала острое желание открыть глаза прямо сейчас, поднять голову от стола, заваленного отчетами, и обнаружить, что последние события всего лишь дурной сон, а она снова нечаянно уснула на очередном ночном дежурстве.

Мидзуки представила это с мельчайшими деталями: за окном уже не ночная тьма, а ранний рассвет, окрашивающий палаты и коридоры в серо-голубые тона. На диване в её кабинете сидит Чишия, слегка склонившись над стопкой медицинских карт, его лицо сосредоточено и спокойно в свете настольной лампы. Она бы тогда молча встала, размяла затекшую шею и, не говоря ни слова, приготовила бы два кофе. Поставила бы один из них на стол рядом с ним, и он, оторвавшись от бумаг, посмотрел бы на нее своим обычным, немного усталым взглядом и просто, без слов, кивнул в благодарность за кофе.

И тут, в глубине этого воспоминания, возник главный, мучительный вопрос, от которого сжалось сердце: а уволилась бы она снова, зная наверняка, куда приведёт её судьба и что таких совместных рассветов с ним в ее жизни больше никогда не будет?

Настойчивый стук в дверь прозвучал так неожиданно, что Мидзуки вздрогнула, прежде чем успела ответить. Дверь тут же распахнулась, не дожидаясь ее приглашения, и в номер уверенным шагом вошла Куина. Не тратя времени на формальности, подруга прошла через комнату и с легким стоном облегчения развалилась в кресле у самого окна, откинув голову на спинку.

– Соскучилась по мне? – спросила Мидзуки, слегка приподнимаясь на локтях, чтобы лучше видеть подругу.

– Конечно! – без раздумий ответила Куина, вращая во рту новую, еще не знакомую Мидзуки палочку. – Что же мне без тебя делать-то? Кого еще так бесцеремонно будить?

Девушки обменялись понимающими, слегка ироничными усмешками. Мидзуки опустилась обратно на подушку, чувствуя, как привычное присутствие Куины уже начало рассеивать плотную меланхолию, витавшую в комнате.

– Что делаешь? – продолжила Куина, ее взгляд скользнул по потолку, а затем вернулся к подруге.

– Лежу. Думаю.

– О чем? Погоди, не отвечай сразу… – Куина прищурилась, делая вид, что глубоко размышляет. – О каких-нибудь вселенских заговорах? У тебя в голове обычно крутится что-то сложное.

Мидзуки не смогла сдержать легкую улыбку, тронутую этой попыткой.

– Ну, почти угадала. О прошлом. О работе. И об упущенных возможностях, которые уже не вернуть.

– Не самое оптимистичное занятие. Может, пошли со мной потренируешься? Хоть взбодришься, кровь разгонишь. Или, как в прошлый раз, просто поваляемся на земле и будем смотреть в небо. Гораздо полезнее для души, честно.

– Спасибо за предложение, – тихо ответила Мидзуки, – но сегодня, пожалуй, откажусь.

– А зря, – с неподдельным сожалением покачала головой Куина. – Я все думаю, что из тебя вышел бы не просто хороший стрелок, а настоящий боец. В тебе есть эта… собранность, просто ты ее редко выпускаешь наружу.

– Собранность? – повторила Мидзуки, глядя в потолок. – По-моему, ты путаешь её с умением молча терпеть.

– А разве это не одно и то же? – девушка вынула палочку изо рта, жестом указывая ею на подругу. – Терпение – это основа. Ты же не просто лежишь и смотришь в потолок. Ты анализируешь. Всё взвешиваешь. Это и есть внутренний стержень. Просто направь его в другое русло.

– Стрелять по бездушной мишени или валяться на земле после борьбы – это не то же самое, что разбираться в собственной жизни.

– Конечно, не то же самое. Это проще, – Куина откровенно рассмеялась. – И в этом вся суть! Никаких сложных вопросов, только ты и цель. Чётко, ясно, да и результат сразу виден. Иногда такие простые вещи помогают навести порядок и в голове.

Мидзуки задумалась о том, как поразительно устроен её мир. Для Куины всё делилось на простое и сложное, на действие и бездействие. Её философия была таковой: если проблема не решается в голове, её нужно вынести наружу – в движение, в физическое усилие. Её сила была не в грубой силе, хотя она определённо ею обладала. Куина не копалась в прошлом, потому что была целиком обращена в настоящее и ближайшее будущее – туда, где можно что-то изменить одним решительным поступком.

Мидзуки ловила себя на мысли, что в этой прямолинейности была какая-то особая, завидная честность. Подруга не примеряла на себя роли, не пыталась соответствовать чужим ожиданиям. Она была целиком собой – шумной, настойчивой, временами бесцеремонной, но неизменно настоящей. И в этом была её защита от той самой меланхолии, что накрывала Мидзуки. Её мир не рушился от неудач, он просто менял тактику.

Куина не копалась в ранах, не заставляла проговаривать то, для чего ещё не нашлось слов. Она была как свежий ветер, который мог быть резким, но который рассеивал затхлый воздух одиночества. И в этот момент Мидзуки была почти благодарна за этот внезапный визит, за эту грубоватую, но искреннюю заботу, которая не давала окончательно утонуть в собственных размышлениях.

– Слушай... Ответь мне на один вопрос, по возможности честно. Насколько ты связана со смертью Масато?

Мидзуки ощутила, как всё внутри нее резко сжалось, будто тело обдали ледяной водой. Формально эта история казалась закрытой. Люди в их мире умирали каждый день, и военные не были исключением – смерть от сердечного приступа в условиях постоянного стресса никого особенно не удивляла. Они с Куиной обсуждали многое, но этот конкретный вопрос всегда оставался в стороне. Подруга знала, через что пришлось пройти Мидзуки из-за Масато, знала всю глубину его жестокости и изощренного унижения, которое он применял, манипулируя ею. И именно поэтому ее молчание все это время казалось странным – она ни разу не попыталась обсудить эту внезапную, на первый взгляд естественную смерть.

Пауза между вопросом и необходимостью ответа растянулась слишком долго. В эти секунды перед внутренним взором пронеслись образы того последнего утра: предсмертный, хриплый кашель Масато и его источник – самокрутки, которые она собственноручно скручивала из смеси дешевого табака и мелко измельченных, специально высушенных на своем же подоконнике лепестков олеандра. И простого, правильного ответа для Куины в голове не находилось, потому что она и сама не могла определить для себя границы этой правды, не понимала, насколько можно быть честной даже с самой близкой подругой, и откуда взялся этот внезапный, прямой вопрос, который обнажал то, что сама старалась не трогать. Осознание того, что она сознательно лишила жизни другого человека, пусть и самого отвратительного в своей судьбе, все еще было сырым, не до конца переваренным фактом.

– Ни насколько. Он умер от остановки сердца. Это логично, учитывая его образ жизни. Ты же сама знаешь, сколько Масато курил, сколько пил и в каком постоянном напряжении жил.

– Поразительно, – медленно произнесла Куина, не отводя взгляда. – Ты говоришь ровно теми же словами и с точно такой же интонацией, как Чишия. Буква в букву.

– Я лишь повторяю то, что известно всем. В чём странность?

Куина не спеша покачала головой.

– В странности того, что вы оба, такие обычно разные, вдруг стали говорить словно под копирку о вещи, которая должна была вызывать хоть какие-то эмоции. Хоть облегчение, хоть… что угодно. Но не это заученное «логично», – она наклонилась вперед, опершись локтями о колени. – Я не следователь, Мидзуки. Мне не нужны признания. Но мне нужно знать, с кем я имею дело. Ты – моя подруга. И я вижу трещину. Не в истории с Масато, а в тебе.

Мидзуки молчала, глядя куда-то мимо Куины. В её груди бушевало противоречие: дикое желание выговориться, сбросить этот невыносимый груз, и панический страх – не перед наказанием, а перед тем, как изменится взгляд в глазах единственного человека, который, кажется, всё ещё видел в ней просто Мидзуки.

– А если… если та трещина, которую ты видишь, ведёт в такое тёмное место, что лучше бы его никогда не освещать? Даже между нами?

– Я не требую от тебя исповеди здесь и сейчас. Но я даю тебе выбор: продолжать носить эту тьму в себе одной, рискуя однажды не выдержать её тяжести, или позволить кому-то разделить её с тобой. Хотя бы для того, чтобы она не раздавила тебя окончательно. И ты должна решить, достаточно ли ты мне доверяешь для этого.

– Ты права насчёт тьмы, – наконец тихо произнесла Мидзуки. – И насчёт того, что в ней не стоит оставаться в одиночестве, – она сделала паузу, собираясь с мыслями и переводя тему. – Чишия… он ведь, кажется, сделал именно такой выбор. Остаться в ней один.

Девушка подняла глаза на подругу, и в них читалось не только беспокойство, но и попытка перевести разговор на другого человека. Куина наблюдала за ней несколько секунд, и резкие черты её лица смягчились ухмылкой. Она уловила манёвр, но решила пока следовать за ним.

– Чишия – отдельная история. Он мастер по возведению непроницаемых стен. Но что интересно… – она наклонилась вперёд, и её глаза блеснули знакомым озорным огоньком. – Ты говоришь о его одиночестве с такой… личной обеспокоенностью. Почти как о своём собственном. Или даже больше.

Мидзуки почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец.

– Не придумывай. Мы прошли через одно и то же на работе. Просто… человеческое участие.

– «Просто человеческое участие», – передразнила её Куина, улыбка становилась шире. – Которое заставляет тебя повторять его слова, как мантру, и смотреть в потолок с таким видом, будто там начерчен план его душевного спасения. Я же вижу, Мидзуки. Тебя будто подменили, как только речь зашла о нём.

– Ты всё преувеличиваешь.

