Глава 7. Безумный новый мир.

❗ Употребление наркотиков. Сексуальное насилие и прочие неприятные вещи. ❗

Работа с рейтингом для взрослых, поэтому, если есть вещи, которые неприятны для вас, читайте с осторожностью.

– Выглядит не очень…

– Ерунда. По касательной.

Кровь сочилась сквозь пальцы, растекаясь по плечу причудливыми узорами. Мидзуки и раньше подозревала, что пики – не её стихия, но сейчас в этом убедилась окончательно.

– Он где-то рядом. И патроны у него кончились.

– С чего ты взяла? – Куина прищурилась.

– Видела, что он выбрал, – тихо проговорила Мидзуки. – MP5. Стандартный магазин – тридцать патронов. На первых десяти минутах он опустошил почти весь, потом дал ещё очередь по нам. Даже если у него был запасной, он уже пуст. Теперь он просто шумит, пытаясь казаться опасным.

Asobiba, популярный страйкбольный клуб в Токио, обычно гудел от смеха и криков игроков. Фанерные перегородки, искусственные зелёные заросли и пластиковые баррикады, когда-то служившие декорациями для «игры в войну», теперь выглядели как декорации к кошмару. На свету фонарей пятна крови на фанере казались чужеродными, слишком реальными для этого места.

На входе им предлагали оружие – аккуратно разложенное на длинном столе, где обычно лежали страйкбольные приводы. Но сегодня это были не пластиковые копии, а настоящее железо. Мидзуки выбрала Beretta M92. Пятнадцать патронов в магазине: немного, но пистолет был лёгким, удобным, позволял двигаться быстро и стрелять точно. Она знала: в её руках это оружие даст больше свободы, чем громоздкая винтовка.

Куина остановилась на М4 – длинный ствол, дальность, возможность прикрывать из укрытия. Этот выбор был предсказуем, почти отражал её характер: осторожность и стремление контролировать пространство. Третий из их группы ухватил помповый дробовик, улыбаясь так, будто всё происходящее всего лишь аттракцион. Мидзуки лишь покачала головой: дробовик хорош на короткой дистанции, но сейчас он скорее станет обузой.

И именно тогда она приметила его – незнакомого мужчину, стоявшего чуть поодаль. Он театрально взял MP5, с показной медлительностью передёрнул затвор и, ухмыльнувшись, вскинул оружие, будто позировал перед невидимой камерой. Его движения были такими демонстративными, словно он играл роль героя боевика. Мидзуки отметила это про себя: пафос и самоуверенность редко идут рука об руку с настоящим умением. Но именно такие люди бывают опасны – они стреляют не думая, уверенные, что мир обязан подыгрывать их спектаклю.

Куина резко отдёрнула винтовку, прижала приклад к плечу и снова выглянула из‑за искусственного куста. Через секунду отшвырнула ствол вниз и зло выругалась:

– Чёрт, да я ничего не вижу через эту железяку! – она ударила ладонью по корпусу М4. – Толку от неё, как от палки. Лучше бы мы вышли на ринг – там я хотя бы знала бы, что делать.

Её голос прозвучал слишком громко, и Мидзуки машинально напряглась, прислушиваясь к тишине за перегородками. В этом месте даже шёпот отдавался эхом, а каждое слово могло стоить жизни. Даже если Куина сейчас преодолеет злость и выстрелит – это будет не более чем бесполезно.

Она не сможет убить. Не сейчас, не после – когда придет запоздалое понимание ситуации. Проблема была не в меткости, а в самой сути Куины: она сжимала приклад так, будто хотела задушить саму винтовку, а не цель. Её бесполезный гнев был направлен внутрь – на собственную неспособность, на предательское оружие в руках, на всё что угодно, кроме того единственного, на кого он должен был быть направлен.

Они были последними. Двое против одного. Но эта арифметика была обманчива. Где-то там, лабиринте бутафорских развалин, притаился тот самый пафосный мужчина, чья команда лежала в прямом смысле мёртвой по всей арене. Мидзуки представляла, как он сидит, затаившись, в коконе собственной растерянности. Он был обезоружен не по своей воле. Железное правило этого места, этой «игры», было неоспоримо: оружие «выбывшего» игрока – табу, его нельзя подбирать. Оно становилось лишь безмолвным памятником чужому поражению, лежа у бесчувственного тела. Но из этого не следовало, что сам мужчина стал безвреден. Обезоруженный зверь – не значит прирученный. Отчаяние – тоже оружие.

