Глава 11. Сорок восемь часов до начала чаепития.

23:58, пятница.«Кролик споткнулся в самый неожиданный момент…»

Я лежу на спине и вглядываюсь в потолок, пока он не начинает расплываться, теряя очертания. Бешеная гонка мыслей в голове постепенно стихает, уступая место холодному оцепенению. Пустота. Та самая, что я так старалась заполнить работой, долгом, правильными поступками. А в итоге всё равно оказалась здесь. В полной, абсолютной тишине собственного я.

Этот мир... Он не просто забирает жизни. Он обнажил суть. Приподнял тонкую кожицу цивилизации и показал гниющую плоть внутри. Мы не стали зверьми от безысходности. Мы просто перестали притворяться людьми. Каждый поступок, каждое предательство, каждая подлость – они всегда были в нас. Просились наружу. А этот мир всего лишь дал нам разрешение.

Король строит свой карточный домик из страха и контроля. Солдат упивается властью над теми, кого считает слабее. Валет играет в свои игры, словно расставляет шахматные фигуры на доске из живых людей. И все они находят себе оправдания. Высшую цель. Необходимость. Выживание.

А я... что я ищу? Смысл? Искупление? Или просто пытаюсь доказать себе, что та, прежняя я, ещё не совсем мертва? Та, что верила в логику, в долг, в то, что хороший хирург должен спасать, а не убивать.

И он.

Его образ всплывает за закрытыми веками слишком чётко. Не его лицо, а сама его суть. Холодный, отполированный алмаз разума. Беспристрастный и безжалостный. Он смотрит на этот мир как на гигантскую лабораторию, а на людей – как на набор интересных экспериментов. И в его системе координат я... что я? Союзник? Удобный инструмент? Или просто ещё один «интересный случай»?

Он не злой. Это самое ужасное. Он просто... другой. Живет по иным законам, в мире вероятностей, где человеческие чувства – всего лишь помеха, сбой в вычислениях. И иногда, глядя в эти бездонные глаза, я ловлю себя на мысли, что завидую этой простоте. Этой холодной, но такой ясной картине мира.

***

21:13, среда.«Кролик посмотрел на часы. Уже опаздывает. Пора бежать.»

– Такие вещички вроде должны храниться у Шляпника.

Хикару возник из густой чащи кустов, и его появление было настолько внезапным, что Мидзуки инстинктивно сжала в кулаке карту. Прятать её теперь было бессмысленно – он уже всё видел. Так же бессмысленно, как и пытаться что-то выдумать. Парень приблизился вплотную, скрестил руки на груди и наклонился так, что их взгляды оказались на одном уровне. Его молчаливый взор буквально давил, вышибая воздух из лёгких и заставляя сердце колотиться в паническом ритме.

– Объяснишься?

Мидзуки нахмурилась, её взгляд самопроизвольно ускользнул в сторону. Любое слово, сорвись оно с её губ, прозвучало бы жалкой уловкой. Но и молчание было не меньшей ловушкой, каждая секунда которого лишь усугубляла ситуацию.

– Сдашь?

Она была готова к любому исходу и мысленно уже приняла последствия: от лёгкого раздражения Такэру до того, что он мог молча вышвырнуть её прочь. Конечно, можно было попытаться сказать, что не успела, забыла. Пусть она и выставит себя дурочкой, но с момента находки карты прошло не так уж много времени.

Однако настоящая проблема была в другом – в самом номере. Он казался подозрительным, непохожим на привычные. Те, другие, номера: тело на грани смерти, требующее добивания, или помещение, залитое кровью после отчаянной схватки с военными. Этот же был иным – слишком чистым и оттого ещё более странным.

Девушка почти не сомневалась: Масато знал все подробности и дал ей этот номер не случайно. Возможно, он был в курсе насчёт карт. А может, всё это – ловко спланированная проверка. Вот о чём она не подумала сразу…

– Не сдам.

Мидзуки резко взглянула на него. Слова Хикару оказались столь неожиданными, что на мгновение выбило её из колеи. Почему он не выдаст её исполнителям? Поймать военного с картой, даже с одной-единственной, означало грубейшее нарушение правил Пляжа, почти что предательство. Такой шанс выслужиться он упускать не должен был.

Девушка молчала, и эта тишина тяжелела, с каждой секундой становясь всё невыносимее. Она ждала, затаив дыхание, представляя лишь две возможности: либо он предложит сделку, либо использует её секрет как оружие. Но в одном она не сомневалась: парень не уйдёт отсюда просто так.

– Шляпник взбесится, если узнает, что у него под носом такое проворачивают. Забавно... Когда-то эти картонки были просто настольной игрой. Пусть и азартной. А сейчас... они решают, кому жить, а кому нет.

Хикару не отрывал от неё взгляда. Слишком пристального, изучающего. Затем тихо выдохнул, присел на скамью рядом и, не глядя, достал из кармана пачку сигарет. Одна спичка, короткая вспышка, густой дым. Они молчали, пока он не докурил и не швырнул окурок в темноту.

– Судьба... Мидзуки, что ты о ней думаешь?

– Хватит ходить вокруг да около. Говори прямо, чего ты хочешь.

На его лице на мгновение мелькнула обида, но тут же сменилась короткой, сухой усмешкой.

– Расслабься. Ничего не хочу. Просто поговорить, – он откинулся на спинку скамьи, закинул ногу на ногу. – И спрячь уже карту. Надоело смотреть.

Мидзуки молча сунула картонку в карман, не отпуская его взгляда.

– Судьба говоришь… Не знаю, говорят она решает за тебя кем ты станешь и какая у тебя будет жизнь. Если это правда, то она самое жестокое, что существует в нашем мире.

– А я не верю в неё. Считаю, что каждый человек строит свою жизнь сам. Из эмоций, чувств и поступков. Радость от достижения мечты, грусть от утрат, неопределенность от данной ситуации… Как думаешь, если бы судьба существовала, чего бы она хотела от этой встречи?

Мидзуки подняла глаза к небу, где уже проступали первые одинокие звёзды. Она пыталась ухватиться за их холодный, безразличный свет, будто он мог стать якорем в этом море неопределённости. Одна, другая, третья... Девушка механически считала их, надеясь, что этот ритм упорядочит хаос в голове и умерит учащённое сердцебиение. Каждая новая точка становилась крошечным убежищем, спасающим от тяжёлого, немигающего взгляда Хикару. Она знала, что он наблюдает, но отчаянно делала вид, что полностью поглощена небом. Внутри же всё замирало и сжималось в ледяной ком от ожидания и невозможности предугадать его следующий шаг.

Звёзд становилось всё больше, и счёт начал путаться, расплываясь в глазах. Но в этом и был спасение – этот хаос на небе полностью поглощал её, унося в пространство, где не было ни карт, ни угроз, ни душащих правил Пляжа. Оставались лишь бездонная высь и ровный шум собственного дыхания.

– Зависит от того, как бы ты поступил.

– Вот и я о чём. Всё равно всё скатывается к тому, какое решение примет человек. Может мне рассказать Шляпнику и получить номер повыше? А может промолчать, сделать вид, будто не заметил? И то и то в любом случае повлияет на тебя. И если рассматривать с этой точки зрения… То я твоя судьба.

– Если ты расскажешь Такэру, то исход логичен и понятен. Для тебя нецелесообразно разбрасываться такой важной информацией. Но если нет, то каким же образом это повлияет на меня?

Хикару засиял и тихо рассмеялся.

– Мне нравиться то, насколько точные вопросы ты задаешь. Значит я не ошибся. Мидзуки, скажи, насколько ты уверена в том, что доживешь до завтра?

– Моя следующая игра только через несколько дней, а других причин сегодня умирать нет. Поэтому с девяностопроцентной вероятностью скажу, что буду спать спокойно.

– Неправильный ответ. Умереть можно прямо здесь и сейчас, скажем, если я достану пистолет и выстрелю тебе в лоб без предупреждения.

Девушка выгнула бровь.

– Таких исходов не предполагаешь так как логичность этого крайне мала. У тебя нет причин меня убивать и, – она осмотрела его с ног до головы. – оружия в твоих шортах не наблюдается.

– Неожиданность на то и неожиданность. Никогда не знаешь, что ждет тебя в следующую минуту. А вдруг в этот самый обычный день одна из этих звёзд, – он указал пальцев в какую-то неопределённую точку в небе. – решит свалиться прямо тебе на голову? Мы же не предполагали то, что попадем в Пограничье в тот день, когда всё казалось логичным и спокойным. Судьба всё-таки, да?

– Куда попадём? Пограничье? Ты о чём?

Мидзуки напряглась, словно каждая мышца откликнулась на невидимое давление. Хикару явно владел какой-то важной информацией и бросал намёки, которые нельзя было игнорировать. Упустить его сейчас означало потерять шанс понять, что происходит на самом деле. Но смысл разговора оставался туманным, словно он нарочно водил её кругами.

Она почти полностью развернулась к нему, стараясь уловить каждую интонацию, каждое движение. Взгляд цеплялся за его губы, за паузы между словами, за мельчайшие изменения в выражении лица. Мидзуки чувствовала, как напряжение растёт, и в этой тишине любое слово могло оказаться ключом.

Хикару улыбнулся чуть насмешливо, будто наслаждался её вниманием. В этой улыбке было что-то тревожное: она не сулила ни дружбы, ни откровенности, а скорее намекала на игру, правила которой знал только он.

– Так я тебе интересен только тогда, когда могу рассказать что-то полезное? Обидно.

– Будто ты так же не поступаешь, – она усмехнулась.