– Ага, конечно, – Куина игриво щёлкнула языком. – Ладно, раз уж мы о нём заговорили. Я, вообще-то, пришла не просто поболтать. Чишия уже делился с тобой своими соображениями и планами относительно Шляпника и карт?

Мидзуки резко приподнялась, опершись на руки, и всё её внимание мгновенно сфокусировалось на подруге, как будто окружающая комната перестала существовать.

– О чём ты?

Куина медленно выгнула бровь, и на её лице появилось выражение искреннего удивления.

– Вы так… тесно общались, а ты в курсе не оказалась? Странно. Я была уверена, что с тобой он обсудит это в первую очередь, – она пожала плечами, как бы отбрасывая недоразумение. – Ладно, суть вот в чём. Колода практически собрана, не хватает одной карты – десятки червей. На последнем совещании среди исполнителей зашёл спор о том, как вообще можно выиграть в этой игре и где эта последняя карта может в принципе появиться. Мнения, понятное дело, разошлись, но это не главное. Главное – Такэру публично объявил, что намерен продлевать визу и лично участвовать в сегодняшней игре. Чишия, наблюдая за этим, уловил нарастающее напряжение между военными, присутствовавшими на собрании. Он сделал вывод, что Шляпник, скорее всего, не вернётся с этой игры живым. Вернее, что ему просто не дадут вернуться.

Девушка сидела не двигаясь, ощущая, как внутри медленно расползается осознание, вытесняя все остальные мысли. Она видела, к чему ведёт рассказ Куины, ещё до того, как та договорила.

– Мидзуки, ты знала, что Чишия собирается украсть карты…?

***

Она сидела, прислонившись спиной к шершавому стволу старого дерева, чья верхушка уже растворялась в наступающей темноте. В пальцах бездумно перебирала вялый стебель олеандра – бело-розовый цветок был сорван ещё днем, во время бесцельного блуждания по уголкам территории отеля. Лепестки уже начинали темнеть по краям, и их сладковатый, ядовитый аромат смешивался теперь с запахом чего-то жареного, что струился из распахнутой двери столовой. Наверное, это та компания парней, что днём хвасталась удачной охотой на зайцев, теперь пирует на кухне. Живот сжался от спазма голода ведь она не ела с самого утра, но аппетита совсем не было.

Мысли неизменно возвращались к этому разговору, к наивной готовности Куины поверить в баснословные обещания Чиши. Он с такой убедительностью говорил о скором возвращении, о лазейке в правилах этого жестокого мира, что даже скептичная Мидзуки на мгновение позволила себе слабую надежду. Теперь же, в одиночестве, эта надежда казалась лишь насмешкой. Чишия, верный своей природе, вновь всё мастерски подстроил: он ловко привлёк на свою сторону Арису и Усаги, очаровал их харизмой и напустил туман говоря о неминуемой гибели Шляпника в завтрашней игре и о грядущем хаосе на Пляже, куда уже тянут руки военные. В последнем, увы, не приходилось сомневаться. Если Такэру не объявится, военные без колебаний разрушат иерархию, наплевав даже на формальное право Кузурю, как второго номера, получить первый.

Пальцы сами потянулись к запястью, нащупывая браслет. Она носила его только по принуждению, а стоило выйти за границу отеля, тут же снимала и зарывала поглубже в карман. Причины были до смешного приземлёнными, без всякого романтического протеста: браслет натирал кожу, цеплялся за рукав, его постоянный вид на периферии зрения резал глаз, делая его не аксессуаром, а кандалами, напоминанием о ежедневном рабстве.

Почему же, спрашивала она себя, даже поняв с первых слов Куины истину манипуляций Чиши, не прервала подругу, не выставила всю правду напоказ? Мидзуки тяжело вздохнула, запрокинув голову на кору дерева. Может, она и сама, где-то в глубине души, позволила этому обману укорениться? Поверила в сказку о простом спасении, которое он так легко рассказывал? Но тогда почему Чишия, ловко обрисовавший план всем остальным, уклонился от прямого разговора с ней, когда она спросила? Не хотел осуждения? А стала бы Мидзуки его осуждать? Особенно теперь, когда собственные руки были по локоть в крови.

Девушка сжала кулаки. Нет, Куину она не хотела втягивать в эту мутную воду, хотела как-то оградить, вывести за пределы его рискованных планов. На Арису и Усаги, в сущности, было наплевать – пусть сами разбираются. Но подругу... Хотя вряд ли Чишия, зная, какую роль Куина сыграла в её жизни, станет намеренно причинять ей вред. Хотя…

Мысли текли, цепляясь одна за другую, уводя в ещё более тёмные закоулки. Мидзуки всё чаще ловила себя на том, что не понимает, кто она сейчас, и совершенно не помнила, кем была раньше. Жить одной, принимать решения, нести за них ответственность – всё это давалось с мучительным трудом. Её научили другому: вся прежняя жизнь была выстроена так, что выбор всегда делал кто-то другой. Отец, мать, наставники. Она не то чтобы не сопротивлялась – сопротивление было бессмысленным и, что куда важнее, опасным. Проще и безопаснее было в десятый, в сотый раз усвоить урок правильного, послушного поведения, чем пытаться сломать систему. А теперь... Теперь у неё была абсолютная, душащая свобода. И полная неизвестность. Кто она? Как сюда попала? Как отсюда выбраться? И, самый страшный вопрос – а хочет ли она этого? Хочет ли вернуться туда, где от неё ждут прежней, удобной маски?

Девушка подняла руки, вглядываясь в их очертания в сгущающейся тьме. На них была кровь. Очень много крови. Как минимум один человек перестал дышать только потому, что этого захотела именно она. Был ли это шаг в ещё большую пропасть, после которой станет такой же, как все эти потерянные, ожесточённые люди вокруг? Но, поразмыслив, Мидзуки поняла, что её мало что изменило. Жизнь другого человека и раньше не вызывала внутри особого трепета. Да и вообще, волновало её очень малое. Может, эта жестокость была всегда, просто теперь для неё нашлась подходящая, плодородная почва.

Работа. Она была единственным оплотом смысла, самой важной точкой опоры в жизни. Дети в хирургическом отделении, их хрупкие запястья, обхватывающие её палец, белый халат, ставший второй кожей, и счастливые, обессиленные улыбки родителей на выписках – вот ради чего стоило просыпаться. Вот то единственное, что наполняло существование едва осязаемым теплом. Но этот смысл оставался за стеклянными дверьми больницы. Стоило переступить порог и вернуться «домой», как наступала тишина. Зачем она сюда приходила? Можно было остаться на ночное дежурство, найти себе занятие среди белых стен с маленькими детскими рисунками. Потому что это место – не дом. Это просто квартира, четыре стены, в которых она прожила с рождения и в которых осталась совершенно одна пять лет назад. Родители, исчерпав взаимные претензии, развелись, оставили счёт, до сих пор исправно пополняемый, переоформили на неё право собственности и исчезли из её жизни без следа. Ни звонков, ни открыток, ни намёка на воспоминание о её существовании.

Позднее, от случайных знакомых, она узнала, что у отца наконец-то родился сын, наследник, о котором он всегда мечтал. Мать, кажется, снова замужем, но Мидзуки не знала, насколько стабильным было теперь её хрупкое душевное равновесие. Со стороны казалось, что они обрели своё счастье. И, видимо, вспоминали о дочери ровно в тот момент, когда оформляли очередной денежный перевод – попытку откупиться, которую Мидзуки молча принимала, никогда не утруждаясь даже кратким «спасибо». И пусть. В глубине души это не так уж и волновало, эта рана давно затянулась бесчувственным рубцом.

Она снова опустила взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Теперь пальцы мелко, неконтролируемо дрожали. Внутри же была абсолютная пустота. Неужели так и пройдёт вся жизнь? От дежурства к дежурству, от этой пустоты – к временному забвению в работе, и снова назад? Неужели никогда не настанет то самое утро, когда она проснётся и с изумлением поймёт: вот оно. Вот то самое, неуловимое счастье. Но что оно такое? Где оно живёт? В чём его суть? Она знала его лишь по улыбкам на лицах других людей, по картинкам из журналов, по обещаниям, раздаваемым в рекламных роликах. Для неё же счастье оставалось теоретической концепцией, как далёкая звезда, свет которой виден, но чьё тепло никогда не достигнет кожи.

В памяти всплывали вечера, проведённые в этой самой тишине: за книгой, уборкой или разбором сложных историй болезней – работу она часто приносила домой, когда с дежурств уже буквально выпроваживали за дверь. И сейчас, в этой чужой темноте под чужим небом, девушка осознала, насколько же абсолютной была та её прежняя изоляция. От этих воспоминаний сжимало горло, а в груди возникала острая боль. На глазах навернулась предательская влага, одна слеза сорвалась и покатилась по щеке, бесшумно потерявшись где-то в траве у ног. Мидзуки задумчиво смотрела на это место, где исчезла капля её прошлой боли.

Ирония этого мира была беспощадна. Он выворачивал наизнанку, обнажая самую гнилую, жестокую и бесчеловечную суть людей. Но этот же самый мир, парадоксальным образом, заставил её чувствовать. Не просто существовать в эмоциональном вакууме, а полноценно, мучительно чувствовать. Чувствовать душевную боль, острее любой физической. Переживать за другого, как сейчас за Куину. Задумываться о хрупкой, невероятной ценности отдельно взятой жизни. Она ощущала это странное, болезненное притяжение к Чишие, вопреки всей его опасной сущности. Чувствовала, как болит собственное сердце – тот самый орган, который она годами изучала и чинила у других.