Взгляд Мидзуки опустился на её собственный пистолет. Пальцы наощупь нашли знакомые грани. Лёгкий щелчок и магазин оказался на ладони. Взгляд скользнул по единственному патрону, одиноко лежащему в горловине. Один. Всего один. Не патрон, а последняя монета для роковой ставки.

Она заставила себя поднять голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. Высоко на стене пылало электронное табло. Алые, бездушные цифры вели обратный отсчёт: 5:00… 4:59… 4:58… Время сжималось вокруг горла, смыкаясь в идеальную петлю.

Мидзуки заметила движение сбоку: тень метнулась между перегородками. Мужчина. Тот самый. В руках у него был не MP5, а обломок железяки, вырванный из декораций. Он держал его так, будто это было самое лучшее оружие.

Она задержала дыхание. В груди поднялась тяжесть: не страх, а что‑то иное, давящее изнутри. За эту игру девушка уже лишила жизни двоих. Своими руками. И каждый раз пальцы помнили тепло кожи, которое должно было храниться в памяти совсем по‑другому – как прикосновение к живому, а не как последняя судорога.

Ей было тяжело. Мидзуки знала, что её руки созданы для другого – для того, чтобы удерживать жизнь, а не отнимать её. Но этот мир не оставлял выбора. Здесь любое колебание превращалось в приговор. Мужчина снова перебежал.

Куина отбросила винтовку на деревянный ящик и, резко прищурившись, попыталась поймать мелькающую тень в прицел. Дыхание её сбивалось, пальцы скользили по прикладу.

– Стой. У меня есть идея.

– Что делать? – та не оторвалась от прицела, но в её позе застыло сосредоточенное внимание.

Мидзуки скользнула по ней оценивающим взглядом.

– Нужно его выманить. Сделать вид, что мы его упустили. Время на исходе, и мы не можем больше позволить себе эту игру в догонялки…

– Поняла.

Куина не стала дослушивать – схватила суть на лету. Мидзуки снова, уже не в первый раз за эту игру, поразила эта немая слаженность между ними. В первые минуты она была уверена, что сама станет обузой в пиковом противостоянии. Но когда речь зашла об оружии и тактике, все сомнения рассеялись, словно дым. Взгляд непроизвольно упал на собственные руки. Они всё ещё не дрожали.

С той ночи прошло двое суток. Двое суток, которые она провела, затаившись в номере, превратив свою жизнь в ритуал паранойи: проверенная вода, запакованная еда, отстранение от общества. И всё же… действие того вещества, того чужеродного химического кода, что вошёл в её кровь, всё ещё отзывалось в теле. Оно не просто заглушило мучительные симптомы – оно даровало ей обратно контроль. Острую, почти неестественную ясность. И это не просто настораживало. Это пугающе, до дрожи интересовало. Оно открывало дверь в ту версию себя, что была способна на всё.

Куина нарочито громко сдвинула ящик, на миг высунувшись из‑за укрытия.

– Ну что, герой? Кончились патроны – кончилась и смелость?

Из‑за перегородок донёсся смешок, полный презрения.

– Девочки… Вам бы кукол одевать, а не в войнушку играть. Вы не для этого рождены.

– Выйди и давай померимся силами, тряпка! – выкрикнула Куина.

– Силами? – его тон стал громче. – Какими силами? Природа не дала вам ни хватки, ни решимости. Медлительные, предсказуемые и такие глупые.

Он сделал паузу, а затем ядовито добавил:

– А ты симпатичная. Если бы ты выжила… обсудили бы твою стойкость. В более интимной обстановке. Показал бы, куда твои дрожащие пальчики должны тянуться на самом деле.

По спине Мидзуки пробежал табун мерзких, холодных мурашек.

– А вторая что? – его голос опустился до мерзкого шёпота. – Уже плачешь? Молчишь, как шлюха на исповеди. Таких, как ты, ломать одно удовольствие.

Он выдержал паузу, наслаждаясь собственными словами, и вновь заговорил:

– Вы недоразумение. Одно слово – женщины. От вас толка нет, лучше сдайтесь по-хорошему, пока я в настроении. Убью вас не так болезненно, если хорошо попросите… Этому миру нужны настоящие мужики!

Это был срыв всех предохранителей, мгновенный и окончательный. Слова, которые она слышала, казались очередным глупым оскорблением. Но именно они стали последней каплей, что переломила хребет человеку, годами сносившему унижения.