– Ладно, ясно… Наигранная обида твоё сердце не тронет, – парень достал вторую сигарету и зажал её в зубах. – Видишь ли, этот мир… он не возник из пустоты и не похож на декорацию дешёвого фильма.

Он чиркнул спичкой, затянулся и продолжил, глядя куда-то в сторону:

– Здесь люди умирают по-настоящему. Без права на дубль, без возможности вернуться к началу. И тогда главный вопрос не в том, как выжить завтра. А в том, почему мы вообще оказались здесь. Кто нас сюда привёл? Для чего? И если это испытание, то где его конец? Как найти дорогу домой, если сам дом уже кажется призраком?

Мидзуки не отвлекалась ни на секунду, её взгляд был прикован к Хикару. За их спинами, смеясь и переговариваясь, прошли две девушки в купальниках, направлявшиеся к бассейну. Их лёгкий смех и беззаботные голоса резко контрастировали с тягостной тишиной, повисшей на этой лавочке. Они даже не подозревали, какие слова и тайны здесь обсуждаются.

– И ты, конечно, не ответишь на эти вопросы, – тихо сказала Мидзуки. – Почему думаешь, что я поверю тебе на слово, будто ты знаешь больше всех остальных?

Хикару усмехнулся уголком губ, сделал глубокую затяжку и выпустил плотную струю дыма ей прямо в лицо. Едкий, горький запах ударил в нос, щипнул глаза и заставил девушку закашляться. Но, стиснув зубы и смахнув навернувшуюся слезу, она вернула своё внимание к нему.

– Красивая, сильная и умная, – произнёс он с ленивым восхищением. – Я в восторге. Жаль только, что мы по разные стороны баррикад.

Он откинулся на спинку лавки, словно чувствовал себя хозяином ситуации.

– Тебе не обязательно знать все ответы, – продолжил парень, – и не обязательно верить мне. Но можешь попробовать. Это, конечно, рискованно. Но подумай сама: какой смысл бояться, если ты уже стоишь на пороге?

– Почему ты обсуждаешь это именно со мной? У меня нехорошее предчувствие от всего этого разговора.

Хикару чуть наклонился вперёд, его взгляд оставался спокойным, но слишком прямым.

– Потому что я вижу, как к тебе несправедлива судьба, Мидзуки. Ваш конфликт с Масато… достаточно на слуху. Мне интересны твои мысли. Но это не главная причина. Если ты доверишься, я смогу помочь выбрать свою судьбу. Не обещаю, что всё будет просто. Скорее наоборот – будет трудно, опасно. Может даже смертельно. Но оно того стоит. Если согласишься, узнаешь больше, чем когда-либо хотела.

Мидзуки умолкла. Его слова звучали убедительно, но оттого были лишь страннее. Хикару выглядел самым обычным парнем, даже дружелюбным, однако за этим спокойствием таилась невидимая угроза, заставляющая насторожиться. Что это за «Пограничье»? И почему он говорит о нём так, будто держит в руках все карты и знает все правила этой мрачной игры?

Она нервно прикусила губу. Лёгкий ветерок, пробежавший по улице, принёс не только долгожданную прохладу, но и ледяную дрожь, пробравшую до самых костей. Внутри всё сжималось, но жгучее любопытство оказалось сильнее. Оно перевесило.

– Ладно, рассказы…

– Я рад. Поехали, – парень схватил её за руку и потащил куда-то очень быстрым шагом.

– Куда? – ошеломленно выкрикнула Мидзуки.

– Слова бесполезны, ты совсем не глупая, чтобы верить им. Лучше один раз увидеть.

Они уже почти бежали, продираясь сквозь густеющую толпу. Людской поток несся к центральному фойе, где Шляпник должен был начать свою очередную речь. Хикару ловко скользил между телами, уверенно прокладывая путь к выходу на парковку. Мидзуки же чувствовала себя щепкой в этом бурлящем потоке. Чужие локти больно впивались ей в ребра, кто-то наступил на ногу, а впереди Хикару, оглядываясь через плечо, задел столик. Хрустальный звон разбившихся бокалов потонул в гомоне, за ним послышались пьяные и недовольные возгласы.

Воздух стал слишком спертым, его не хватало. Давка, жара, сливающиеся воедино голоса – внутри всё сжималось от нарастающей паники. Игроков стало втрое больше с того дня, как они с Шунтаро попали сюда, и сейчас каждый из них был готов пройти по другим, лишь бы не опоздать на речь их «спасителя».

На мгновение ей удалось поймать глоток воздуха и отвести взгляд от спин впереди. Инстинктивно она посмотрела на балконы третьего этажа, нависавшие над фойе. И замерла. Легкий на помине – это было слабо сказано. Шунтаро уже стоял там, опершись о перила, его поза была расслабленной, но взгляд пристальным и сконцентрированным. Он следил за ней. Следил за тем, как Хикару буквально тащил ее через толпу.

Ни у нее, ни у него визы еще не истекли, сегодняшняя игра им не грозила. А значит, мужчина наблюдал. И делал выводы. Внутри что-то кольнуло… не страх, а что-то острее, щемящее чувство в груди. Под этим тяжёлым, анализирующим взглядом она почувствовала, как ее решимость крепнет.

Хикару дотянул ее до старенького седана. Мидзуки даже не успела разглядеть марку, как он уже втолкнул ее на пассажирское сиденье, сам стремительно оббежал капот и запрыгнул за руль. Завел мотор, и машина рванула с места, пока девушка еще тянулась к ремню безопасности. На парковке вокруг тоже заводились двигатели, первые автомобили уже отъезжали в сторону игровых арен. Мидзуки смотрела в заднее стекло на удаляющийся Пляж, пока тот совсем не скрылся из виду.

– А если нас поймают? – наконец выдохнула она, поворачиваясь к парню. – Ни меня, ни тебя нет в списках на сегодня.

– Не волнуйся, – он ловко перестроился, обходя брошенный кем-то грузовик. – Это машина снабженцев. Куда и когда они ездят, никого не волнует.

– Так ты снабженец? – Мидзуки наконец-то щелкнула ремнем.

– Нет, – он коротко улыбнулся, не отрывая глаз от дороги. – Ты любишь скорость?

Ее ответ утонул в реве мотора – Хикару вжал педаль газа в пол. Тело с силой вдавило в кресло, подступающая тошнота сжала горло, а в висках застучала кровь. Инстинктивно, почти в панике, она впилась пальцами в ручку двери и подлокотник, безуспешно пытаясь совладать с бешено колотившимся сердцем. Дышать становилось все труднее, дыхание превратилось в частые, короткие вздохи. Парень открыл окна и в салон, с воем врываясь в уши, хлынул поток ветра.

– Не бойся, – его голос прозвучал странно спокойно на фоне ветра. – Сегодня со стопроцентной вероятностью не умрешь.

Девушка нервно усмехнулась, сжимая подлокотник так, что костяшки побелели.

– Извини, просто у меня…

– Понимаю. Не объясняй, – он одной рукой прикурил сигарету. – Высунь голову в окно. Поможет. Я чуть сбавлю.

Он и правда сбавил газ, но незначительно. Ветер уже не хлестал по глазам, а лишь яростно трепал волосы, заставляя кожу покрыться мурашками. Так и не разжимая пальцев на ручке, Мидзуки медленно, с опаской, наклонилась к прохладному потоку воздуха.

Седан проезжал безлюдные токийские улицы, а Мидзуки все так же не знала, куда они несутся. Мир сузился до лунной дорожки, холодно отсвечивающей на асфальте, и до одинокого света фар, вырывающего из тьмы очередные метры незнакомой дороги.

Решившись последовать его совету, она опустила стекло до конца, положила руки на холодную дверь и робко высунула голову. Ветер ударил с такой силой, что на глаза навернулись слезы. Воздух бил в лицо сплошной, упругой стеной, заставляя ежеминутно моргать, а волосы вырвались на свободу и трепетали на ветру чёрным знаменем. Сначала стало только страшнее – инстинкт кричал, чтобы она вернулась в салон, в безопасную оболочку. Но девушка заставила себя сделать несколько глубоких, прерывистых вдохов. Лёгкие обожгла ночная свежесть и постепенно внутри что-то отпускало. Дыхание выравнивалось, а вместе с ним утихала и дрожь в теле.

Она открыла глаза и замерла. Они неслись по пустой набережной с немыслимой скоростью. Мимо проносились силуэты спящих домов, не горящие фонари, одинокие деревья. А слева, за ограждением, лежала чёрная водная гладь, на ней горели отражения звёзд и плыла нечёткая дорожка лунного света. Это было так красиво, что перехватило дыхание уже по-другому. Она и забыла, каким может быть Токио – пустой, тихий, прекрасный. После душного заточения Пляжа этот безумный полёт сквозь спящий город ощущался как первый глоток свободы.

Машина свернула с набережной и нырнула в лабиринт заброшенной промзоны. Фары выхватывали из мрака ржавые корпуса цехов, груды искорёженного металла и замшелые бетонные ограждения. Внутри у Мидзуки всё сжалось. Веселая прогулка закончилась, и теперь она понимала: дело пахнет чем-то серьезным и опасным. Ладонь мягко скользнула по рукояти пистолета у нее на поясе, пальцы нащупали привычную шершавость рукоятки, проверяя, на месте ли оружие.

– Не бойся, я тебе не враг, – парень будто угадал её мысли.

– Осторожность ещё никому не мешала, – парировала она, выходя из машины и озираясь.