Даже работая кардиохирургом, она порой ловила себя на мысли, что у неё самой этого символического «сердца» нет. Детские травмы выстроили прочный эмоциональный барьер: тепло и сострадание она способна была испытывать только к детям, этим маленьким, беззащитным пациентам. Однажды, в минуту предельной честности с собой, Мидзуки призналась: если бы на её операционный стол положили взрослого, вряд ли она взялась бы за скальпель с тем же фанатичным воодушевлением. Это осознание делало её лицемеркой в собственных глазах, и от этого было ещё противнее. И теперь, когда внутри от воспоминаний о той жалкой, одинокой прозябающей жизни становилось так паршиво и пусто, в голове проскочила простая мысль:

«Может, хоть кота завести, если вернусь домой…?»

Внезапно из ночной тьмы, со стороны главного корпуса, донеслись пьяные, переливающиеся смехом голоса. Мидзуки инстинктивно вытерла щёки, смахнув следы влаги, и вся её фигура замерла насторожившись. Через несколько минут из-за кустов на освещённую луной дорожку вывалилась группа людей. Шляпник и с ним две девушки, что было удивительно – он передвигался без своей привычной свиты, как самый обычный игрок. Мужчина что-то прошептал на ухо одной из спутниц, и та залилась таким звонким, беззаботным смехом, что звук показался Мидзуки словно ужасно наигранным. Мужчина отхлебнул из бутылки с тёмным стеклом и лениво обвёл взглядом территорию. И, хотя его взгляд был затуманен алкоголем, он сразу уловил пятно в тени дерева – неподвижную, сжавшуюся фигуру. Он прищурился, мгновение всматриваясь, а затем, видимо, узнав её, снова наклонился к девушкам, что-то быстро проговорив. Те, кивнув, с ещё одним взрывом смеха пошли дальше по дорожке, а Такэру шлёпнул обеих по бедру на прощание. Теперь он остался один посреди пустынной аллеи, прямо глядя в её сторону.

Не торопясь, мужчина сделал ещё один длинный глоток из бутылки и направился к дереву твёрдой, хоть и слегка покачивающейся походкой. Он не стал спрашивать разрешения, не произнёс ни слова. Просто опустился на траву рядом с ней, в точности повторив её позу: прислонился спиной к шершавой коре, запрокинул голову, уставившись в узоры ветвей на фоне тёмного неба.

– Представь, и звёзд нет. Такое гадство.

Мидзуки не отреагировала, продолжая смотреть прямо перед собой в темноту, где растворялись контуры кустов. Она рассудила про себя, что если не будет вливаться в этот странный, пьяный монолог, ему быстро наскучит её общество, и мужчина уйдёт туда, откуда пришёл.

– У меня был свой ночной клуб. И знаешь, как он назывался? – Такэру не повернул головы, его взгляд был прикован к чёрному, бездонному потолку мира, где не мерцало ни одного огонька. Он выдержал паузу, словно в самом деле ожидая её догадок. – «Пляж». Символично, что здесь своё детище я так же назвал. Зачем? Без понятия. Может, тосковал по прошлому. Может, хотел создать что-то знакомое.

Он снова поднёс бутылку к губам. Такэру молчал так долго, что Мидзуки уже начала надеяться, что он просто забылся пьяным сном. Но мужчина заговорил вновь:

– Интересно, что остаётся от человека, если забрать у него все ориентиры? Не те, что на земле, а те, что над головой. Часы, которые всегда показывают одно и то же время. Солнце, что встаёт по расписанию, но не греет. Получается пустота. И в эту пустоту можно залить всё что угодно. Вино, например. Или власть. Или просто очень громкий смех, чтобы заглушить тишину внутри.

Он выдохнул.

– Раньше я думал, что люди – как часы. Заводятся и тикают по заданному пути. Потом мне показалось, они больше похожи на диких зверей в клетках, которые только делают вид, что не видят прутьев. А сейчас… сейчас мне кажется, мы все здесь – гости на странном, бесконечном приёме. Мы надеваем то, что считаем уместным, говорим то, что считаем умным, и едим то, что нам подают. И никто не признается, что понятия не имеет, кто хозяин, и когда это кончится.

– Может, его и нет. Хозяина. Может мы сошли с ума? – девушка опустила подбородок на колени, понимая, что особой угрозы этот диалог в себе не несёт.

Такэру одобрительно усмехнулся.

– О, практичный взгляд. Без лишней романтики.

Он повернулся к ней.

– Ты никогда не замечала, что именно создаёт образ? Не плащ, не сапоги – а то, что на самом верху. То, что ближе всего к небу, которого здесь нет. Шляпа задаёт смысл. Цилиндр заставляет держать спину прямо и смотреть на мир чуть свысока. Панама позволяет расслабить плечи и щуриться на воображаемое солнце. А безумец в колпаке с бубенцами и вовсе может позволить своим мыслям летать, где им вздумается, не опасаясь, что они ударятся о потолок приличий. Мы все здесь примеряем головные уборы, пытаясь найти тот, под которым наша собственная голова перестанет болеть от невыносимой лёгкости бытия. А потом начинаем верить, что шляпа – это и есть мы.

Мидзуки выгнула бровь и посмотрела в его сторону.

– А если ни одна не подходит? Если все они давят на виски, или слетают от ветра, или просто… смешно выглядят?

– Тогда, дорогая моя, ты должна сшить свою.

Мужчина допил бутылку и выкинул в кусты.

– Подумай об этом. Пока ещё есть время выбирать, под какой головной убор спрятать эту свою упрямую, думающую голову. Ночь – самое подходящее время для таких мыслей. Здесь, под этим пустым небом.

Девушка вздохнула и перевела взгляд к небу. Оно действительно было абсолютно пустым. Это казалось неестественным – днём погода была ясной, без единого намёка на облако или непогоду. Куда же тогда подевались все звёзды? Они что, тоже подчинялись каким-то правилам, как и всё остальное здесь?

– Зачем ты пришёл сюда?

– Ты выглядела в этом нуждающейся. Знаю, Мидзуки. Знаю, насколько тебе пришлось тяжело в последнее время. И знаю, что это ты убила Масато.

Он сделал паузу. Мидзуки не пошевелилась, но каждый мускул в теле напрягся до предела.

– Но, пожалуй, промолчу, – продолжил он. – Ты сделала это таким… изысканным способом, что мне даже захотелось узнать, как именно, а не наказывать. В этом есть своеобразная красота. Ты можешь до конца своих дней ненавидеть меня за то, что отдал тебя ему на растерзание. Это твоё право. Но и поблагодарить не забудь, когда-нибудь. Ведь всё, что в тебе сейчас есть – это и есть то, что делает тебя сильнее. Глина закаляется в огне. Даже если сам огонь был адским.

– Ты издеваешься? – разозлилась девушка. – Благодарить за то, что доломал меня до конца?

Такэру усмехнулся.

– Не вижу в тебе надлома. Будь это так, твоя жизнь сейчас сложилась бы совсем по-другому. Ты бы не сидела здесь, размышляя. С большей вероятностью, либо валялась бы пьяной и обкуренной, как многие здесь, где-нибудь в углу, даже не дойдя до своего номера. Либо… нашла бы более радикальный способ прекратить этот внутренний шум. А ты жива.

Мидзуки чувствовала, как волна негодования поднимается из самой души. Она готова была выкричать ему в лицо всё, что думала – о его безумии, о бесчеловечной игре с чужими жизнями, о том, как он превратил их всех в игрушки. Но слова застряли в горле, сдавленные хваткой рациональности. Высказать это – значило сыграть по его правилам, показать свои слабости. Она сделала глубокий, дрожащий вдох и выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Я не пью.

– Вот как, – удивился мужчина. Он пошарил в карманах своего кимоно и извлёк оттуда вторую бутылку, ещё не распечатанную, с тёмным стеклом и простой этикеткой. – Тогда держи. Она вся твоя. Дай же телу и голове наконец-то отдохнуть. Иногда тишину внутри можно найти только на самом дне. Попробуй. Хотя бы ради эксперимента.

Мидзуки вспомнила взгляд отца и те непоколебимые принципы, что годами выстраивались в ней. Но прежде чем слова сорвались с губ, внутри что-то сдвинулось с места, опрокидывая привычный порядок мыслей. Зачем? Какая теперь, в конце концов, разница? Границы между правильным и неправильным, казавшиеся такими четкими, здесь рассыпались в прах. Этот мир сам по себе был воплощённым адом, а все прежние правила оказались не более чем иллюзией, рассчитанной на жизнь, которой больше не существовало.

Она молча протянула руку и приняла бутылку. Девушка не спеша рассматривала жидкость внутри, наблюдая, как под тонким слоем стекла искажается отражение её собственных пальцев. Затем, без лишних колебаний, провернула крышку и поднесла горлышко ко рту. Мидзуки сделала три жадных глотка, словно пыталась не выпить, а утопить в этой жидкости что-то внутри себя. Крепкий алкоголь обжёг горло и желудок, оставив после себя волну тошнотворной горечи и жжения. Лицо исказила гримаса отвращения, тело содрогнулось, пытаясь отвергнуть яд, а в висках появился тяжёлый, нарастающий гул. Земля под ногами на мгновение потеряла устойчивость, поплыв в смутном танце, но постепенно, по мере того как тепло разливалось по жилам, острота ощущений начала притупляться, и мир вокруг словно отодвинулся.

Девушка ощущала, как по телу разливается не столько тепло, сколько странная, отделяющая бесчувственность, сквозь которую, однако, пробивалась волна самоосуждения. Она винила себя за эту слабость – с одной стороны, рациональная часть сознания пыталась оправдать её простым «почему бы и нет», но с другой настойчиво спрашивала: «зачем?». Физическое состояние стремительно ухудшалось: голова раскалывалась, желудок сжимался спазмом, и Мидзуки, стиснув зубы, прижала ладони к вискам, как бы пытаясь удержать разум от расползания.

Такэру наблюдал за ней, и из его груди вырвался низкий, искренний смех, в котором слышалось понимание. Он легко забрал бутылку из её ослабевших пальцев и, не задумываясь, сделал длинный глоток.