Мир стал кристально ясен. И в этой ледяной ясности рухнули все её принципы, вся её мораль, всё то, что она считала своим стержнем. Они рассыпались в прах под тяжестью одного простого осознания: она терпела слишком долго. Терпела ухмылки, снисходительные похлопывания по плечу, этот пропитанный сексизмом и самонаречённой властью взгляд, который ставил её не на одну доску с другими, а куда-то ниже, в разряд неодушевлённых предметов.

Рука подняла пистолет. Не было мысли, не было анализа – лишь одно идеальное до миллиметра движение. Это была не её воля – это была воля самого мгновения, потребовавшего высвободить все свои накопленные эмоции. Грохот выстрела не оглушил. Он стал аккордом, завершившим грязный монолог. Всё это самодовольство, этот навязанный «авторитет силы» – всё это перестало быть словами и стало просто раздражающим шумом, который нужно было оборвать. Мидзуки не была слабой. Вся её вина была лишь в том, что она была слишком терпеливой.

Где-то на фоне, словно сквозь толщу воды, голос системы объявлял победителей. Но для девушки это был просто отдаленный белый шум, не имеющий никакого смысла. Её мир сузился до размеров этого грязного места, запаха пороха и крови.

Её накрыла густая пелена абсолютного спокойствия. Она спрыгнула с ящиков. Мужчина уже не дышал. Его стеклянные глаза смотрели в ржавые балки перекрытий. Мидзуки опустилась на колено, её холодные пальцы скользнули по его еще теплой руке и вытащили из неё тот самый железный обломок – символ его мнимой власти. Девушка сжала его в кулаке, а затем с размаху ударила им ему по спине. Один раз, второй. Не из мести. Не из ненависти. Это был акт очищения. И действительно стало легче.

***

Вечеринка на Пляже начиналась с закатом и обычно затихала к трем часам ночи, когда изможденные игроки уже не могли держаться на ногах. Сейчас же был самый её разгар – время, когда все возвращались, переполненные адреналином, и жаждали выплеснуть его во что-то приятное.

– Ты обработаешь рану?

– Да, не волнуйся.

Куина криво улыбнулась и сделала движение, чтобы похлопать Мидзуки по плечу, но на полпути рука опустилась, так и не завершив жест. Девушка повертела в пальцах новую карту, после чего спрятала её в карман.

– Честно, я без сил. Отдам трофей Шляпнику и пойду в номер… Ты точно в порядке?

Мидзуки не спеша шла по аллее, не отрывая взгляд от земли.

– Да, конечно.

Подруга кивнула и свернула к отелю. Мидзуки бросила на её спину короткий взгляд и двинулась дальше. Её не заботили догадки Куины о её срыве в конце игры. Заботило другое. Мать. Эти внезапные вспышки ярости, ледяное спокойствие, с которым она отстранялась от всего живого… Во всём этом было так много от неё. Мидзуки не могла понять, почему выместила всю свою злость на того ничтожного мужчину, почему так легко позволила себе оборвать его жизнь, ведь прежде она корила себя за каждую душу, унесённую её же рукой.

Под ногой попался маленький камушек, и девушка принялась пинать его, идя по аллее. Она с самого детства помнила, что мать её ненавидит. Та постоянно твердила, что рождение дочери разрушило её жизнь. Мидзуки же лишь молча слушала и смотрела в её глаза, полные презрения. Будучи ребёнком, она не понимала, какой страшный проступок могла совершить, чтобы заслужить такое существование. А в самые тяжёлые дни, когда материнская агрессия вырывалась наружу, на её памяти, да и на теле, оставались особенно яркие воспоминания об этой ненависти.

После срыва мать могла часами неподвижно сидеть в своей комнате под светом прикроватной лампы. В эти моменты отца никогда не было рядом. Даже если бы он и появился, его бы это не тронуло – его безразличие было таким же постоянным, как и жестокость матери. Мидзуки не плакала. Слёзы высыхали, не успев пролиться, вытесненные привычным, укоренившимся молчанием. Что ещё ей оставалось? Просто терпеть.

Но однажды, в шестнадцать лет что-то внутри надломилось. Впервые в присутствии матери её тело отреагировало прежде сознания слепым неконтролируемым порывом. И она ответила. Этот миг навсегда остался в ней не воспоминанием, а шрамом. Длинным, уродливым шрамом на душе. И, что гораздо конкретнее, на коже.