Хикару коротко усмехнулся и двинулся вперёд, вглубь территории. Они вышли к воде, к одному из забытых портовых причалов, и Мидзуки невольно замерла. У старого, потрескавшегося пирса качалась на тёмной воде небольшая рыболовная лодка – потрёпанный сейнер с облупившейся синей краской и потускневшим названием «Кадзики-мару» на борту. По палубе суетливо сновали несколько фигур, лучи фонарей выхватывали из темноты верёвки, ящики и приготовления к отплытию. Хикару остановился в тени ржавого морского контейнера, хотя и не пытался особо скрыться.

– Сейчас оно отчалит, – тихо сказал он. – Пойдёт через Токийский залив, обогнёт полуостров Миура и выйдет в открытые воды – в сторону Тихого океана. Дальше на юг, вдоль архипелага Идзу.

Сердце Мидзуки забилось чаще, сжимая горло тревогой.

– Погоди... У меня в голове ничего не сходится, – голос её дрогнул. – Если есть способ просто уплыть, найти помощь... Почему мы всё ещё здесь? И звучит это слишком уж просто. Для мира, где всё подчинено жёстким законам, такая брешь – нонсенс. Те, кто держит нас здесь, никогда бы такого не допустили. Это... нелогично.

– Так и есть, – тихо согласился Хикару. Его глаза холодно блестели в полумраке. – Они умрут.

Девушка резко выгнула бровь, пытаясь понять безумие, которое читалось в его спокойном тоне. Пока они говорили, судно начало подавать признаки жизни. Раздался глухой рёв дизельного двигателя, из выхлопной трубы вырвался клуб чёрного дыма. Фигуры на палубе засуетились, подбирая швартовы. С характерным скрежетом и плеском корма медленно отходила от причала, разворачиваясь носом к открытой воде.

Тревога в груди Мидзуки сжалась в тугой, болезненный комок. Эти люди не знали, что за ними наблюдают. Не знали, что их уже приговорили. Почему они просто стоят и смотрят? Если Хикару уверен в их гибели, почему не попытаться остановить? Предупредить? Мысль о том, что сейчас можно будет увидеть тех, кто здесь настоящий закон, заставила её похолодеть изнутри.

Судно, набрав ход, уже вышло за границы порта в акваторию Токийского залива. И в этот миг с неба, из низко нависшей облачности, протянулись тонкие, кроваво-красные лучи. Они пронзили ночь беззвучно, словно иглы. На корабле мгновенно погасли все огни. Гул двигателя сменился нарастающим воем, перешедшим в оглушительный скрежет металла.

Судно по инерции проплыло ещё несколько десятков метров, затем резко накренилось на левый борт. В тишине ночи донёсся треск ломающихся переборок и шипение пара. Оно медленно, почти нехотя, начало погружаться, затягивая воду в свою чёрную утробу. Всё это заняло меньше пяти минут.

Мидзуки стояла, вцепившись пальцами в ржавый металл контейнера. Глаза были широко раскрыты, дыхание пропало. Это была не атака. Это был контроль. Безупречный и абсолютный. И щёлкнувшее в голове осознание – отсюда нет выхода. Никогда не было.

– Никто отсюда не сбежит.

– И ты привез меня сюда, чтобы просто это показать? – повысила голос Мидзуки. – Будто я сама не понимала, что это невозможно. Но ты позволил им погибнуть. Мог же предупредить!

– Зачем? – он пожал плечами. – Это бы ничего не изменило. Неожиданный конец – милосерднее, чем знать, что следующие несколько минут – твои последние.

Внутри всё закипало.

– Кто ты вообще такой, чтобы решать? – её слова прозвучали резко и громко в ночной тишине. – Почему ты решил, что они не заслужили еще одного дня? Ты даже выбора не оставил – сражаться или принять. А вдруг завтра всё изменилось бы? Вдруг мы нашли бы способ?

Хикару не ответил. Медленно, с преувеличенным спокойствием, он достал пачку сигарет, постучал ею о костяшки пальцев, зажал последнюю губами. Щелчок зажигалки осветил его невозмутимое лицо на мгновение. Он развернулся и пошёл к машине, оставив её с комом злости в горле. Подойдя к седану, он прислонился к капоту, закинул голову и выпустил струю дыма в небо, которое на востоке уже начинало светлеть. Без часов время было лишь догадкой, но по пению первых птиц и влажному предрассветному воздуху можно было понять – ночь подходила к концу, вероятно, было около трёх.

– Я? – наконец произнёс он, не глядя на неё. – Просто человек. Не бог. Хотя, будь я им, это вряд ли меня спасло, – он снова затянулся. – Любая система делится на сильные и слабые звенья. Мы с тобой – сильные. А ты даже не представляешь, какой в тебе потенциал… Я привёз тебя сюда, чтобы ты увидела: бегство – иллюзия. Хотя теория Шляпника... в ней есть доля правды.

– Теория? – Мидзуки сдалась, подошла и села на капот рядом. – Он считает её единственной истиной.

– Пусть считает. У Такэру синдром главного героя. Сам не понимает, куда заведут его безумные идеи. И, полагаю, не доживёт до самого интересного.

– Хикару, – её голос стал твёрже. – Хватит загадок. Говори прямо.

Парень повернулся к ней, и его взгляд стал пристальным. Уголки губ вытянулись в мягкой, но не лишённой напряжённости улыбке.

– А если я скажу, что есть способ... – он сделал небольшую паузу, позволяя словам проникнуть глубже, – ...в конце своего пути возвыситься над всей этой системой? Перестать быть пешкой в играх Шляпника и заставить его самого играть по твоим правилам.

Мидзуки почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Думаешь, моя жизнь скоро закончится? Хотя... если пойти против Шляпника, это более чем вероятно.

Хикару тихо рассмеялся в ответ, сделал последнюю глубокую затяжку, от которой тлеющий кончик окурка ярко вспыхнул, и, не глядя, швырнул его в предрассветную мглу, словно запуская в ночь крошечную падающую звезду.

– Мы все когда-нибудь умрём, разве нет? – его голос прозвучал легко. – Так почему бы не сделать свои последние мгновения по-настоящему своими? Не плясать под чужую дудку, а самому дирижировать своим уходом. Взять эту самую судьбу – в свои руки.

– Я... не совсем понимаю, о чём ты.

– Понимать и не обязательно. Просто подумай. И дай мне ответ.

– Прямо сейчас? – её брови поползли вверх от удивления.

– Да. Сейчас.

Тишина повисла между ними. Слова Хикару упали в сознание, как камень в воду, и теперь круги расходились, смешивая логику с инстинктами. Первой мыслью был страх. Четкий, ясный, отточенный выживанием. Реальность Пляжа была подобна стальному каркасу. Правила были просты: играй, побеждай, продлевай свою визу. Не высовывайся. Шляпник – неоспоримая сила природы, как землетрясение или шторм. Противостоять ему было не безумием, а физическим законом, нарушение которого скорее всего вело к неминуемому уничтожению. Предложение Хикару пахло именно таким нарушением – безрассудным самоубийством, замаскированным под свободу.

Затем она мысленно перебирала факты. Что он ей на самом деле предложил? Ничего. Ни плана, ни гарантий, ни даже внятной цели. Лишь туманные намёки на «возвышение» и «игры». Это была пирамида, висящая в воздухе. Он просил слепого доверия, прыжка в пропасть на слово. А его слова ничем не были подкреплены, кроме загадочной улыбки и вовремя разбитого корабля. Демонстрация силы системы, а не её уязвимости.

Но под слоями страха и логики шевелилось нечто иное. Острая, как лезвие, тоска. Тоска по тому, чтобы хоть раз поступить не как пешка. Чтобы её последний миг, а он у всех здесь рано или поздно наступал, принадлежал только ей. Умереть на арене или умереть, пытаясь сломать саму арену? Оба пути вели к одному, но второй… второй имел вкус. Вкус настоящего выбора.

Мидзуки посмотрела на Хикару, пытаясь прочесть в его глазах хоть крупицу истины. Он предлагал не план, а идею. Самую опасную идею из всех – идею бунта. Но готова ли она купить эту идею, не зная её цены? И решение пришло. Не как озарение, а как приговор, вынесенный её собственной, трезвой сущностью. Рисковать можно имея шанс. Здесь же был только вакуум возможностей, заполненный красивыми словами. Она медленно выдохнула, встречая его взгляд.

– Я... пожалуй, откажусь. Всё это слишком размыто. Ты не можешь или не хочешь говорить прямо, а я... я не из тех, кто бросается в омут с закрытыми глазами. Без чёткого плана, без понимания – это просто самоубийство.

На его лице на мгновение мелькнула тень разочарования, прежде чем оно вновь стало невозмутимым.

– Жаль, – парень мягко оттолкнулся от капота. – Я действительно надеялся на другой ответ. Но второго шанса не будет.

Они молча сели в автомобиль. Хикару завёл двигатель, и седан плавно тронулся в сторону Пляжа, оставляя за спиной тёмный силуэт промзоны. За окном плыл призрачный мир предрассветного Токио. Небо на востоке разгоралось нежным перламутром, окрашивая стеклянные фасады небоскрёбов в акварельные тона. Длинные тени тянулись от зданий, словно пытаясь удержать ночь. Мидзуки прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как пустынные улицы сменяют друг друга. В голове, словно на закольцованной плёнке, прокручивались кадры минувшей ночи: беззвучное падение в воду освещённого красными лучами судна, спокойное лицо Хикару, его слова о сильных и слабых звеньях. Этот мир, казалось, был выстроен на парадоксе. С одной стороны – жёсткие правила игр, с другой – абсолютно иррациональная, необъяснимая реальность, где корабли гибнут от лучей с неба. Она чувствовала себя мухой, застрявшей в паутине, где одни нити были тугими и очевидными, а другие – невидимыми и куда более опасными.