– Жизнь – занятная штука, Мидзуки, – произнёс он, глядя куда-то поверх её головы. – Сегодня ты есть, завтра тебя нет. И в конечном счёте никому нет до этого дела. Люди играют в свои игры, собирают карты, с надеждой ждут своего часа, чтобы вернуться домой. А я… я стал их проводником в этом ожидании. Я построил это общество, стал его лидером. Эта утопия дала им то, чего они лишились, попав сюда: кров, еду, чувство временной безопасности. Придя с игры, ты можешь помыться, поесть и отдохнуть в условиях, близких к нормальным. Никаких лишних запретов, никаких ограничений, кроме одного – сдачи карт.

– Нет, это просто закрытие глаз на реальность. Ты хоть понимаешь, что всё это… – она не обвела рукой территорию отеля, а сделала широкий, размашистый жест, включающий в себя весь мир, – …всё это – ненормально? Ты много говоришь красивых слов, но не даёшь ни одного толкового ответа. Ты знаешь, где мы на самом деле находимся? Знаешь, кто стоит за всем этим?

Шляпник задумчиво покрутил бутылку в руках, глядя на отсветы на тёмном стекле, и усмехнулся.

– А какая, в конечном счёте, разница? Ты скучаешь по дому? Зачем? Того дома больше нет. Ты думаешь, сможешь вернуться, просто собрав все карты? Возможно. Но каким человеком ты вернёшься? После всего этого… – он медленно повторил её широкий жест, – …ты думаешь, твои родные будут рады тебе по-настоящему? Той, какой ты открылась здесь?

– Я вернусь собой.

– Ошибаешься, дорогая. Очень ошибаешься, – в его обычно насмешливом голосе прозвучала неожиданная горечь. – Никто отсюда не вернётся прежним. Никто.

Шляпник сделал ещё один глоток, а затем протянул бутылку обратно. Она долго смотрела на тёмное горлышко, будто видя в нём бездну своего «я», но в конце концов поднесла к губам и снова выпила. На этот раз глоток был меньше, но горечь и жжение вызвали ту же гримасу отвращения. Однако почти сразу за этим, сквозь физический дискомфорт, к ней пришло другое ощущение – в голове, наконец, воцарилась тишина. Навязчивые мысли, вихрь сомнений и боли, стихли, уступив место спокойствию. Она посмотрела на бутылку с новым удивлением, слегка приподняв брови. Это не выход. Но это было именно то, чего ей так не хватало в данный момент – простое забвение.

– Какой в этом смысл? Собирать карты, играть в эти игры… Если на выходе нас ждёт лишь другой, изломанный человек, которого не примут там, за пределами, то вся эта борьба – просто самообман. Длинный, изощрённый способ самоубийства.

– Смысл? Ты ищешь смысл там, где его никогда и не закладывали. Представь, что ты – персонаж в книге, который внезапно осознал, что он – всего лишь чернила на бумаге. Он может возмущаться, плакать, пытаться вырваться за поля. А может… начать проживать свою историю как единственную, данную ей, реальность. Со всем её абсурдом, болью и редкими моментами чего-то, что можно условно назвать радостью. Смысл не в финальной главе. Смысл – в самом чтении.

– Ты сравниваешь жизнь, настоящую жизнь, с книгой? Это удобно, ведь так можно оправдать любое безумие, любую жестокость – «такой сюжет», «такой мой персонаж».

– А что такое «настоящая жизнь», Мидзуки? Та, что была у тебя там? Была ли она более реальной, чем эта? Здесь боль острее. Страх – вкуснее. Даже вот это отвратительное виски, – он кивнул на бутылку, – оно ощутимее, чем все те годы существования. Здесь ты хотя бы знаешь, что ты чувствуешь. Даже если это ненависть. Даже если это отчаяние. Это – настоящее.

Он усмехнулся.

– Ты спрашиваешь, кто стоит за всем этим. А если ответ тебе не понравится? Что, если за этим никто не стоит? Никакого Великого Создателя, никакого злого гения. Просто… беспричинная дыра в реальности, куда проваливаются такие же одинокие души, как наша. И все эти игры, Пляж, карты – просто спонтанно возникшие правила, которые мы сами, коллективно, создали, чтобы не сойти с ума от осознания этой пустоты.

Мидзуки прикрыла глаза из-за того, что мир стал плыть.

– Это… ещё безнадёжнее. Значит выхода нет.

– Наоборот, это высшая степень свободы. Есть только ты и твой выбор в каждый конкретный миг. Ты убила Масато. В той реальности за это была бы тюрьма, осуждение, муки совести. Здесь… здесь это просто факт. Ты можешь считать меня или себя монстром. Или понять, что в мире без правил само понятие «монстр» теряет смысл, и остаётся лишь существо, борющееся за существование.

Мужчина наклонился к ней.

– Этот мир – это зеркало. Очень жестокое, кривое зеркало. И оно показывает не то, какими нас хотели видеть другие. Оно показывает суть.

Мидзуки не ответила. Она снова подняла бутылку и сделала маленький глоток. Может быть, Такэру и был безумен. Но в его безумии, как это ни парадоксально, было больше нормальности, чем во всей её прежней, «нормальной» жизни.

– А у тебя в глазах… знакомый блеск. Блеск того, кто уже переступил и смотрит по ту сторону. Добро пожаловать в клуб, – Шляпник смотрел прямо ей в глаза. – Жаль конечно, что мы так и не смогли поладить. Надеюсь, ты найдешь ответы на свои вопросы.

Мужчина поднялся с земли с удивительной для его состояния лёгкостью и, напевая под нос какую-то бессвязную, но будто печальную мелодию, медленно зашагал в сторону отеля, растворившись в полосах света и тени. Мидзуки осталась сидеть, уставившись пустым, несфокусированным взглядом в землю у своих ног.

Этот разговор оставил после себя странный осадок. Он был неожиданным, лишённым привычной для Такэру театральности. Шляпник в эти минуты выглядел не просто задумчивым – в нём словно сквозила глубокая печаль, что резко контрастировало с образом беззаботного гуляки, которого она видела всего полчаса назад. И что было самым необычным – в его голосе, несмотря на выпитое, не чувствовалось ни хрипоты, ни смазанности. Словно даже алкоголь больше не мог затронуть того, что скрывалось внутри. В тот момент, под старым деревом, Такэру выглядел так, словно окончательно и бесповоротно опустил руки.

Возникла мысль о том, что пора бы уже отдыхать. Постепенно возвращались игроки с ближайших арен, их шаги и приглушённые голоса иногда доносились с главной аллеи, но на тихих дорожках, ведущих к жилым корпусам, уже никого не было. Мидзуки поднялась и зашагала к своему крылу неуверенной, слегка шатающейся походкой. Она чувствовала себя выпотрошенной и невыносимо уставшей. Уставшей не от игр или конкретных людей, а от всего сразу: от бессмысленности собственного существования, от тотальной пустоты, которую не мог заполнить ни труд, ни одиночество, от всей этой абсурдной реальности в целом.

Несколько раз на поворотах узких коридоров она неуклюже задевала плечом выступы стен. Уже почти у своей двери, на последнем повороте, ей пришлось остановиться и опереться ладонью о стену, чтобы перевести дыхание. Она стояла так, согнувшись, и решила, что это был первый и последний раз. Алкоголь, особенно на абсолютно пустой желудок, – сомнительное открытие. Девушка не испытывала к нему ни прежнего отвращения, ни нового влечения. Он просто притупил остроту восприятия, набросив на мир фильтр, под которым всё то же отчаяние никуда не делось, а лишь обрело размытые очертания.

Мидзуки медленно прошла ещё несколько шагов, продолжая опираться ладонью о стены. До её собственной комнаты оставалось всего несколько метров, но вдруг взгляд, скользящий по ряду одинаковых дверей, неожиданно зацепился за одну из них. Когда-то, тоже посреди ночи, после особенно тяжёлых событий, она искала здесь некое подобие утешения и спокойствия. Сейчас эта мысль вызвала лишь горькую усмешку. С какой, собственно, стати? Чишия явно ценил уединение и вряд ли был в восторге от её бесцеремонных вторжений, когда она без предупреждения являлась и нарушала его покой. Девушка криво улыбнулась своим собственным, пьяным и, как ей казалось, очень глупым размышлениям. Будь он действительно недоволен, он хотя бы раз уже давно дал бы это понять или просто выставил её за дверь. И эта мысль подтолкнула навстречу – она потянулась к ручке и открыла дверь.

Внутри царила абсолютная темнота и полная тишина. Ни один источник света не был включён, лишь слабая, тусклая полоса от какого-то уличного фонаря под окном проникала внутрь. Она вошла, осторожно ступая по короткому коридорчику, стараясь не задеть плечом стены и не наткнуться на возможные полки или предметы в темноте. В её сознании, затуманенном усталостью и алкоголем, почему-то даже не возник вариант, что Чишии может просто не быть в комнате. Впрочем, Мидзуки тут же мысленно добавила про себя, что если это окажется так, то она просто так же тихо развернётся и уйдёт.

Но мужчина был здесь. Он лежал на кровати, повернувшись к ней спиной, и по спокойному, глубокому дыханию было понятно, что он уже давно спит. Тонкая полоска бледного света из окна падала наискосок, высвечивая лишь контур его плеча и часть спины, оставляя всё остальное погружённым в тень.