Внезапно оглушительный рёв музыки ворвался в сознание, разорвав плотную пелену прошлого. Мидзуки вздрогнула, словно очнувшись от кошмара. Она стояла на краю пляжной вечеринки в самом её разгаре, сама не помня, как дошла. Хаос обрушился на неё стеной: тела, слившиеся в единый пульсирующий организм в такт тяжёлому биту; солёный воздух, смешанный с запахом пота, дорогого парфюма и алкоголя, плещущегося через край бокалов; откровенные взгляды, блуждающие руки, сдавленный смех. Всё вокруг было воплощением низменного инстинкта, разгулом похоти, в котором собственное я растворялось, теряя границы.

В прошлой жизни она бы, не моргнув глазом, развернулась и скрылась в темноте. Плечо ныло, в висках стучало, но сейчас её удерживала на месте невидимая нить, натянутая в самой глубине памяти. Смутный силуэт, манера держать голову, уголок плеча. И этот образ, словно крючок, зацепил что-то глубоко внутри, заставив забыть об осторожности.

Мидзуки заставила себя дышать глубже, просеивая взглядом пеструю, мельтешащую толпу. Пьяные ухмылки, пустые взгляды, чужие объятия… Короткая стрижка и поразительно знакомый контур затылка, который она видела почти каждый день.

«Не может быть… Это просто игра воображения, отголосок адреналина.»

Но ноги уже понесли её вперёд сами, обходя тела и лужи пролитых напитков. Шаг. Второй. Расстояние сокращалось. Теперь она видела, как фигура у бара оживлённо о чём-то спорила, размахивая рукой, в которой зажат бокал с янтарной жидкостью.

«Ну же… Ну, обернись, дай мне увидеть твоё лицо…»

Весь мир сжался до узкого тоннеля, в конце которого была лишь эта фигура. Гул музыки, смех, крики – всё смешалось в сплошной, безразличный шум. Она не видела никого вокруг, не чувствовала ничего, кроме колотящегося сердца. И тут – резкий, обжигающий удар в раненое плечо. Чья-то рука, оттолкнувшая её с силой. Боль на мгновение вернула её в реальность, и тут же слух пронзил высокий, хрустальный звон. Бокал, выскользнувший у кого-то из рук, разбился о каменный пол, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков.

– Эй, ты куда прешь, а? Слепая, что ли? Обдолбалась уже в стельку? – прошипел над самым ухом хриплый, пропитанный алкоголем и злостью голос.

Мидзуки лишь машинально, сквозь пелену возвращающейся боли, посмотрела на осколки у своих ног, переливающиеся синим и красным от неона. Её затуманенный взгляд тут же снова вернулся к бару. И будто по её мысленному приказу, привлечённая этим маленьким недоразумением в общем гуле, та фигура обернулась.

Свет лампы над барной стойкой упал на лицо. Женское лицо. Мягкие, умные черты, бледная кожа, и пара пронзительных, знакомых до боли карих глаз, в которых читалось то же самое изумлённое недоверие, что сжимало и её собственное горло. Взгляды встретились, и время замерло, разорвав шумную реальность на части. В наступившей оглушительной тишине она услышала её голос:

– Мидзуки?..

С барного стула сорвалась тень, и через мгновение Сэна, словно ураган, врезалась в Мидзуки. Резкие объятия сжали её, едва не сбив с ног. Девушка застыла в оцепенении, тело одеревенело, разум отказывался воспринимать ситуацию.

– Что ты здесь делаешь, Сэна? – её собственный голос прозвучал глухо и отчуждённо.

– Ты жива! – выдохнула подруга, не обращая внимания на вопрос, её пальцы впились в плечи Мидзуки в порыве радости.

Острая боль снова пронзила рану. Девушка непроизвольно дёрнулась, и Сэна тут же отпрянула, будто ошпаренная. Но вместо того чтобы отдалиться, она схватила руки подруги и сжала их так крепко, что их пальцы сплелись в тугой замок.

– Как ты? – слова полились из неё водопадом. – Я была у тебя дома, на работе никого! Весь город обыскала, бродила, как призрак, играла в эти ужасные игры… Столько людей умерло, я… – голос сорвался, в глазах, широко распахнутых от ужаса, застыли слёзы. – Я убила человека, Мидзуки!

Взгляд Сэны упал на тёмное пятно на плече подруги.