Когда они подъехали к отелю, небо уже было светло-голубым. Хикару, не заглушая мотор, обернулся к ней с той же загадочной, лёгкой улыбкой.

– До скорого, Мидзуки. Уверен, наша следующая встреча будет не менее... занимательной.

С этими словами он плавно тронулся с места, и его седан быстро скрылся за поворотом, оставив её одну в тишине утра. Мидзуки не двигалась с места, глядя вслед исчезнувшей машине. Территория отеля была пустынна и безмолвна. Лишь несколько фигур спали неподвижным сном в шезлонгах у бассейна, их силуэты казались безжизненными под нарастающим светом. Воздух был свеж, пахло морем и цветущими олеандрами.

Взгляд девушки скользнул по гроздьям розовых цветов, пышным шапкам, горевшим в лучах восхода. Что-то смутное, обрывчатое ёкнуло на задворках памяти, что-то связанное с этими прекрасными кустами. Она на мгновение сморщила брови, пытаясь поймать ускользающую мысль, но та растворилась слишком быстро. Пожав плечами, она медленно побрела к отелю, оставив идиллическую картину, так контрастирующую с тем, что творилось у неё внутри.

***

07:35, четверг.«Тиканье часов начинает сводить с ума. Ничего не изменить, он несёт плохую весть.»

Желудок скручивался от чувства голода. Войдя в прохладную столовую, девушка без раздумий направилась к плите. Руки сами совершали привычные действия – достаточно риса, две порции рыбы из того самого морозильника, что ей когда-то показал Хикару. Она на мгновение задержалась у открытой дверцы, задаваясь вопросом, считает ли он это воровством. Но голод и усталость перевесили сомнения.

Когда еда была почти готова и приятный аромат наполнил кухню, Мидзуки с удивлением поняла, что машинально приготовила на двоих. Рука сама потянулась за второй тарелкой. Пожав плечами, она переложила одну порцию в контейнер и убрала в холодильник про запас, на ужин. В этом мире, где следующего приёма пищи можно было лишиться в любой момент, эта была простая, бережливая привычка.

– Давно не видел таких блюд.

Мидзуки невольно улыбнулась, почувствовав странное облегчение, но тут же, словно спохватившись, сгладила улыбку и повернулась к нему.

– У меня есть вторая порция. Будешь? – спросила она, уже направляясь обратно к холодильнику.

Шунтаро усмехнулся.

– Не откажусь.

Девушка даже не удивилась. В этом и была его суть: появляться из ниоткуда в самый нужный или, наоборот, самый неподходящий момент. Они устроились за столиком в дальнем углу столовой, но и сюда дотягивались длинные лучи солнца. Свет падал на Шунтаро, выхватывая из воздуха мельчайшие пылинки, кружащиеся вокруг его светлых волос.

При таком ярком освещении она разглядела то, что обычно ускользало от взгляда. Легкая тень под глазами, чуть более глубокая, чем обычно. Замедленность в движениях, едва уловимое напряжение в уголках губ. Такое же лицо она видела у себя в кабинете во время долгих ночных дежурств. В памяти сами собой всплыли те часы: молчаливое разделение работы, тихий стук его кружки о стол, сосредоточенная тишина между ними.

Мидзуки поймала себя на том, что погрузилась в это воспоминание. Атмосфера здесь и сейчас была такой же непринужденной и спокойной. Она отвела взгляд, почувствовав легкую неловкость от того, что так пристально его разглядывала. Солнце светило прямо в лицо, и ей пришлось прищуриться, повернув голову к окну. На губах у нее осталась сдержанная, почти незаметная улыбка.

– Что ты предпочитаешь больше, чай или кофе? На работе видела тебя только с кофе в руках, но, может, это просто чтобы сбить усталость… – тихо проговорила Мидзуки, не отрывая взгляда от чего-то за окном.

Шунтаро медленно отодвинул пустую тарелку. Помолчал, возможно, не ожидая такого вопроса. Или ожидал, что она заговорит о чем-то более важном, а не о таких отдаленных темах. Мидзуки уже почти не ждала ответа, когда он наконец перевел на нее взгляд, будто возвращаясь из далеких мыслей.

– Это просто напиток. Кофеин есть и там, и там. Разница несущественна.

– В количестве – возможно. А в воздействии – нет, – она наконец посмотрела на него. – Кофеин из кофе вызывает резкий подъем активности за счет блокировки аденозина. Эффект выраженный, но кратковременный, с высоким шансом последующего спада. В чае, особенно в зеленом, кофеин работает совместно с L-теанином.

Он поднял бровь, в его отстраненности появилась трещинка легкого интереса.

– L-Теанин?

– Аминокислота, содержащаяся в чайном листе, – ее голос прозвучал чуть увереннее, но пальцы бессознательно выстроили ровную линию из каких-то крошек на столе. – Она модулирует действие кофеина, снижая тревожность и смягчая стимулирующий эффект. Результат – более плавная и устойчивая бодрость. Без перевозбуждения.

Мужчина обдумывал эти слова, его взгляд был прикован к ее рукам, затем медленно поднялся к лицу.

– То есть, кофе – для быстрой стимуляции нервной системы. Чай – для продолжительной концентрации.

– Именно, – тихо согласилась она.

Мидзуки подняла взгляд и столкнулась с ним. Шунтаро выглядел спокойно и расслабленно, на губах застыла привычная едва заметная ухмылка. Но, то ли солнце так слепило, то ли его взгляд действительно стал чуть менее отстраненным, в глубине глаз появилась тень задумчивости. Будто где-то внутри он и правда был не прочь обсудить что-нибудь простое. Прошло несколько томительных секунд.

– В таком случае, – произнес он наконец, – чай.

Уголки губ Мидзуки вытянулись в легкой, невесомой улыбке.

– Я тоже.

Попытка разговорить Шунтаро не увенчалась успехом. Мидзуки почувствовала лёгкую неловкость, будто пыталась блеснуть эрудицией перед невозмутимым преподавателем. Она и сама не понимала, почему настойчивое внутреннее желание тянуло её к разговору с ним, даже о чём-то совершенно бытовом.

Поднимать всё, что произошло между ними, не имело смысла. Прошлое оставалось прошлым, а слова, брошенные когда-то в порыве раздражения, вряд ли задели его настолько, чтобы это требовало извинений. Да и первые шаги в подобных ситуациях давались ей с трудом. Она опустила взгляд, разглядывая текстуру столешницы. Тишина затягивалась, становясь осязаемой.

– Интересный выбор для ночной прогулки.

Вот он, момент истины. Мидзуки сделала глоток ледяной воды, чтобы скрыть паузу и выиграть секунду, ощущая, как холод обжигает горло, возвращая к реальности. Он искал этой встречи. Не случайное столкновение в коридоре, не мимолётный разговор. Шунтаро наверняка понял: она не потащилась бы на очередную игру просто так, рискуя снова оказаться в эпицентре этого опасного мира. Значит, у неё была другая причина покинуть Пляж. Веская. И, возможно, важная и для него.

Она подняла на него глаза, поймав этот знакомый пристальный, изучающий взгляд, и почувствовала, как по щекам разливается лёгкий, предательский румянец – отзвук тех самых воспоминаний, что тщательно запирала в самом дальнем углу сознания. Это её раздражало. Мидзуки была абсолютно уверена: Чишия Шунтаро как мужчина не может её интересовать. Он был гением, загадкой, человеческим калькулятором – кем угодно, но только не объектом для несвойственных ей вздохов и трепета. Именно эту мысль, навязчивую и неудобную, она старательно отодвигала на второй план всякий раз, когда та пыталась прорваться в сознание.

«Обязательно разберусь с этим. Попозже.»

Прямо сейчас в голове звенела тревога, предупреждая о куда более важном. Она что-то нашла. И он это знал – читал в её глазах, как в открытой книге. Но информация была единственным козырем. Разве стоит раскрывать карты в первый же ход?

– Он показал мне кое-что. Или, точнее, кое-кого, – улыбнулась Мидзуки, наблюдая за его реакцией.

– Любопытно… В твоих глазах читается тайна. Давно ли мы стали по разные стороны баррикад?

– Баррикады строят там, где нет доверия, – ответила она. – А его не заслуживают, ставя опыты над союзниками. Включил бы ты чуть больше человечности, возможно, я бы и рассказала.

Шунтаро усмехнулся, откинулся на спинку стула и спрятал руки в карманы.

– Человечность… Интересный тактический ход. Признаться, я не часто сталкиваюсь с ним в играх. Что ж, Мидзуки. Ты делаешь ставку на моё любопытство?

– Самая интересная игра начинается именно с этого, – она склонила голову набок, притворно-задумчиво постучав пальцем по подбородку. – Может, я просто хочу посмотреть, как долго ты сможешь притворяться равнодушным.

– Если слишком многое принимать близко к сердцу, то оно может и не выдержать. Тебе ли не знать насколько оно хрупкое на самом деле?

Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент взгляд Мидзуки самопроизвольно соскользнул с его глаз на губы. Она поймала себя на этом, нервно провела рукой по волосам и, сдавленно вздохнув, отвернулась к окну. Улыбка бесследно испарилась с её лица. Играть с Шунтаро было бесполезно – он всегда виртуозно переворачивал любую ситуацию так, как было выгодно ему, аккуратно давил на те места где болит. Она отдавала себе в этом отчёт. И, к собственному удивлению, ловила себя на мысли, что ей это… нравится. Подчиняться такому человеку было не страшно, а стратегически верно. Ведь Шунтаро – превосходный союзник, и с такими людьми как он лучше не оставаться врагами.