Девушка осталась стоять, опершись плечом о угол стены, и просто смотрела на его спящую фигуру. В голове медленно крутились одни и те же неразрешимые вопросы. Чего он на самом деле хочет добиться во всём этом? Чего хочет она сама? Что вообще происходит между ними, за пределами взаимовыгодных сделок? Как отреагировал бы Чишия, если бы она однажды просто собрала свои вещи и исчезла, позволив этому сумасшедшему дому сходить с ума без неё? Испытывает ли он хоть каплю сожаления по поводу Арису? Мужчина не шевелился, погружённый в, казалось бы, очень глубокий сон, который не нарушили ни скрип двери, ни её неуверенные шаги. А возможно, он всё слышал и понял, но предпочёл делать вид, что спит, чтобы его лишний раз не беспокоили.

Логичным и правильным решением было бы сейчас же развернуться и уйти, не тревожа отдыхающего человека. Но в Мидзуки возникло острое желание прикоснуться к нему, просто побыть рядом. Его присутствие, даже абсолютно безучастное, действовало на неё успокаивающе, отодвигая тяжёлые мысли куда-то на второй план. Возможно, ей на самом деле не хватало именно этого – тех самых ночных, молчаливых дежурств, когда они просто существовали рядом, не требуя друг от друга ровным счётом ничего. Может, она ищет его компании просто по привычке?

Девушка медленно подошла ближе к кровати и опустилась на самый её край, ощущая под собой прохладу простыни.

«Если будет недоволен, то не страшно. Просто запомню, что так лучше не делать.»

Не давая себе ни секунды на сомнения, чтобы не потерять хрупкую решимость, Мидзуки стряхнула шаль с плеч, и та соскользнула на пол. Она наклонилась, расстегнула ремешки босоножек и поставила их рядом. Затем, зачем-то задержав дыхание, приподняла край одеяла и быстро юркнула на свободное пространство кровати.

Чишия по-прежнему не подал признаков пробуждения. Он лежал неподвижно, лицом к окну. Мидзуки осторожно устроилась, стараясь не потревожить его, и постепенно до неё стало доходить тепло чужого тела. Она тихо выдохнула, выпуская из себя остатки внутреннего напряжения, и, инстинктивно обхватив собственные плечи, придвинулась чуть ближе, пока лоб не коснулся его лопатки.

Закрыв глаза, девушка погрузилась в ощущения: тяжесть в конечностях, притуплённая алкоголем острота мыслей, нарастающая волна дремы, от которой веки наливались тяжестью. Мир сузился до этого тёплого островка в темноте, до звука его дыхания и биения собственного сердца. И именно в этот момент, когда граница между бодрствованием и сном стала почти неощутимой, прозвучал его голос. Он был тихим, низким, на удивление без намёка на сонную хрипоту или недовольство, будто мужчина и не спал вовсе:

– Тяжёлый день?

– Нет, просто… – Мидзуки запнулась, не в силах подобрать слов для оправдания своего поступка, и лишь смутно надеялась, что он не сочтёт её полной дурочкой. – Я думала, это поможет...

Чишия ничего не ответил, но и не сделал ни малейшего движения, чтобы отстраниться или прогнать её. Почувствовав это молчаливое принятие, девушка наконец позволила напряжению уйти из тела. Дыхание выровнялось, мысли окончательно остановились, и она погрузилась в глубокий, беспробудный сон. За всю ночь к ней не пришло ни одного кошмара, будто тёмные тени, преследовавшие её, наконец отступили, оставив в покое.

***

– Он был прав, Шляпник умер, – прозвучало прямо у неё за спиной, – его тело только что вынесли и показали исполнителям.

Куина опустилась на соседний стул так резко, что Мидзуки вздрогнула, даже не успев обернуться. Ни приветствия, ни намёка на обычные формальности – только эти тяжёлые слова, повисшие в воздухе. Деревянные палочки выскользнули из пальцев девушки, звонко стукнулись о край стола и затерялись где-то под ногами. Она медленно прикрыла рот, ощущая, как в голове пульсирует одна мысль: Шляпник мёртв.

Конечно, он был всего лишь человек, уязвимый и способный ошибиться, как любой другой, но всё равно эта новость казалась нереальной. Мидзуки хотелось выдохнуть что-то вроде «не может быть» или «ты шутишь», но язык не поворачивался.

– И… что теперь?

Куина бросила быстрый, оценивающий взгляд по сторонам, затем наклонилась вперёд, положив локти на столешницу. Мидзуки инстинктивно повторила это движение.

– Это не собираются разглашать, – тихо произнесла подруга. – Чишия рассказал обо всём вскользь, но выглядел… – она скривила губы, подбирая слово, – довольным.

– Конечно доволен, – прошептала Мидзуки. – Ведь он снова оказался прав.

– Военные совсем сошли с ума, – продолжила Куина, ещё больше понизив голос. – Агуни уже выдвинул себя на роль первого номера.

Мидзуки нахмурилась, её пальцы непроизвольно сжали край стола.

– Кузурю должен был занять место Шляпника, но… в этом есть своя логика. Между Агуни и Такэру всегда чувствовалась какая-то нить, не обязательно дружбы, но какое-то понимание, будто они были знакомы задолго до всего этого. Я никогда не поверила бы, что Агуни, под началом которого находятся все военные и огромный склад оружия, станет подчиняться сумасшедшему, который самопровозгласил себя богом на пустом месте. И снова Чишия оказался прав – он предсказал, что военные захотят забрать власть.

– Это всё, конечно, занятно, – тихо ответила подруга, – но я почти на сто процентов уверена, что до добра это не доведёт.

– Так оно и есть, – Мидзуки вздохнула. – Позавчера ты сказала, что Чишия поручил Арису пробраться в номер Шляпника, пока все будут на ушах. Откуда он знает, что карты точно находятся там? Он не говорил тебе что-то о том, где конкретно они лежат?

Куина на мгновение задумалась, её взгляд снова скользнул по столовой. Кроме них в помещении было всего около пяти человек, разбросанных по дальним столам, но осторожность никогда не бывала лишней.

– Он сказал, что там есть сейф, и карты должны быть внутри.

– Он этот сейф лично видел?

– Я без понятия, Мидзуки. Тебя только карты волнуют? – в голосе Куины прозвучала лёгкая напряжённость. – Я немного переживаю за Арису. Всё это кажется слишком рискованным.

– Почему? Ты же говорила, что вы будете наблюдать за номером со стороны. Если всё пройдет гладко, то вечером мы сможем отсюда сбежать.

Мидзуки на самом деле не была в этом уверена, поскольку не верила в альтруизм Чишии и сомневалась, что, получив все карты на руки, он действительно заберет с собой кого-то ещё. Она лишь надеялась, что ни Арису, ни Усаги не пострадают, ведь они всё-таки были живыми людьми, а не просто пушечным мясом. В памяти невольно всплыло вчерашнее утро: Чишия исчез ещё до рассвета, а может, ушёл и раньше, пока она спала. Ей не было неловко за свой поступок, но с тех пор они больше не виделись, и теперь его реакцию было сложно предугадать. Она помнила каждую деталь: разговор с Такэру под деревом, то, как во сне прижалась лбом к его спине, сладкий сон в чужой постели и то пустое утро. Его сторона кровати была уже холодной, значит, ушёл давно, но куда и зачем?

– А где Чишия сейчас? – спросила она, пытаясь звучать нейтрально.

– Без понятия, – Куина откинулась на спинку стула и принялась рассеянно крутить в пальцах белую трубочку. – Мы говорили с полчаса назад, а потом он, как всегда, растворился в пространстве. Ты вообще знаешь, чем он тут днями занимается? Этого человека не видно нигде, зато он знает всё обо всём.

– В этом весь он, – тихо усмехнулась Мидзуки.

– Ладно, я пойду, – Куина поднялась. – Мы встречаемся с ребятами через пару часов, когда военные поднапьются вдоволь от радости и чуть притупят бдительность. Лучше оставайся в номере, я не знаю, чем это всё закончится, но будь наготове.

– Для побега?

– Да, – кивнула Куина, её взгляд стал серьёзным. Она уже сделала шаг к выходу, но задержалась. – Слушай, а вы так и не поговорили? Почему он не сказал тебе обо всём сам?

Мидзуки отвела глаза к окну.

– Не знаю. Спроси его сама, если так интересно.

– Нет уж, не хочу лезть в ваши драмы, – Куина усмехнулась.

Она уже обошла стол и направлялась к выходу, когда Мидзуки тихо бросила ей вслед:

– Удачи.

Куина лишь коротко помахала ей в ответ, прежде чем скрыться за поворотом коридора. Мидзуки осталась сидеть за столом ещё несколько минут, погружённая в тишину. Её взгляд рассеянно скользил по тарелке с остывшей лапшой, пар от которой давно перестал подниматься вверх. В памяти снова всплыл последний разговор с Такэру, тот оттенок усталости, который он уже не пытался скрывать. Ей стало слегка тоскливо от мысли, что ещё одна жизнь здесь просто стёрлась, оставив после себя лишь призрачный след в воспоминаниях тех, кто остался. Он, безусловно, был странным, жестоким и отчасти безумным, но в их последнюю встречу показался ей каким-то надломленным и бесконечно уставшим от всей этой нескончаемой игры.

Мидзуки задумалась о том, что, возможно, существовал и такой вариант: Шляпник покинул игру добровольно. По его настрою в последние дни можно было предположить, что всё происходящее давно наскучило ему, потеряло прежний вкус и смысл. Даже та навязчивая мантра о картах и возвращении домой, казалось, потускнела для него, превратившись в пустое. Он увлёк за собой десятки людей, обещая спасение, а в итоге сам сгорел раньше срока.