– Что с плечом? Ты знаешь, что Шунтаро здесь? Я видела его у Шляпника! – она трясла её за руки, пытаясь выбить ответ. – Ну скажи же что-нибудь!

– Что ты здесь делаешь? – снова, чуть громче, но всё так же бесцветно, повторила Мидзуки, будто её сознание зациклилось на этой одной, самой важной мысли.

Сэна с усилием вытерла слёзы тыльной стороной ладони, её дыхание выравнивалось.

– Два дня назад… познакомилась с одной девушкой. Она и привела меня сюда. Здесь… здесь же всё есть! – в её голосе прорвалась истерическая нота, смесь восторга и отчаяния. – Электричество, горячая вода из крана, еда, музыка… Здесь же просто рай!

Мидзуки медленно вынырнула из оцепенения. Голос Сэны, её тёплые ладони постепенно возвращали к реальности. Она сглотнула ком в горле и наконец смогла выдохнуть:

– Не верю, что это ты… Я тоже несказанно рада, что ты жива. Прости, я только с игры, голова будто в тумане…

– Понимаю. После игр я сама долго прихожу в себя, – Сэна мягко сжала её руку. – Знаю, ты не пьешь, но давай просто посидим у бара? Мне только рядом с тобой по-настоящему спокойно.

Мидзуки кивнула, и её взгляд снова скользнул по территории. Всё казалось нереальным, размытой плёнкой, отделявшей от этого хаоса красок и звуков. Встреча с Сэной, единственной подругой, была лучшим, что могло случиться в этом аду. Но за этой радостью тут же поднялась холодная, тяжёлая волна переживаний: раз Сэна здесь, значит, она тоже в игре. Значит, её тоже могут убить.

Внутри неё была лишь выжженная пустота, привычная защитная оболочка, скрывающая всё. Но сейчас, глядя на сияющее лицо подруги, она чувствовала, как сквозь эту пустоту пробивается слабый, но живой лучик тепла.

Они пробрались сквозь шумную толпу и устроились на высоких барных стульях. Мидзуки взяла у бармена стопку бумажных салфеток, смочила их в стакане с водой и принялась аккуратно оттирать с плеча тёмные, запёкшиеся разводы крови. Рана, к счастью, оказалась неглубокой – кровотечение успело остановиться ещё в машине, по дороге с игровой арены. Теперь это было просто болезненное напоминание, очередной шрам в её растущей коллекции.

– Теперь расскажи мне всё! – Сэна придвинулась ближе, её глаза сияли. – Я не могу даже передать, как рада тебя видеть! Как ты вообще сюда попала? И это оружие… ты что, одна из этих… военных?

– Да, – кивнула Мидзуки. – Мы с Шунтаро встретили паренька, который пригонял машины на Пляж. Он и подбросил нас.

При упоминании имени мужчины брови подруги едва заметно дёрнулись, а в уголках губ застыло напряжение. Мидзуки уже понимала, о чём молча спросили эти глаза, но не успела найти подходящих слов, как Сэна выпалила прямо:

– Между вами что-то есть, да?

– С чего ты вообще это взяла?

– Прости, я просто… – Сэна опустила взгляд, крутя в пальцах бокал. – Ты же знаешь, что Чишия нравится мне уже очень давно. И ты прекрасно понимаешь, насколько он… недосягаем. Но почему выходит так, что где бы ты ни была, там обязательно оказывается и он? Даже в другом мире вы неразлучны.

Мидзуки нахмурилась.

– Ты всё надумала. Мы просто работаем… работали вместе. А здесь встретились случайно. Впрочем, как и мы с тобой сейчас. Хватит притягивать за уши эти нелепые домыслы.

Сэна задумчиво молчала, её пальцы нервно обводили край бокала, заставляя тонкую ножку мерцать в неоновом свете. Но через мгновение на её лице снова вспыхнула натянутая, слишком яркая улыбка.

– Ну и ладно! Не хочешь говорить – не надо, – она махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху. – Словно на свете других мужчин не осталось. Мы тут завтра все можем погибнуть, а я о каких-то детских глупостях.

Она опрокинула бокал одним движением, даже не поморщившись. Мидзуки тем временем скользнула взглядом по беснующейся толпе у бассейна. Вечеринка била ключом, но внутри неё нарастала холодная тревога.

– Много игр уже прошла? Давно здесь?