– Он... сказал, что есть способ возвыситься над системой. Перестать быть пешкой. Заставить Шляпника играть по нашим правилам.

– «Нашим»? – Шунтаро мягко уточнил, и в его голосе впервые прозвучала легкая насмешка. – Он уже включает тебя в свою команду. И что ты ответила?

– Я отказалась. Сказала, что без четкого плана это самоубийство.

Ни один мускул не дрогнул на этом каменном лице. Но она, уже научившаяся читать тишину между его словами, уловила едва заметный сдвиг – не одобрение, а легкую искру уважения, промелькнувшую в глубине взгляда и тут же погашенную.

– Рациональный выбор. Ошибочный, но рациональный, – заключил он. – Этот парень предложил тебе не план, а идею. Самую опасную из существующих здесь. Идею бунта. Отказавшись, ты не просто отклонила альянс. Ты продемонстрировала, что не готова к риску, который он считает оправданным. Теперь ты для него – переменная, потерявшая потенциал. Или, что более вероятно, угроза, поскольку знаешь о его существовании.

– Скорее… он для меня угроза.

Шунтаро приподнял бровь, ожидая продолжения.

– Хикару увидел у меня кое-что, чего не должно находиться в руках обычных игроков.

– Значит, логическая цепь замкнулась. Либо он целенаправленно следит за тобой, либо ты случайно попала в его поле зрения, и он просто использовал предоставленный шанс, – мужчина прищурился. – И это «кое-что»… он всё же забрал?

– Нет.

Мидзуки было ясно: Шунтаро уже понял, что речь идёт о картах. Его не интересовало, как именно они оказались у неё – он намеренно опустил этот вопрос, прекрасно осознавая, что у стен есть уши. Однако он прекрасно знал: её не было на последней игре. Следовательно, карта не могла быть добыта честным путём. Оставался лишь один логичный вариант – находка. И ему не пришлось бы долго ломать голову над тем, где именно. Её роль «дворника», подчищающего следы выбывших игроков, была ему известна.

Девушка не сомневалась в его проницательности. Он всё поймёт без лишних слов. Единственно верный вывод напрашивался сам собой: кто-то тайно собирает карты. И если сопоставить эту находку с ходившими слухами о готовящемся побеге, который он сам же и упомянул… Для Шунтаро подобная задачка была проще, чем таблица умножения.

Впервые за весь разговор в глазах мужчины вспыхнул настоящий, немой интерес. В этот самый момент в столовой начали собираться люди, их голоса нарастали где-то на периферии. Он поднялся из-за стола, его тень накрыла ее.

– Хикару не оставит тебя в покое после этого. Ты оказалась в эпицентре бури, Мидзуки. Поздравляю.

Он развернулся, чтобы уйти, но его взгляд скользнул по ее руке, все еще сжимавшей край стола. Пальцы были белыми от напряжения. Шунтаро замер, повернув голову ровно настолько, чтобы его голос был слышен.

– И прекрати сжимать кулаки. Твои пальцы со временем будут неметь, если ты продолжишь пережимать локтевой нерв.

Мидзуки разжала пальцы, будто обожженная. Его неспособность говорить что-то просто по-человечески была одновременно невыносимой и... привычной.

– Спасибо за медицинскую консультацию, – произнесла она с сарказмом.

– Это не консультация. Это констатация факта. Ты всегда так делаешь, когда чувствуешь угрозу. Как в той палате, когда ставила диагноз тому мальчику с аритмией.

Девушка смотрела на него, не в силах скрыть удивление. Тот случай был одним из их первых совместных дежурств, мимолетным эпизодом, который она сама едва помнила.

– Ты... помнишь это?

– Я помню все клинически значимые детали, – ответил он, но его взгляд на секунду уперся в стену за ее спиной. – Ты поставила верный диагноз за тридцать секунд, пока главный врач искал УЗИ. И сжала точно так же кулак, когда он начал оспаривать твое заключение.

В его голосе не было ни капли тепла, но была... констатация компетентности. Высшая форма одобрения, на которую он был способен.

– А ты тогда молча встал рядом со мной и просто положил распечатку ЭКГ с подчеркнутым эпизодом желудочковой тахикардии ему под нос, – неожиданно для себя сказала Мидзуки.

И вдруг... она это вспомнила. Не как смутный призрак прошлого, а с кристальной ясностью: луч света, ложившийся на его кисть, тихий шелест страницы, когда Шунтаро молча перевернул листок, подставляя под свет нужную пометку. Ни слова, ни единого взгляда – лишь это простое, идеально синхронное движение. Их первый молчаливый союз. Уголки её губ дрогнули сами собой. Сначала неуверенная полуулыбка, но следом за ней распустилась и настоящая. Не та, что она годами отрабатывала для врачебных обходов и тягостных бесед с родственниками. А та, что шла из самой глубины. Редкая, немного уставшая, но безгранично подлинная.

– И знаешь, что самое смешное? – сказала она, глядя на него. – Он так и не понял, что это ты его подловил. До конца смены считал, что это я его унизила.

Шунтаро смотрел на ее улыбку. Не анализировал, не препарировал взглядом, а просто смотрел. На его собственном лице не было ответной реакции, но исчезла привычная напряженная собранность.

– Его диагностические способности были статистически ниже среднего, – наконец-то сказал он.

– Мидзуки!

Из темноты коридора, тяжело дыша, на них налетел Татта. На его лице застыла маска паники. Девушка лишь недоуменно изогнула бровь, не спеша переводя взгляд со спокойного Шунтаро на этого взволнованного юношу.

– Мидзуки! Ты здесь! Тебя срочно ищут! – он почти кричал, останавливаясь перед ними и пытаясь перевести дух. – Масато... он в ярости. Ты пропустила собрание. Нираги приказал тебя немедленно найти. Ты должна срочно прийти к нему. Сейчас же!

Мидзуки на мгновение зажмурилась и глубоко вздохнула, пытаясь удержать ускользающее ощущение того параллельного мира, где они только что существовали. Но оно таяло, как мираж, вытесняемое давящей реальностью Пляжа.

– Хорошо, – ее голос прозвучал хрипло. – Иду.

Татта кивнул и, бросив на Шунтаро взгляд, полный пока что непонятного страха, развернулся и побежал обратно, как гонец, доставивший дурную весть. Мидзуки медленно, будто сквозь силу, поднялась.

– Мне надо идти.

Шунтаро лишь кивнул в ответ.

***

17:58, четверг.«…Тик-так. Тик-так...»

Черный грузовик с затемненными стеклами, взметнув облако пыли, резко съехал на обочину заброшенной дороги и замер. Мотор, прошипев, умолк, и в навалившейся тишине стало слышно лишь тяжелое, сдавленное дыхание Нираги. Он неподвижно сидел в темноте салона, пальцы впились в руль, выдавливая из кожи белые пятна. Прошло несколько долгих секунд, будто он доставал из закромов остатки сил. Затем, одним резким движением, мужчина распахнул дверь и вывалился наружу, втягивая в легкие влажный воздух.

– Пошли, – бросил он через плечо Мидзуки.

Нираги молча отвел ее к кузову, распахнул задние двери. Внутри лежали три черных, прорезиненных мешка. Воздух тут же наполнился тяжелым, сладковатым запахом, от которого у девушки слегка свело желудок.

– Бери тот конец.

Они молча, словно заранее сговорившись не нарушать эту идеальную тишину, потащили свою ношу в сторону свалки. Груз был невыносимо тяжел и физически, и морально. Вдруг мешок в руках Мидзуки внезапно дернулся живым, мучительным спазмом. Из него вырвался слабый, хриплый стон, больше похожий на предсмертный. Девушка отпрянула, едва не выпустив груз из ослабевших пальцев. Тело похолодело, а сердце забилось так, будто рвалось на свободу.

– Он... живой?

Нираги замер, его плечи напряглись. Он медленно опустил свой край мешка на землю и подошел к тому, что держала Мидзуки.

– Оказался живучим.

Он молча достал свою винтовку. Первый выстрел прозвучал глухо, второй – ещё глуше. Плотная прорезиненная ткань мешка погасила грохот, превратив его в короткие хлопки. Стон, наконец, оборвался. Не стих, не затих, а оборвался резко и окончательно.

Нираги замер на секунду, как бы прислушиваясь к этой новой, мертвой тишине. Потом вздохнул и опустил руку с оружием. Он отвернулся, будто отрезая себя от содеянного, пошарил в кармане. Пальцы нащупали смятую пачку. Одной рукой он выбил сигарету, зажал её в губах и чиркнул зажигалкой. Первая затяжка была долгой и глубокой, как будто он пытался выкурить из себя этот момент, этот запах. Но вместо облегчения его скривила судорога. Мужчина резко закашлялся сухим, надрывным кашлем и с внезапным отвращением, будто держал в пальцах нечто гадкое, швырнул сигарету на землю. Тлеющий окурок вдавил в грязь под ботинком, растирая его с жестокой, излишней тщательностью.

– Дерьмо, – прохрипел он, больше себе, чем ей. – Сколько можно заниматься этим?!

Он медленно провёл рукой по лицу от лба к подбородку, будто стирая невидимую маску. В этом жесте была такая глубокая усталость, что у Мидзуки на миг кольнуло внутри: что-то вроде жалости, острой и неожиданной.

Работали они молча, как и всегда. Их «работа» не требовала слов – только действий, быстрых и безошибочных. Обычно Нираги приходил на подобные дела либо пьяным, либо под кайфом. От него исходила развязная, вседозволенная аура человека, для которого не существует ни границ, ни последствий. Мидзуки всегда держалась от таких людей подальше: они были непредсказуемы, а значит, опасны. Но сегодня всё было иначе.