Однако, что случилось, то уже не изменить. Собравшись с мыслями, девушка медленно поднялась из-за стола и направилась в сторону своего номера. Чишия не счёл нужным посвящать её во все детали, но это сделала Куина – возможно, так и было задумано с самого начала. Быть может, он рассчитывал, что Мидзуки, поверив в его якобы честную игру по её правилам и в неукоснительное выполнение договора, не станет лишний раз вмешиваться в происходящее. А может, у него, как всегда, припасены десятки запасных вариантов на любой случай – это же Чишия, он никогда не выбирает простые и прямые пути. Не исключала и того, что в отместку за её поступок мужчина мог подготовить какую-нибудь ловушку, чтобы преподать урок. Однако Мидзуки продумала собственные ходы задолго до того, как Чишия приступил к выполнению своего плана, и теперь оставалось лишь ждать, сохраняя внешнее спокойствие и наблюдая за развитием событий.

Она была абсолютно уверена, что он не настолько глуп, чтобы лично идти в номер Шляпника – Чишия обязательно придумал бы способ избежать этого риска и сделать всё чужими руками. Куина как раз и рассказала ей, чьими именно и каким образом. «Пока все будут в панике и пока Агуни будет объявлять себя первым номером, Арису проберётся в номер Шляпника и достанет карты из сейфа» – звучало настолько просто и логично, что это даже вызывало лёгкую усмешку. Здесь явно крылось что-то большее: откуда Чишия знал правильный код? Почему был так уверен именно в сейфе? Арису явно выступал для него в роли расходного материала, но истинная цель этого манёвра пока оставалась неясной. Зато у Мидзуки уже имелся собственный план развития событий, который идеально ложился поверх замысла Чишии. Их недавняя вылазка за одеждой с подругой оказалась весьма продуктивной: мало того, что она наконец сменила свой привычный гардероб на что-то более подходящее, так ещё и прихватила с собой колоду карт из игрового магазина. Они, конечно, отличались рисунком рубашки от тех, что выдавались на играх, но кто станет разбирать такие мелочи в предстоящей суматохе?

Девушка дошла до своего номера, и, едва переступив порог, сразу направилась в ванную комнату. Она стянула с себя уже порядком надоевший купальник и вошла в душ, включив воду почти механически. Струи смывали не только пыль, но и ощущение тягостной неопределенности. Этот день обещал закончиться чем-то по-настоящему опасным и, возможно, переломным, и Мидзуки чувствовала это каждым сантиметром своей кожи.

Она не верила в то, что Чишия возьмёт с собой кого-либо, если действительно заполучит все карты. Даже её, несмотря на ту странную связь, что образовалась между ними, которая со стороны могла казаться доверительной. Мидзуки понимала, что это лишь иллюзия, удобная для обоих в данный момент. Если Шляпник был прав, и с помощью карт может вернуться только один человек, то Чишия, без сомнения, воспользуется этой возможностью первым. Она тщательно вымыла голову, а затем облокотилась лбом о прохладную кафельную плитку, позволив воде стекать по спине. Она не осуждала его за такой выбор – хотя бы потому, что на его месте поступила бы точно так же.

Мысли всё время возвращались к главному. Если всё пройдёт гладко, то что ей делать с картами? Куда их нести, как это вообще работает? За ней кто-то придёт или нужно будет активировать их особым образом? И как в итоге возвращаются домой? Она тихо вздохнула, и тут же в голове возник другой вопрос: а Чишия? Как он представляет себе этот путь назад? Если Мидзуки украдёт карты первой и сбежит, это будет чистейшим предательством, ещё один нож в спину Чишии. Но разве он сейчас поступает не точно также? Казалось, они только и делали, что вонзали их друг в друга, иногда открыто, иногда исподтишка. Сколько можно продолжать эту бесконечную дуэль?

Что он в действительности думает о ней? И что она – о нём? Кто они друг для друга: временные союзники, противники или что-то ещё, не имеющее чёткого названия? Она чувствовала, что ответ на этот вопрос найдётся не в словах, а в тот самый момент, когда они вдвоём окажутся перед колодой карт. Тогда всё вскроется само собой, без прикрас и недомолвок.

Выйдя из душа, Мидзуки даже не взглянула на очередной купальник, разложенный на полотенцесушителе. Вместо этого подошла к окну, распахнула его и, сняв браслет с номером, без колебаний выбросила. В нём больше не было необходимости – с картами или без, сегодня она в любом случае будет спать в другом месте. Девушка натянула удобные спортивные штаны и простую майку, переобулась в лёгкие кроссовки и, убедившись, что всё на месте, остановилась посередине комнаты в ожидании.

Её взгляд медленно обвёл знакомое пространство: кресло у окна с чуть помятым покрывалом, низкую полку с книгами, к которым она так и не притронулась за всё это время, невысокий комод у стены и зеркало над ним, в котором сейчас отражалось её собственное сосредоточенное лицо. За окном доносились приглушённые звуки музыки и далёкие возгласы – кто-то ещё продолжал веселиться, даже не подозревая, какой хаос может вскоре обрушиться на Пляж. Если военные действительно захватят власть, то о прежнем, пусть и условном, спокойствии можно будет забыть. Никто не сможет их сдержать или образумить, а Агуни со своим вечно непроницаемым, лишённым эмоций лицом уже всем своим видом показывал, что ему в действительности плевать на всех, кто оказался здесь.

Девушка опустила взгляд в пол. Здесь, в этих стенах, она пережила столько всего – страх, растерянность, редкие всплески надежды и тягостное ощущение ловушки, из которой, казалось, нет выхода. Большую часть этих воспоминаний она хотела бы навсегда стереть из своей памяти, вычеркнуть целую главу под названием «Пляж», как болезненный и бессмысленный сон.

Но именно здесь, в этом уродливом и жестоком мире, среди таких же потерянных и отчаявшихся людей, с ней произошло нечто неожиданное. Здесь она и Чишия, наконец, перестали молча наблюдать друг за другом издалека и начали говорить, находя в словах другого какой-то странный, но важный смысл. Здесь, вопреки всему, они начали прокладывать свой путь к чему-то, что пока сложно было назвать иначе, кроме как осторожное взаимопонимание. Она наконец-то перестала чувствовать себя абсолютно одинокой. И не только из-за Чишии. Всё началось раньше, с неожиданной встречи в утреннем саду с Куиной. Она оказалась не просто союзником, а тем, кто умел слушать, не осуждая, и действовать, не требуя лишних объяснений. Именно она первой рассказала Мидзуки о подозрениях насчёт Чишии, именно она делилась скудными слухами и наблюдениями, из которых постепенно складывалась картина происходящего. И хотя их общение чаще сводилось к обмену практической информацией, за ним постепенно проступила тонкая, но прочная нить доверия – того самого, на котором здесь держалось немногое, что ещё имело ценность.

Мидзуки понимала, что Куину обманывать нельзя. Но раскрывать свои карты раньше времени казалось бессмысленным и даже опасным, однако мысль о последствиях не отпускала: если Мидзуки действительно удастся получить колоду, что она будет делать дальше? С одной стороны – Чишия, с другой – Куина. Предать любого из них означало бы предать единственных людей, которые, несмотря на все трудности, недоверие и осторожность, стали для неё чем-то родным в этом чужом и жестоком мире.

Она отчаянно хотела бы забрать обоих, увести их отсюда, но эта возможность казалась такой же призрачной, как и сам шанс на возвращение. Оставаться здесь, под властью военных, тоже не представлялось возможным – это было бы верной гибелью. Внутри Мидзуки будто что-то рвалось и скручивалось, создавая странное, ужасное и совершенно новое ощущение – не страх и не гнев, а тягостная неопределённость, от которой некуда было деться. Она не знала, как поступить, не видела пути, на котором не пришлось бы кого-то оставить или обмануть. Девушка медленно сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони, и на мгновение ей с тоской вспомнилось время, когда она ещё не знала, что такое чувствовать так сильно – жилось тогда, возможно, и пусто, но куда проще.

***

Примерно пять минут назад номер Шляпника окончательно опустел. Мидзуки стояла за массивной колонной на противоположном балконе, неотрывно наблюдая за тем, как из комнаты вывели бессознательное тело Арису, а следом за ним – отчаянно вырывавшуюся Усаги. В тот миг, когда её взгляд случайно встретился со взглядом Чишии, сердце словно замерло, пропустив один удар, а затем забилось с новой, сумасшедшей силой. Они смотрели друг на друга через пустое пространство фойе, разделённые расстоянием и тишиной, и ни один не выдал ни единой эмоции на своём лице.

Мидзуки пребывала в состоянии оцепенения. Он поступил с Арису точно так же, как когда-то с ней – пусть и не по своей прямой воле тогда, но теперь-то всё было иначе. Она не могла поверить в реальность происходящего, словно это был сон, от которого никак не получалось проснуться. Всё это время девушка наблюдала за их небольшой операцией со стороны, формально охраняя один из коридоров, но по сути оставаясь лишь тенью, свидетелем. Однако с появлением Агуни и Чишии всё разом встало на свои места. На этот раз Чишия намеренно хладнокровно предал и отправил на смерть другого человека.

Она понимала, что и сама не святая – убийство Масато было тому доказательством, но тогда у неё были причины, по крайней мере, так оправдывала себя. Сейчас же перед ней открылось то, что, возможно, всегда было скрыто за пеленой на глазах: истинное лицо Чишии Шунтаро. Он оказался не просто холодным и отстранённым по своей природе, но жестоким и беспощадным до самого основания, когда дело касалось его собственных целей.

Мидзуки медленно сделала шаг назад, в тень колонны, осознавая, что именно она, своими действиями, могла дать толчок этой цепочке событий. Хотя, возможно, у Чишии этот план зрел уже давно, и именно поэтому он так спокойно отнёсся к её подставе, а затем и к просьбе найти карты. А может быть… всё это время он планировал втереться в доверие, и на месте Арису в любой момент могла оказаться она сама.