– Всего две, – Сэна с силой поставила пустой бокал на стойку, и стекло звякнуло. – А здесь я… – она замялась, взгляд её потерялся, будто заново пересчитывала пустые часы, проведённые в этом месте. – Наверное, дня три. Да, три дня.

Сэна опьянела всерьёз. Её движения стали размашистыми, глаза –неспособным надолго зацепиться за одну точку. Мидзуки нахмурилась и перевела взгляд на бармена. Тот лишь развёл руками, на его лице застыла виноватая, почти сюрреалистичная улыбка, после чего он с преувеличенным усердием принялся протирать бокалы. Неизвестно, сколько Сэна успела выпить до её возвращения, но такое мгновенное и глубокое опьянение казалось неестественным.

– Пошли танцевать, Мидзуки! Давай веселиться, пока можем! – голос подруги был громким и немного визгливым.

– Сэна, ты же прекрасно знаешь, я не... – начала Мидзуки, но в этот момент по её спине пробежал ледяной холод, а на талию опустилась чужая, тяжёлая ладонь.

– Ты не…? – прозвучал над самым ухом хриплый, пропитанный перегаром голос.

Мидзуки резко развернулась, едва не столкнувшись нос к носу с Масато. От него пахло потом и алкоголем, взгляд был мутным, но в нём читалось привычное наглое любопытство.

– Не танцую. И уже собиралась в номер, – отрезала она, пытаясь отстраниться.

Но Масато был настойчив. Он тяжело уселся на стул Сэны и придвинул свой так близко к Мидзуки, что их колени соприкоснулись.

– Очень на тебя похоже, – он усмехнулся. – Ничего, веселиться можно по-разному.

Мидзуки металась взглядом между ним и Сэной. Та уже была в центре внимания другого, неизвестного девушке, нетрезвого гостя. Взгляд автоматически скользнул вниз, к его пояснице, где в кобуре у бедра угадывался тяжёлый силуэт пистолета. Военный. Опасность ощущалась теперь не абстрактно, а вполне конкретно, исходя отовсюду.

– Не переживай за подругу, никто её здесь не обидит, – Масато проследил за её встревоженным взглядом и усмехнулся. – Пока мы с тобой пообщаемся. Раз уж танцевать ты не хочешь.

– Тебе что-то нужно? Какие-то поручения?

– Давай пока не о делах. Дело есть, но обсудим завтра, – он продолжал пристально смотреть на неё, его глаза блуждали по лицу, словно пытаясь найти слабое место.

– Я правда хочу уйти, Масато. Давай не будем устраивать здесь сцену. Мне нужно обработать рану.

Он мягко провёл ладонью по её предплечью, а затем неожиданно наклонился и прикоснулся губами к коже чуть выше пореза.

– Так лучше? – прошептал мужчина.

«От змеиного яда? Вряд ли.»

– Мидзуки, давай начнём всё с начала, – его тон стал таким задушевным, сладким. – Признаю, был неправ, что проявил грубость… Но ты должна понять – в этом мире у всех нервы на пределе.

Она резко отклонилась назад, увеличив расстояние между их лицами до безопасного.

– Сок, – коротко бросила она бармену, не отводя глаз от Масато. – Апельсиновый.

– Давай поговорим, наконец, как взрослые люди?

Мидзуки взяла у бармена стакан и сделала несколько больших глотков, пытаясь промочить пересохшее от напряжения горло.

– О чём, Масато? Неужели ты до сих пор не понял? Если хочешь разговаривать по-взрослому, то и веди себя соответственно. Мы не будем вместе. Точка.

Его тяжёлые ладони вновь легли на её колени, сжимая их с показной нежностью, которая не могла скрыть силы. Стул с противным скрежетом вновь приблизился.

– Хорошо, – он наклонился так близко, что она почувствовала запах алкоголя и каких-то трав. – Тогда скажи мне почему? Что со мной не так?

Этот человек никогда не вёл адекватных диалогов. Его внезапная готовность «выслушать» была обманкой, разыгранной с каким-то расчётом. Он что-то задумал, и ей нужно было убираться отсюда. Сейчас же. Взгляд метнулся к Сэне, и ужас сковал дыхание. Подруга вела себя неестественно – слишком вяло, слишком податливо, её движения были размягчены не просто алкоголем, а словно чем-то другим. Тот парень, чьи руки минуту назад просто лежали на её талии, теперь нагло и властно скользил ладонями под ткань купальника. В этом море всеобщего безумия их парочка была лишь ещё одной деталью, на которую никто не обращал внимания.