Когда третий, последний мешок занял своё место, они в гнетущем молчании вернулись к грузовику. Нираги, не открывая двери, тяжело опустился на капот, отчего металл слегка скрипнул. Мидзуки, после секундного колебания, села рядом, оставив между ними расстояние в полметра – достаточное, чтобы не касаться, но уже недостаточное, чтобы игнорировать. Плечи гудели от перенапряжения, в голове не складывалось: зачем было отправлять девушку с невыдающимися физическими качествами на такое задание? Эта мысль почему-то начала напрягать.

Нираги был совсем не похож на себя. Взгляд устремлён куда-то сквозь ржавый ландшафт свалки, в точку на горизонте, которой не существовало. Обычно мужчина был либо до странного, почти безумного весел – с той озорной, колючей энергией, что заражала и раздражала одновременно. Либо погружён в циничное, язвительное спокойствие. Сейчас же его будто придавила невидимая тяжесть. Какая-то одна мысль, тёмная и неотступная, висела на нём, как гиря. И Мидзуки понимала: что бы это ни было, он никогда не поделится этим ни с кем.

– Вот и вся работа, красиво, да?

– Не всех стоит убивать. Есть излечимые травмы.

Нираги усмехнулся.

– А ты врач что ли, чтобы так утверждать?

Мидзуки промолчала. О её настоящей профессии знал крайне узкий круг доверенных лиц. За всё время в этом мире её ни разу не посещала мысль раскрыться. Это было бы равносильно тому, чтобы добровольно надеть на себя ещё одно звено цепи. Каждое слово, каждая деталь о прошлой жизни здесь превращались в потенциальный рычаг давления, в слабость, которую можно использовать. Этот мир не поощрял откровенность, в нём выживали те, кто умел хранить секреты и не высовывался. И пусть это звучало цинично и безнадёжно, девушка давно усвоила простую истину: всех не спасти. Даже если очень стараться. Даже если посвятить этому всего себя – в конечном счёте ты либо сломаешься, либо станешь частью системы, которую ненавидишь. Лучше оставаться тенью, островком без прошлого. По крайней мере, так у неё оставалась иллюзия контроля.

– Эта паранойя... он ищет предателей в каждой тени. И знаешь, что самое дерьмовое? – Нираги говорил куда-то себе под нос, а затем усмехнулся. – Он их находит. Или сам создает. С каждым днем Шляпник закручивает гайки все туже. Скоро кто-то не выдержит.

Он посмотрел на нее пристальным, испытующим взглядом , в который вернулась та самая безумная нотка.

– И тогда начнётся настоящее веселье.

Мидзуки не понимала его. Не понимала его взглядов на этот извращённый мир, его странного отношения к жизни и смерти. Здесь все живут одним днём, цепляясь за соломинку, но Нираги вёл себя так, будто каждая его минута – последняя. Он не сдерживал себя ни в чём, будто намеренно испытывал границы реальности на прочность.

Однажды на одной из тех безумных ночных вечеринок у бассейна она стала невольной свидетельницей его обычного ритуала. Сначала мужчина вливал в себя всё подряд – алкоголь литрами, смешивая всё без разбора, будто жаждал не кайфа, а забвения. Затем носился с криками и смехом, цепляя развязных девушек, затягивался наркотическим дымом так глубоко, что, казалось, хочет выкурить саму жизнь. А затем, в одно мгновение, веселье сменилось яростью. Из-за какого-то пустяка, оброненного кем-то слова, он чуть не перестрелял половину Пляжа. И остановился так же внезапно, как и начал опустив ствол, будто только что проснулся.

Что у него творилось в голове было загадкой. На советах у Масато или на собраниях у Агуни мужчина обычно сидел в стороне, витая где-то далеко в своих мыслях, толком не вникая в слова других. Он явно не был создан для подчинения, но что-то в их боссе, не страх, а что-то иное, его сдерживало и усмиряло хоть ненадолго.

Работу он делал быстро, без лишних слов и промедлений. Она даже задумывалась, не наслаждается ли он этим процессом – этой грязной, кровавой необходимостью. Но нет, Нираги не был сумасшедшим. Это было ясно как день. В его глазах не было настоящего безумия. Только странная усталость. Скорее всего, он был из тех, кто в прошлой жизни задыхался в тисках обязанностей, правил, чужих ожиданий. А здесь, в этом аду, где все социальные скрепы рухнули, он просто сорвал с себя все оковы разом. И теперь нёсся вперёд, не зная, как остановиться, потому что остановка означала бы снова почувствовать вес того, от чего он сбежал.

– О чём ты?

– Да не притворяйся дурой, чтобы я тебе тут всё разжевывал.

Он наконец повернул к ней голову, и его взгляд был лишен прежней отстраненности. В нем горел холодный, оскорбительный вызов.

– Ты же видела. Сидишь тут со своей святой миной, будто дерьмо само по себе происходит. «Не всех стоит убивать», – передразнил он её, голос стал резким. – А кто, по-твоему, это сделает? Агуни? Он стратег. Он складочки на карте будет разглаживать. Масато? Он мясник. Режет там, где ему укажут. А кто возьмёт на себя грязную работу, когда прикажут убрать соседа, с которым вчера пил? Кто зайдёт в номер и посмотрит в глаза человеку, который уже понял, зачем ты пришёл?

Он откинулся на капоте, и в этой позе было что-то от усталого хищника.

– Вот я. Я – этот «кто». Потому что не строю иллюзий. Потому что знаю – или ты нажимаешь на курок первым, или твои мозги уже через секунду будут на стене. Этот мир делает нас такими. А «настоящее веселье» начнётся, – он ткнул пальцем в сторону Пляжа, – когда чужая паранойя перерастёт в панику. Тогда и выяснится, кто на что способен. Без правил. Без договоренностей. По-настоящему.

Он замолчал, давя на неё тяжестью своего прогноза. Мидзуки хотелось возразить, сказать, что он сходит с ума, что так не может быть. Но слова застревали в горле. Она слишком много видела здесь, чтобы не знать – Нираги рисует не бредовую фантазию, а логичное продолжение. Апогей системы, построенной на страхе и силе.

– И что? – наконец выдавила она, и собственный голос показался ей чужим. – Ты этого ждёшь? Ждёшь, когда всё сгорит?

Нираги посмотрел на неё долгим, оценивающим взглядом. Словно решал, стоит ли тратить слова.

– Ждать? – он фыркнул. – Я просто не обманываю себя. Я знаю, что это неизбежно. А ждать… – он выдохнул дым, которого уже не было, призрак старой привычки, – ждать здесь нечего. Здесь можно только быть готовым. Или стать дровами для этого костра. Выбирай.

Мужчина внезапно наклонился к ней, сократив и без того небольшую дистанцию.

– И знаешь, в чем главная шутка? – его голос стал тише, интимнее, словно он делился грязным секретом. – Большинство предпочтут быть дровами. Им так проще. Сжечь себя по чуть-чуть, день за днем, выполняя приказы, оправдываясь «выживанием». Пока не останется одна пепельная пустота, которой уже всё равно. Это – медленный путь. Скучный.

Он спрыгнул с капота, но его глаза, прищуренные, не отпускали её.

– А я выбираю другой. Я не буду тлеть. Когда всё полыхнёт, я буду в самом центре этого пламени. Потому что в хаосе, – он растянул слово, смакуя его, – в настоящем, тотальном хаосе, наконец-то стираются все последние дурацкие правила. Остаётся только чистая воля. Хочешь жить – убей. Хочешь не быть игрушкой – стань тем, перед кем дрожат. Вот это и есть свобода. Единственная, которую они нам тут оставили.

Он говорил это без злобы, с философским спокойствием, и от этого его слова обретали вес истины. Это был не крик отчаяния, а манифест. Признание человека, который не просто принял правила этого мира, а возвёл их в абсолют и нашёл в этой чудовищной простоте своеобразное извращённое утешение.

Мидзуки невольно отодвинулась. Ранее он казался ей опасным, нестабильным, но в этом была человеческая, пусть и искажённая, логика саморазрушения. Сейчас же он говорил, как сила природы. Как пожар, который ждёт не дождётся, когда засуха высушит последнее дерево, чтобы показать, на что он действительно способен. Его «веселье» было весельем стихийного бедствия, наблюдающего за паникой тех, кто думал, что может его контролировать.

– Ты… ты хочешь, чтобы всё сгорело?

Нираги рассмеялся.

– Хотеть? Нет. Я просто вижу, как падает домино под названием «Пляж». А подтолкнул его, кстати, сам Шляпник. Ещё в тот момент, когда он его создал. И вместо того, чтобы бегать и пытаться подставлять руки, я нашёл себе хорошее местечко, откуда будет лучше всего видно, как они все, одно за другим, – он щёлкнул пальцами, – падают. И когда последнее упадёт… вот тогда и начнётся самое интересное. Начало новой игры. Без строителей карточных домиков.

– Жизнь – это не домино. Её нельзя просто смахнуть со стола, когда надоело. Даже здесь. Даже в этом… аду. И смерть – не финальная точка в игре. Это конец. Настоящий. После него нет «интересного». Есть просто ничего.

Она не знала, зачем это сказала. Возможно, чтобы убедить себя. Возможно, чтобы хоть как-то противостоять этой леденящей пустоте в его глазах. Нираги замер. Медленно, очень медленно, он повернулся. Вся расслабленность с него спала, как ветром сдуло. В его позе появилась хищная собранность.

– Ого, – произнёс он без интонации. – Философ. Прямо здесь, на свалке.