Чишия, не меняя выражения лица, лишь коротко помахал ей рукой, после чего развернулся и ушёл вслед за группой военных, его фигура в белой кофте быстро растворилась в другом коридоре. Мидзуки же осталась стоять на месте, будто вросшая в пол, не в силах сдвинуться с места. Весь её план, который казался таким идеальным всего несколько минут назад, теперь рассыпался на глазах. Она рассчитывала действовать в моменте, в общей панике и неразберихе, надеясь на возможность подменить карты, но теперь даже эта мысль казалась наивной и бессмысленной. Она не понимала, что ей делать дальше, и, что важнее, больше не ощущала той внутренней готовности следовать за Чишией куда угодно.

Внутри всё перевернулось и смешалось – острое разочарование, давно копившаяся усталость, и уже знакомая ненависть не столько к Чишии, сколько к этому миру в целом, к его жестоким и несправедливым правилам, которые вынуждали людей становиться такими. Она чувствовала пустоту, будто всё, во что она едва начала верить, оказалось иллюзией, и теперь перед ней снова была лишь беспощадная реальность.

Затем, будто сама себе отдавая приказ, Мидзуки резко сорвалась с места. Сейчас, пока все заняты переделом власти и хаосом, номер Шляпника, скорее всего, пустует. Вряд ли Арису успел найти карты, и вряд ли их уже успели забрать другие. Это был её шанс – последний, отчаянный, но шанс. Девушка почти не думала о последствиях. Если карты окажутся там, она больше не станет мучить себя вопросами, колебаниями или чувствами. Просто исчезнет из этого места, тихо и навсегда, оставив позади и привязанности, и ту близость, которая успела возникнуть между ней и другими. А если карт уже не будет… тогда ей, по правде говоря, уже всё равно, что случится дальше.

В номере царил полный бардак: повсюду валялись пустые и полупустые бутылки, разбросанная одежда, обертки и прочие вещи, которые явно принадлежали Шляпнику и отражали его самого. Мидзуки, не теряя ни секунды, принялась быстро обыскивать комнату, в то время как за окном небо постепенно окрашивалось в сумерки. Она понимала, что Такэру не был глупцом и вряд ли оставил бы карты на самом видном месте.

Поиски начались с поверхностного осмотра: она сдвинула стопки книг на полке, заглянула под разбросанные бумаги на столе, провела рукой по внутренним поверхностям ящиков комода, но всё это не давало никакого результата. Затем обнаружила в глубине шкафа компактный, но явно надёжный сейф, спрятанный за несколькими вешалками с одеждой. Однако уже при беглом осмотре стало ясно, что это не тот вариант – она не знала кода, а попытка вскрыть его силовым методом могла привести к срабатыванию сигнализации или просто привлечь ненужное внимание, что сейчас было совершенно недопустимо.

После этого перешла к более тщательному поиску. Мидзуки принялась вытаскивать вещи из шкафа одну за другой, сбрасывая их на пол, и внимательно ощупывать каждую складку, каждый карман, каждый возможный тайник. Она перерыла груды постиранной и несвежей одежды, заглянула внутрь обуви, и даже оторвала несколько неплотно прилегающих панелей в изголовье кровати. С каждым движением в номере нарастал беспорядок, но карт нигде не было. В конце концов она остановилась посреди комнаты, окружённая разбросанными вещами и наступающей темнотой. Мидзуки осталась стоять в одиночестве, слушая лишь собственное прерывистое дыхание и далёкие, приглушённые звуки снаружи.

Внезапно дверь номера с лёгким скрипом распахнулась, и прозвучал знакомый до боли голос. Чишия говорил что-то в рацию, и сквозь шипение Мидзуки различила ответный голос Куины. Волна облегчения на мгновение охватила плечи: подруга была на связи и, судя по всему, не пострадала. Девушка не стала пытаться спрятаться или как-то замаскировать своё присутствие. Вместо этого медленно опустила руки в карманы спортивных штанов, где лежала подставная колода карт, и спокойно осталась стоять посреди разгромленной комнаты, сознательно выдавая себя.

Мысли в голове закрутились с сумасшедшей скоростью, выстраивая и тут же отметая возможные варианты. Нужно было действовать быстро, но точно, найти способ вывести Чишию на чистую воду, заставить его либо раскрыть свои настоящие намерения, либо совершить ошибку. Каждая секунда промедления казалась теперь на вес золота.

– Какая встреча, – усмехнулся мужчина.

Мидзуки понимала, что любая её реакция сейчас будет проанализирована, взвешена и, возможно, использована против неё. Девушка чувствовала, как напряглись мышцы спины, но сохраняла внешнюю неподвижность.

– Ты знал, что Арису не найдёт карты, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Ты отправил его сюда, понимая, что его либо поймают, либо он ничего не обнаружит. Зачем?

Чишия слегка наклонил голову.

– Ты всё рассчитал и использовал его либо в качестве отвлекающего манёвра, либо для проверки какой-то своей гипотезы. Просто расходный материал.

Он не стал отрицать, вместо этого тихо усмехнулся.

– Кажется, ты хотела именно этого. Чтобы я нашёл карты. И… – он взглянул на её руку, скрытую в кармане, из которого явственно выпирал прямоугольный контур. – Справилась быстрее меня. Или что у тебя в кармане?

Мидзуки замерла. Чишия своим внимательным взглядом быстро просканировал помещение, её саму и, кажется, пришёл к самому выгодному для неё выводу. Он действительно повелся или просто подыгрывает? Общение с ним всегда было похоже на игру в кошки-мышки, только роли менялись ежеминутно, и сейчас она не могла понять, кто из них преследователь.

– Это не отменяет того, что ты сделал. Это было подло.

– Ещё скажи «бесчеловечно» и станешь противоречить сама себе на все сто процентов.

Девушка сглотнула, понимая, что нельзя уходить, не найдя своей цели, и что это, возможно, последний шанс забрать карты. Стоит ли просто сдаться ему? Попытаться выманить информацию? Но он уже предположил, что карты у неё. Мысли путались, создавая ощущение ловушки.

– Как ты узнал, где спрятаны карты? – спросила она, меняя тактику.

– А ты? – парировал он, не моргнув глазом.

Они молча смотрели друг другу в глаза, оба держа руки скрытыми – Мидзуки в карманах штанов, Чишия в карманах своей любимой белой кофты. Что делать дальше? У девушки уже слегка дрожали колени от напряжения, но она изо всех сил пыталась держать себя в руках. Сдаться сейчас означало бы выставить себя полной идиоткой, потеряв всё, ради чего здесь оказалась. Однако в голове мелькнула странная мысль: хочешь обмануть – говори правду.

– Почему ты решил, что в моём кармане именно они?

– Судя по тщательному обыску этого номера, твоему более-менее спокойному лицу и чему-то прямоугольному в кармане, вывод напрашивается сам собой.

– Это подделка.

Мидзуки проследила за его взглядом, который скользнул в сторону стены и на мгновение задержался на большой, слегка перекошенной картине с оленем в массивной раме – единственном предмете в комнате, который она не тронула в своей спешке.

– Не пытайся. Я знаю, где они, – сказал Чишия. – И знаю, что не в твоем кармане.

Девушка не ответила. Все ее попытки что-то изобразить, сыграть роль, рассыпались в прах. Он видел насквозь с самого начала.

– Пароль – восемь, ноль, два, два, – продолжил он, не отводя от нее взгляда. – Сейф за картиной. Достань их.

Мужчина не двигался, не проявлял ни нетерпения, ни угрозы, просто ждал. Мидзуки медленно вынула руку из кармана, оставив там неправильную колоду, и подошла к картине. Ее пальцы слегка дрожали, когда снимала тяжелую раму со стены, обнажая встроенный в стену небольшой сейф. Она набрала комбинацию, и дверца отворилась. В нём стояла деревянная коробочка, внутри которой на бархатной подложке лежала аккуратная стопка карт с той самой, знакомой рубашкой. Настоящие...

Сзади послышался мягкий шорох шагов, когда Чишия медленно прошелся к окну и отодвинул плотную штору, впуская в комнату бледный свет уличных фонарей, который упал на разбросанные вещи.

– Что собираешься делать дальше?

– Не знаю, – тихо ответила Мидзуки, не поднимая глаз от колоды в своих руках.

Она ощущала от карт странную тяжесть. Ей казалось, что от них исходит едва уловимый запах крови и смерти – всего того, что сопровождало их на протяжении игр. Краем глаза бросила взгляд в сторону Чишии, проверяя, не наблюдает ли он за ней в этот момент. Девушка понимала, что он любым способом заберет колоду, как бы она ни пыталась этому воспрепятствовать. Но внезапно в голове мелькнула мысль: если поменять всего несколько верхних карт, он, возможно, не станет проверять всю колоду досконально, да и даже с неполной колодой она осталась бы в выигрышном положении.

Мидзуки извлекла из начала настоящей колоды несколько случайных карт и подменила их картами из поддельной пачки, которую все еще носила в кармане. После этого, сделав глубокий вдох, подошла к нему и протянула ненастоящую колоду с первыми тремя правильными картами, стараясь, чтобы рука не дрогнула.

– Держи.

Чишия медленно обернулся, его взгляд скользнул сначала по колоде, а затем поднялся на ее лицо.

– Оставь себе, – произнес он спокойно.

– Всё, прекрати, – голос Мидзуки прозвучал с неожиданной для нее самой идеально наигранной усталостью и раздражением. – Я прекрасно знаю, что ты любым способом заберешь их себе. Я устала от всего этого – от этих игр, от постоянной необходимости гадать, кто друг, а кто враг. Я устала пытаться предугадать каждый твой шаг и чувствовать, что сама становлюсь частью этой бесконечной схемы. Просто устала. Мне уже плевать, смогу ли вернуться домой, если цена за это – оставаться здесь, в этом состоянии, даже на день дольше.

Он молча выслушал ее, не перебивая, а затем, не произнося больше ни слова, взял из ее рук колоду. Чишия даже не взглянул на карты, просто спрятал их в карман своей кофты.