Мидзуки резко дёрнулась, чтобы подняться, но железная хватка на коленях не ослабла ни на секунду.

– Не порти ей вечер. Не видишь, что ей хорошо? Себе отказываешь в удовольствиях – так не мешай другим.

Мидзуки резко повернула голову, чтобы ответить, но мысль запоздала, упираясь в вату в висках, а движение получилось неестественно медленным. Мир на мгновение поплыл перед глазами. Неужели это просто адская усталость? Или…

– Она… хорошая девушка, Масато. Так нельзя, – собственный голос прозвучал глухо, будто вытянутый из-под воды.

Мужчина тихо усмехнулся.

– Нельзя что? Расслабляться? Не неси чепухи. Не все обязаны быть такими же зажатыми, как ты… А теперь ответь на мой вопрос.

Взгляд Мидзуки снова вернулся в сторону Сэны. Она наблюдала, как та бессильно откинула голову, а незнакомец прижимал её к себе, его руки продолжали своё дело. И тут в сознание заползла сомнительная мысль:

«А вдруг он прав?»

Сэна – взрослый человек. Она сама распоряжается своей жизнью. Мидзуки никогда не видела её в такой обстановке, кто она такая, чтобы судить и запрещать? Может, это и впрямь выглядит как обычное веселье?

– Мы… мы слишком разные, – она с трудом подбирала слова, чувствуя, как пол уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. – Мне не нравится твой характер. Твои поступки. Меня пугает твоя… мания преследования. Я знаю, что ты… – голова закружилась сильнее, в ушах зазвенело. – Что ты нечестным путём занял место начальника полиции… что ты подпольно…

Масато мягко приложил палец к её губам, заглушая обвинения. Он приблизился так, что его лицо заполнило всё её поле зрения.

– Выживаю, как могу. Не тебе меня судить.

– Отодвинься… Мне нечем дышать, – выдохнула девушка.

Воздух вокруг него стал густым и обжигающе горячим. Мидзуки прикоснулась ладонью к лицу – кожа горела, словно в лихорадке. Духота в баре сгустилась до физически осязаемой стены, перекрывающей кислород. Она уперлась ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть эту тушу, но руки предательски дрожали. Взгляд снова забегал по залу в поисках Сэны.

– Мне… не хорошо…

Танцпол был пуст. Ни Сэны, ни того вояки с кобурой на пояснице.

– Я должна найти подругу… Убедиться, что она в порядке…

Сделав неуверенный шаг со стула, она почувствовала, как мир опрокидывается. Расстояние до пола внезапно превратилось в головокружительную пропасть. Ноги подкосились, но прежде чем девушка рухнула, чьи-то крепкие руки схватили её за талию, притянув к мужскому телу.

– Я помогу тебе её найти. И даже представляю, куда они могли направиться, – его голос прозвучал притворно-участливо, но в нём слышалась победа.

Сознание плыло, картинка распадалась на размытые пятна. Мидзуки бросила на него мутный, несфокусированный взгляд и слабо кивнула, уже не в силах сопротивляться.

***

Коридоры отеля, и без того напоминавшие лабиринт, пульсировали и искажались, то растягиваясь в бесконечный туннель, то внезапно сжимаясь. Мидзуки шла, почти падая, скользя ладонью по шершавой поверхности стены – любой выступ или трещина становились её точкой опоры в этом плывущем мире. Ноги были ватными, а мысли покрылись туманом. Поиски Сэны растянулись в её помутневшем сознании в вечность. Масато неотступно шёл рядом, его рука словно приросла к её талии, а на губах играла тонкая, отстранённая улыбка.

– Тебе… смешно? – с трудом выговорила она. – С ней… могут сделать что-то ужасное.

Мужчина наклонился.

– А что, например, «ужасное»? – прошептал он.

Мидзуки подняла на него взгляд, и сквозь пелену в голове на мгновение пронзила кристально ясная догадка. Зачем она за ним пошла? Откуда эта внезапная доверчивость к человеку, вызывавшему у неё омерзение? Что он подмешал в сок? Она попыталась оттолкнуть его ослабевшей рукой, но движение было бесполезным.

– Не упрямься. Мы на месте.

Его хватка снова стала железной. Мидзуки попыталась вывернуться, но собственное тело изменило ей, не имея ни сил, ни координации. Он толкнул массивную дверь, и волна спёртого, отравленного воздуха ударила им в лицо – тяжёлый коктейль из пота, перегара, едкой сладости похоти и чего-то ещё, биологического.