Его рука скользнула к плечу, где на ремне висела излюбленная винтовка. Одно плавное, отработанное движение и ствол уже был направлен в её грудь, больно упираясь. Не в сторону, не для устрашения. Прямо в центр груди.

– «Жизнь – это не домино», – повторил он её слова, и голос его стал низким, наиграно ласковым. – Знаешь, что происходит с домино, которое начинает рассуждать о смысле своего падения? Его выбрасывают. Чтобы не портило ряд.

Его палец лег на спусковой крючок. Не давил. Просто лежал. У нее перехватило дыхание. Зрачки расширились, впитывая этот немой ужас. Инстинктивно, еще до того, как мозг успел сформулировать мысль, тело уже отпрянуло на полшага.

– «Смерть – это конец. Настоящий», – продолжал он, делая шаг вперёд. – А что, по-твоему, я делал последние полчаса? Ставил спектакль? Это и есть конец. И я – его режиссёр. И исполнитель.

Нираги наклонился, приблизив лицо к её лицу.

– Хочешь увидеть «ничего» прямо сейчас, Мидзуки? Прямо здесь? Ты же так красиво об этом говоришь. Давай проверим твою теорию. Одно движение пальца. И всё. Ни боли, ни страха, ни этой твоей дурацкой веры. Просто… щёлк. И тишина.

– Что ты творишь?! – тихо произнесла девушка.

Сердце Мидзуки колотилось с такой яростью, будто рвалось не из груди, а прямо через горло, вытесняя воздух и разум. Она не могла оторвать взгляд от его пальца, легшего на спуск – эта картина врезалась в сознание, как единственная реальность в остановившемся мире. Время потеряло всякий смысл, растянувшись в беззвучную вечность. Лишь свист ветра в ушах напоминал, что жизнь все еще течет где-то снаружи.

И тогда Нираги просто презрительно усмехнулся.

– В этом-то и вся соль, Ми-дзу-ки – он произнёс её имя с язвительной нежностью. – Никто не верит в конец, пока ствол не упрётся в лоб. Все носятся со своими высокими идеями о жизни и смерти, пока смерть не постучит в дверь. А когда она стучит… все, абсолютно все, хотят жить. Даже те, кто болтает о «ничего» и делает вид, что её не боится. Это и есть единственная правда. Инстинкт. Всё остальное – декорации.

Он пошёл к водительской двери, оставив её сидеть на капоте с комом в груди. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь далеким криком птицы и шорохом мусора под порывом ветра. Слова Нираги о «настоящем веселье» висели между ними, как заряженное оружие. Мидзуки почувствовала, как по спине пробежал холодок не от страха перед ним, а от осознания той бездны, которую он так спокойно описывал.

«Неужели в этом и есть выход? Превратиться в такого же? Сжечь в себе всё, что связывает с прошлым «я», и мчаться навстречу краю, как он?»

Нет. Она сжимала руки в кулаки, чувствуя, как на ладонях вырисовываются маленькие шрамы. Она не могла. Даже в этом аду в ней теплилась упрямая, глупая искра – та самая, что когда-то заставила её шесть лет учиться, чтобы спасать жизни. Теперь спасать было некого и нечего, но сдаваться и уподобляться Нираги… это казалось поражением пострашнее смерти.

– Всё. Концерт окончен, хватит как дура стоять и смотреть в землю.

Мидзуки молча последовала за ним, её мысли лихорадочно работали. Он говорил о паранойе Шляпника, о гайках, о грядущей мясорубке. Он, казалось, видел конец этой пирамиды из страха и насилия, в которой они все оказались, и вместо ужаса это зрелище рождало в нем лишь циничное ожидание. Нираги был как человек, стоящий на краю обрыва и размышляющий не о том, как не упасть, а о том, как выглядит падение с точки зрения физики.

Они сели в кабину. Тошнотворный запах из багажника, казалось, пропитал всё насквозь, смешавшись с запахом старой машины, табака и пота. Мужчина завёл двигатель, он не стал ждать, пока Мидзуки пристегнётся, рванув с места так, что её прижало к сиденью. Нираги нёсся по заброшенной дороге обратно, будто хотел физически оторваться от этого места, оставив его в клубах пыли. Девушка смотрела в затемнённое стекло, где отражалось её собственное бледное лицо и его сосредоточенный и отстранённый профиль.

Мидзуки смотрела, как за заляпанным грязью стеклом мелькают ржавые ограды, и чувствовала, как вопрос ворочается внутри не комком, а старым, знакомым холодом в районе солнечного сплетения. Не слабость. Усталость. От таких, как он.

– Почему ты так… испорчен? Не мир тебя обидел. Ты сам в нём сгнил, и теперь вымещаешь свою боль здесь.

Нираги громко рассмеялся.

– «Испорчен». Мило. Мир снаружи – не обида. Это системная гангрена. Там гниют все. Просто умные делают вид, что это аромат духов.

Он рванул руль, вписываясь в поворот, и девушку бросило к двери.

– Там слабые правят сильными. Потому что придумали бумажки, рейтинги и политкорректность. Там можно быть тщедушным червём, но если у тебя «правильное» резюме и натренированная улыбка – ты царь. А тот, кто может раздавить тебя пальцем, будет кланяться и говорить «да, сэр». Потому что система защищает слабость, возводя её в культ. И платит за это сильным, заставляя их грызть бетон вместо мяса.

– Это называется цивилизация, – отрезала Мидзуки, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу. – Порядок. А не право сильного.

– Сдохни, порядок! – он ударил кулаком по торпеде, и та захлопала. – Это смирительная рубашка для тех, кто мог бы слишком многое! Там твою душу вытравливают по миллиграмму. Лесть от людей, которые тебя ненавидят. Карьерная лестница, которая ведёт в могилу с табличкой «вице-президент». И ты должен улыбаться и благодарить за эту честь сдохнуть правильно, в срок и по правилам!

– И это оправдывает то, что ты стал... палачом? – её голос дрогнул не от страха, от презрения.

Нираги резко дал по тормозам, грузовик занесло, и они встали посреди пустой дороги. Он повернулся к ней.

– Здесь я не палач. Я хирург. Отрезаю гнилую плоть этого мира. Там убивают тише, но масштабнее. К чёрту. Лучше уж я буду ножом, который режет, чем тупым ножичком для масла на чьей-то кухне.

– Здесь тоже есть правила…

– Здесь все клоуны! – перебил он с таким презрением, что Мидзуки инстинктивно отклонилась. – Они играют в то же самое, только с пистолетами вместо бумажек! Но их башня из песка уже рушится. И когда она рухнет, вот тогда и начнётся настоящее. Не их жалкие интриги. Голая воля. Чистая сила. И тогда окажется, что все «дипломатии» и «стратегии» Шляпника – просто словесный понос, чтобы прикрыть трусость.

Он снова тронулся с места, с такой силой, что Мидзуки врезалась в сиденье.

– Возвращаться туда? Я там уже сдох. Просто не лёг в гроб. Здесь я хоть ожил. И я чувствую. Каждую секунду. А там… там ты просто функциональный труп, который платит налоги. Если бы мне дали выбор вернуться героем или остаться здесь монстром… – он посмотрел на неё, и в уголке его рта вытянулась усмешка, – я бы попросил второй патрон. На всякий случай.

Мидзуки молчала. Её аргументы рассыпались в прах перед этой тотальной, апокалиптической искренностью. Он не оправдывался. Он обвинял. Весь мир. И в его обвинении была та страшная, неопровержимая доля правды, от которой не отмахнёшься. Нираги не нашёл свободу. Он нашёл месть. И сделал из неё новую религию. Она смотрела на его руки, крепко сжимающие руль – руки, которые только что стреляли в мешок с живым человеком и держали ствол у её груди. В них не было сомнений. Только уверенность мясника, знающего, что мясо – это всего лишь мясо. И в этот момент она с ужасом поняла: он не боится этого места. Он благодарен ему. Потому что этот ад позволил ему стать собой – без масок, без компромиссов, без жалости. Настоящим. И внутри назрел вопрос: до чего её саму доведёт этот мир?

***

23:45, четверг.«…тик…так…тик…так…»

– Карту забрал? – спросила Мидзуки, не отрывая взгляда от темной ленты дороги, уходящей за поворот.

Шунтаро усмехнулся, и в слабом свете фар его улыбка казалась острым лезвием. Он медленно достал из внутреннего кармана своей белоснежной кофты с едва заметными брызгами крови пятёрку пик.

– Где ты была?

Мидзуки вздохнула, спрыгнула с капота, где сидела в ожидании, и прошла к водительской двери.

– Мы разделились с Агуни и этим странным выскочкой сразу у входа, – она вставила ключ в зажигание. Двигатель отозвался надрывным кашлем, прежде чем с вибрацией завестись. – Бензина мало… до предела, – Мидзуки бросила взгляд на мигающую лампочку топлива. – Хотя идея Агуни убить водящего была неплоха. Но, как я поняла, в открытой комнате что-то пошло не так? Ты задержался.

Машина тронулась с места плавно, но с ощутимой тяжестью. Она вела её, подбирая скорость: достаточно быстро, чтобы не задерживаться, и достаточно экономно, чтобы хрипящий двигатель не заглох на пустынной дороге, ведущей к Пляжу. За окном мелькали смутные очертания мертвых фонарей и глухих фасадов. Зачем их распределили на игру сегодня, если виза была действительна еще несколько дней? Лишних вопросов она не задавала.

Снова играть с Шунтаро было рискованно. После их последней совместной игры, той, где балансировали на лезвии ножа, а шанс выжить для двоих одновременно оценивался в смехотворные проценты, внутри остался липкий, тревожный осадок. Он не проходил, а лишь глубже въедался под кожу. Удача – ненадежный союзник, и в этот раз она могла отвернуться от любого из них.