– Мы с тобой похожи. Не в морали, а в способности не сходить с дистанции, даже когда шансы равны нулю.

В его словах вдруг проступило что-то, отдаленно напоминающее признание того, будто Мидзуки равная ему самому.

– Но понимание правил игры не делает ее менее жестокой. Ты права насчет Арису. Я отправил его в ловушку. И Усаги теперь в руках Нираги. Их судьба… не завидна. Я не стану оправдываться тем, что у меня не было выбора. Выбор был. Я сделал тот, что максимизировал шансы на достижение цели.

Мидзуки слушала, не перебивая, чувствуя, как в груди медленно что-то закипает.

– Так ты признаешь, что обрек их на мучительную смерть? – спросила она. – Ты понимаешь, что сейчас, возможно, с ними делают? Ты виноват в этом. Не обстоятельства, не игра – ты.

Он не стал отрицать, лишь слегка склонил голову, словно принимая удар.

– Думаю, наши пути здесь действительно расходятся, Чишия. За последнее время во мне многое изменилось – принципы, приоритеты, само понимание того, что допустимо. Я пока не решила, насколько это хорошо или плохо... Но оставаться здесь не могу. Я больше не разделяю твоих взглядов и, что важнее, не принимаю твоих методов, – а вот эти слова девушка сказала искренне.

Чишия медленно перевёл взгляд с её лица куда-то в пространство за спиной, будто сравнивая текущий момент с каким-то чётким воспоминанием из прошлого.

– Вот как. Знакомая ситуация. Ты произносишь эти слова с точно такой же интонацией, как тогда, в больнице, когда решила уйти. Снова создаёшь ситуацию в которой я – необходимый антагонист для твоего морального выбора. Удобная позиция, не так ли? Обозначить меня как проблему, чтобы самой выйти с очищенной репутацией и чувством правоты.

– Ты сам принимаешь решения и сам несешь за них ответственность. Я просто отказываюсь быть частью этого процесса. В больнице… тогда всё было иначе. Я пыталась сбежать от самой себя и оправдываться совестью. Сейчас я пытаюсь остаться собой, и это значит – не идти по трупам, даже если это самый короткий путь.

– Очень благородно. Но это не то что помогло тебе выжить до этого момента.

– Возможно, – согласилась Мидзуки, не опуская глаз. – Но если выживание означает стать таким же, как ты сейчас, бесчеловечным до самого конца, то, может быть, это того не стоит. Возможно, я ошибаюсь. Возможно, завтра я буду жалеть об этом решении. Но сегодня я не могу поступить иначе.

– Если бы у тебя сейчас в руках была настоящая колода, ты бы всё равно ушла? Или возможность вернуться вместе в тот мир перевесила бы всё остальное?

Вместе... Где-то под рёбрами, в той области, которую в учебниках по анатомии помечали как солнечное сплетение, на долю секунды вспыхнуло что-то тёплое и глупое. Она почти физически ощутила призрак того будущего: шум больничного коридора, утренний кофе, его молчаливое присутствие за спиной во время обхода. Но иллюзия прожила ровно столько, сколько требовалось для вдоха и выдоха. Мидзуки мысленно вцепилась в этот миг и оттолкнула его от себя. Нельзя. Это ловушка.

– А какая разница, если вдруг Шляпник был прав и вернётся только один? – парировала Мидзуки, не отводя взгляда. – Я ни за что не поверю, что ты отдал бы кому-то это право.

Чишия лишь тихо усмехнулся.

– Так и есть. Ты права в том, что я не смогу отдать тебе настоящие карты, Мидзуки.

Мужчина сделал небольшую паузу, а затем шагнул вперёд, сократив расстояние между ними до минимума. Она инстинктивно отступила назад, пока спина не уперлась в поверхность стены, а ладони легли на его грудь, как бы пытаясь создать хоть какую-то дистанцию.

– Ведь ты продолжаешь искусно меня обходить, – прошептал он, наклонившись слишком близко. – Поражает твоя способность к обману. Будь на моём месте кто-то другой, повелся бы с первой минуты.

Мидзуки усмехнулась, непроизвольно сжав пальцами края его кофты.

– А свобода ведь была так близко.

Чишия не отводил взгляда от её глаз.

– За всё время игр и за то время, сколько держал карты в руках, я смог легко запомнить ребристый рисунок рубашки. Ловко ты заменила первые карты, но, пока я тянул диалог, успел ощупать остальные и найти отличие. Ты пыталась обмануть человека с хорошо развитой мелкой моторикой рук?

Прежде чем она успела среагировать или что-либо возразить, его рука неспешно двинулась вниз, проведя линию по её бедру и бесшумно погрузившись в глубину кармана, извлекая оттуда вторую, настоящую колоду карт. С тем же невозмутимо плавным движением он убрал добычу в карман своей кофты, и весь этот процесс занял лишь несколько секунд. Всё это время Чишия не отстранялся ни на сантиметр, продолжая пристально смотреть прямо в её глаза. Несмотря на полный провал плана и осознание того, что она теперь осталась без единой карты, даже ненастоящей, внутри Мидзуки что-то неконтролируемо трепетало от этой физической близости.

Она невольно сглотнула, чувствуя, как собственный взгляд на мгновение предательски сползает вниз, к линии его сомкнутых губ, прежде чем с заметным усилием заставила себя снова поднять глаза и встретиться с его взором. В этот момент в рации послышались резкие шипящие помехи, и Чишия тут же нажал на боковую кнопку, полностью заглушив раздражающий звук.

– Ты с каждым днём открываешься всё с новой стороны, – тихо сказал мужчина. Он медленно провёл кончиком пальца по её запястью, едва касаясь кожи, оставляя за собой невидимый след и остановился в месте, откуда отчётливо слышался учащённый пульс девушки. – И каждый раз я ловлю себя на мысли, что не до конца понимаю тебя. Чего же ещё ждать?

Его взгляд скользнул от её глаз к губам и обратно, будто изучая малейшую реакцию.

– А чего бы ты хотел? – неожиданно прошептала Мидзуки. Она не отвела глаз, чувствуя, как под его пристальным вниманием по коже разливается лёгкий жар.

– Хотел бы… – начал он и на его лице расплылась эта знаменитая полуулыбка. – не ждать, а… предугадывать. Но с тобой это не работает, – Чишия наклонился чуть ближе. – У тебя всегда ускоряется пульс рядом со мной?

– Может это естественная реакция на опасность?

– Если бы это был чистый страх, твои глаза давно бы искали путь к отступлению, – его голос звучал спокойно и размеренно, без тени насмешки. – Но они этого не делают. Напротив, они смотрят прямо на меня. И в них нет паники – только непреодолимое любопытство, которое ты даже не пытаешься скрыть.

– А что, если я решу утолить это любопытство прямо здесь и сейчас? – шёпотом спросила девушка.

Уголок губ Чишии вытянулся в едва уловимой, понимающей усмешке.

– Не попробуешь – не узнаешь.

Эти слова повисли в тишине комнаты, насыщенные невысказанным, но предельно ясным намёком. Мидзуки ощутила, как её сердце начинает биться ещё чаще, отдаваясь в висках. Вместо того чтобы отступить или что-то возразить, она поддалась внезапному, непреодолимому импульсу, который стёр все остальные мысли. Не думая ни о последствиях, ни о правилах их странной игры, потянула его за края кофты на себя, стирая оставшееся между ними расстояние.

Её губы встретились с его губами в первом, неуверенном движении, которое тут же перестало быть таковым. Он ответил мгновенно, без тени колебания или удивления, как будто ждал этого. Руки мужчины опустились на её талию, прижимая спиной к стене. Мидзуки, в свою очередь, запустила пальцы в его уже знакомые волосы, чувствуя, как каждым движением тело стремится прижаться к нему ещё ближе, будто пытаясь стереть не только физическое расстояние, но и все невысказанные барьеры между ними.

Чишия не отстранялся, его дыхание теперь было неотделимо от её дыхания, сплетаясь в общем ритме. Этот поцелуй не был похож ни на один из предыдущих – в нём не было необходимости или привкуса какой-либо посторонней цели. Он не служил алиби для Агуни, не был частью стратегии или игры, в нём не чувствовалось горечи подмешанных наркотиков. И в этот момент, теряясь в его губах и прикосновениях, Мидзуки внезапно осознала, что где-то в глубине души давно, очень давно желала именно этого – ощутить его ответ, настоящее, лишённое манипуляций желание, которое было бы таким же искренним и необъяснимым, как её собственное.

Одной рукой мужчина крепче обвил её талию, а другой медленно, с неоспоримым владением ситуацией, провёл ладонью по её спине, ощущая под тонкой тканью каждый изгиб. Его пальцы спрятались в волосы у её затылка, не причиняя боли, но с уверенной силой направляя движение головы, притягивая ещё ближе, полностью контролируя дистанцию и угол поцелуя.

В ответ Мидзуки опустила одну ладонь ему на щеку, где кожа была гладкой, но уже отзывалась лёгкой, колючей щетинкой, а вторую – на шею. Там, под подушечками её пальцев, отдавался ровный ритм его пульса, в разительном контрасте с бешеным стуком в её собственных висках. Она чуть оттянулась и легонько прикусила его нижнюю губу. Затем открыла глаза и сразу же встретилась с этим тёмным взглядом.

В этот самый миг их ослепила резкая, белая вспышка, исходившая от большого плазменного экрана на противоположной стене. Телевизор, до этого момента бывший лишь тёмным прямоугольником в полумраке, зажёгся сам по себе, и на нём высветились знакомые иероглифы:

Игра: «Охота на ведьм»

Сложность: десятка червей.

Просим спуститься всех игроков в фойе и зарегистрироваться.

Мой тгк: https://t.me/artelstrok

Ссылка на анонимный чат: https://t.me/questianonbot?start=902095120