Тревога, та самая, что начала клубиться в груди еще после «вывоза мусора» с территории отеля, теперь сжимала горло тугим узлом. Обычно она справлялась дыхательными практиками: вдох на четыре счета, задержка, медленный выдох. Сейчас это не помогало. Предчувствие нависало над ней, не желая рассеиваться. Оно говорило не о конкретной угрозе, а о чем-то неизбежном, что ждало уже на пороге.

Мидзуки мельком глянула на Шунтаро. Он сидел, откинув голову на подголовник, его глаза были прикрыты, но по легкому напряжению в скулах она понимала – он не спит. Он анализирует, строит цепочки, ищет слабые места. И в этот миг она наконец-то осознала, что сегодня больше беспокоится за него, чем за себя. Иррационально, нелогично. Он – Шунтаро. Он бы выкарабкался даже будь это король пик. Физические испытания не его стихия, но его ум был острее любого оружия. Он всегда находил способ. Всегда.

– Я отслеживала передвижения водящего по звукам выстрелов. Шла за ним по пятам, попутно проверяя двери.

– Неплохая тактика, – наконец произнёс Шунтаро. – Однако, как бы ты вышла из ситуации, поверни он в обратную сторону?

Мидзуки пыталась разделить внимание между дорогой, его вопросом и собственными мыслями, которые, словно навязчивые мошки, вились в голове, не давая сосредоточиться. Она физически ощущала это раздвоение: часть её вела машину и поддерживала разговор, другая часть витала где-то далеко, в тревожных глубинах предчувствий.

– Не знаю, Шунтаро, – её ответ прозвучал с непривычной для неё отстранённостью. – Умерла бы. Просто повезло, да? Вот и вся стратегия.

Девушка мельком увидела в периферийном зрении, как он повернулся к ней. Мужчина ничего не ответил. Мидзуки не стала пытаться говорить дальше. Давящая тишина была предпочтительнее пустых слов. То, что не давало ей покоя с самого утра, снова накатило с новой силой, сжимая виски тугим обручем. Сначала она списывала это на обычную тревогу, на соматические симптомы, с которыми давно научилась жить. Потом ум принялся бесконечно и бесплодно прокручивать утренний разговор с Шунтаро.

Но хуже всего было другое – вчерашняя вылазка с Хикару. Его слишком быстрая речь, излишне горящие глаза, когда он излагал свой план. Слишком много уверенности, слишком мало расчёта. Но теперь её гложет сомнение: а насколько правильно она поступила, отказавшись от его «идеи»? Это была осторожность или ошибка, цена которой может проявиться позже? Мидзуки украдкой взглянула на отражение своего попутчика в тёмном стекле бокового окна.

– Утром ты сказал, что отказаться от предложения Хикару было рационально, но ошибочно. Почему ты так считаешь? – она наконец повернула голову к нему, ища в его лице не только логику, но и намёк на что-то ещё. Сочувствие? Предупреждение?

– Потому что ты оценила риск прямого действия как 100%, а риск бездействия как 0%. Это фундаментальная ошибка в расчётах. Хикару предложил тебе вступить в систему более высокого порядка. Его структура – это мета-игра поверх Пляжа. Отказавшись, ты не выбрала безопасность. Ты выбрала позицию наблюдаемой, но не защищённой переменной в его уравнении.

– Значит, я уже в ловушке? – вырвалось у неё. – Без вариантов?

Он слегка наклонился вперёд.

– Допустим, вероятность того, что он устранит тебя как свидетеля в течение недели – 65%. Вероятность, что использует против тебя косвенно – 90%. Твоё согласие дало бы тебе контроль над этими процентами. Возможность влиять, собирать данные, создавать точки давления.

– Контроль? – девушка не сдержала горьковатой нотки. – Или иллюзию контроля? Войти в его систему – значит принять его правила. Стать пешкой.

– Ты посчитала, что сохранишь статус-кво. Но статус-кво в этом мире – статистическая аномалия. Его не существует. Есть только контролируемое движение вперёд или падение. Ты выбрала падение, просто отложила его на несколько ходов.

Слова «отложила падение» повисли в воздухе тяжелым грузом. Мидзуки отвернулась, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по рукам. Он видел её будущее как уже свершившийся неудачный расклад.

– А что было «движением вперёд»? Слепо ему довериться? – её вопрос прозвучал почти шёпотом, обращённым больше к темноте за стеклом, чем к нему.

– Самый опасный противник – не тот, кто нападает. А тот, чьи мотивы ты не можешь смоделировать. Сейчас для Хикару ты – именно такой противник. Непредсказуемый элемент.

Шунтаро посмотрел на её руки, снова сжатые в кулаки вокруг руля, и в уголке его рта появилось что-то, отдалённо напоминающее усмешку, но без капли тепла.

– Твой выбор был рациональным для врача, который старается не навредить. Но ошибочным для игрока, который хочет выиграть. Ты отказалась от контроля. Это и есть ошибка.

Мидзуки смотрела на дорогу, но уже не видела её. Перед глазами стояли цифры: 65%, 90%. Вероятность устранения. Вероятность использования. Они мерцали в такт мигающей лампочке уровня топлива. Она пыталась дышать ровно, по схеме, но воздух словно стал густым и вязким. Он был прав. Она думала, что выбирает безопасную тихую гавань, а вместо этого выбросила себя за борт в бушующее море, даже не попытавшись зацепиться за спасательный круг. Ошибка. Фундаментальная. И цена за неё, как всегда здесь, могла быть только одна.

– Ты отдала карту? – неожиданно спросил он.

Мидзуки замерла. Карта всё еще лежала в кармане её штанов.

– Да.

Шунтаро кивнул каким-то своим мыслям и отвернулся. Девушка слегка напряглась, он явно спросил это не из простого интереса.

«Зачем я соврала?...»

Мидзуки смотрела в тёмное лобовое стекло, пытаясь стряхнуть с сознания тяжёлый груз сегодняшнего дня. Ей хотелось думать о чём-то светлом, но память вытащила из глубин старый случай. Она заговорила, не глядя на Шунтаро, обращаясь к призракам прошлого в ночной темноте.

– Знаешь, мне сейчас вспомнился один случай... Однажды на практике нам привезли мужчину. Мотоцикл, почти несовместимые с жизнью травмы. Но он был в сознании. Мы суетились вокруг, а он смотрел на меня. И прошептал: «Не тратьте на меня кровь. Отдайте её тому, кто завтра собирается завтракать».

Она повернула голову к Шунтаро.

– В последние минуты он думал не о спасении, а об эффективности. О целесообразности своей жизни как расходного материала.

Шунтаро, обычно мгновенно дающий рациональный анализ, на этот раз молчал, слушая.

– Я долго думала, что это – высшая степень отчаяния или высшая степень здравомыслия? – продолжила Мидзуки. – Он оценил свою жизнь в тот момент как отрицательную величину. Стоимость ресурсов на его спасение превышала вероятную отдачу. Он попытался совершить акт рационального самоустранения.

– Это был акт отчаяния, замаскированный под рациональность, – наконец сказал Шунтаро. – Придать смысл бессмысленному концу через ложный выбор. Но цена… Цена его жизни – не математическая константа. Она контекстуальна.

– Контекстуальна? – переспросила Мидзуки. – То есть, в тот момент, в контексте травматологии и дефицита крови, его жизнь действительно могла стоить меньше?

– Нет, – ответил Шунтаро. – Потому что есть более широкий контекст. Контекст медицинских протоколов, который отменяет эти расчёты. Они существуют не просто так. Они – формальный отказ от подобных случаев. Признание того, что внутренняя ценность жизни – абсолютна и несоизмерима. А тот мужчина… он просто пытался свою ценность обменять на якобы пользу.

– Получается, система, вопреки своей кажущейся холодности, более гуманна, чем он сам к себе? Она отказывается его оценивать?

– В каком-то смысле, да, – кивнул Шунтаро. – Система здравоохранения, в идеале, основана на презумпции бесценности. Любая попытка измерить – это уже компромисс, вынужденный ограниченностью ресурсов.

Наступила тишина.

– Шунтаро...

–Да?

Она посмотрела на него прямо. В её голосе не было ни кокетства, ни жалости к себе. Только любопытство к ответу, который мог дать только он – человек, мыслящий категориями оценок, рисков и алгоритмов.

– Как ты думаешь, а моя жизнь… она вообще чего-то стоит?

Он слегка повернул голову, изучающе посмотрел на неё. От ответа на такой острый вопрос его отвлекли приближающиеся огни Пляжа. Шунтаро помолчал некоторое время, а затем отстраненно произнёс:

– Бензина всё-таки хватило.

***

Но сегодня, глядя на эти стены, я впервые по-настоящему поняла: мы все здесь – разменная монета. В чужих играх, в чужих расчетах. И доверие – самая большая роскошь, которую мы не можем себе позволить. Самая опасная слабость.

Я переворачиваюсь на бок, и взгляд мой упирается в грубую штукатурку стены. Где-то там, за ней, кипит жизнь. Смех, пьяные крики, шепот заговоров. Скоро ночь закончится. Наступит утро. И что-то должно произойти. Я не знаю, что именно. Но воздух уже потяжелел, как перед бурей. Он пахнет страхом. И кровью.

Я закрываю глаза, вжимаясь головой в подушку. Осталось совсем немного. До чего – без понятия. До конца? До начала? Неважно. Просто осталось совсем немного.

00:01, суббота.«…часы разбились в дребезги.»