Глаза Мидзуки, привыкшие к полумраку, расширились от шока. Перед ней разворачивалась самая откровенная и безразличная к морали сцена. В бывшем конференц-зале, с диванами в бордовой ткани и дорогими деревянными столиками, под приглушённый свет и давящую музыку, в тени извивались тела. Полуголые и полностью обнажённые фигуры в разных углах, на поверхностях, не предназначенных для этого. И где-то совсем рядом, прямо у неё над ухом, слышались приглушённые стоны, влажные шлепки по коже и тяжёлое, прерывистое дыхание.

Табачный дым клубился под потолком, образуя удушливую пелену, которая медленно оседала на тела, скрывая самые откровенные сцены за грязноватой дымкой. Мидзуки попыталась прикрыть нос ладонью, но движение оказалось неточным, размазанным – мышцы отказывались подчиняться, растворяясь в наркотической истоме. Она подняла взгляд на Масато, с ужасом пытаясь отогнать мысль, что вскоре может оказаться на одном из этих диванов против своей воли.

Мужчина обвил её плечи, сдавил их с показной нежностью и прошептал прямо в ухо:

– Нравится? А вон там твоя подруга, кажется, ей очень даже.

Мидзуки медленно перевела взгляд в указанном направлении и застыла. Двое мужчин, с сосредоточенностью на лицах, обследовали руками полуобнажённое тело Сэны. Та лежала с помутнённым взглядом, охотно реагируя на происходящее. От этой картины у Мидзуки странно и неприятно заныло в самом низу живота. Она испуганно отпрянула, но её спина тут же уперлась в твёрдую мужскую грудь. Ловушка захлопнулась.

– Мидзуки, ты так зажата… Попробуй хоть раз расслабиться. Вдруг тебе понравится, – он уткнулся лицом в её шею, и его дыхание обожгло кожу.

Мужчина начал неспешно вести её куда-то в сторону. Мир плыл, ощущения искажались. Волны страха, ненависти и какого-то тёмного, чужого любопытства накатывали одна за другой, грозя захлестнуть с головой. Сознание отказывалось работать.

«Неужели я сама пришла сюда? Почему я не могу убежать? Почему я покорно иду туда, куда он меня ведёт?»

Масато опустился в кресло в самом тёмном углу и усадил Мидзуки к себе на колени, словно куклу. Он закурил сигарету, и в воздухе тут же повис сладковатый, тошнотворный запах каннабиса. Он медленно выдохнул ей прямо в лицо густое, едкое облако и откинулся на спинку кресла, не ослабляя мёртвую хватку.

– Знаешь, мне нравится, когда ты сопротивляешься… Это заводит до дрожи. Но сейчас… сейчас ты просто прекрасна. Покорная, как ручная собачонка.

Его ладонь скользнула по колену и поползла вверх. По телу Мидзуки разлился предательский жар, противный и не принадлежащий ей. Она переводила мутный взгляд с его лица на расплывающиеся очертания комнаты, безуспешно пытаясь понять, где находится. Мысли рассыпались, едва родившись, потонув в липком тумане сознания. Она попыталась что-то сказать, протестовать, но горло сжал спазм.

– Ну как спалось? Надеюсь, хорошо. А то ты была такая напряжённая…

Он прижал ладонь к её груди, грубо сдавив, затем откинул волосы с плеча, обнажив шею. Его обжигающие губы принялись оставлять медленные, влажные поцелуи, неумолимо продвигаясь к ключице. Мидзуки беспомощно опустила ладони ему на грудь и попыталась оттолкнуть, но движение было слабым и бессильным, вызвав у Масато лишь низкий, довольный смех.

– Не переживай, действие такого коктейля из амфетамина и алкоголя ещё долго не отпустит. Будешь чувствовать… всё, – он прошептал это прямо в кожу её шеи.

Амфе… что? Её мозг, разбитый на осколки, не мог собрать слово. Комната плыла, а её тело, предательски, мелко дрожало в ответ на каждое прикосновение, на каждый поцелуй, словно принадлежало кому-то другому.

В поисках спасения она запрокинула голову и прикрыла глаза. Неизвестно откуда, сквозь химический туман, повеяло горьковатой свежестью цитрусов и стерильной чистотой антисептика. Бессознательно, повинуясь внезапной сладостной тяжести в конечностях, она ослабила сопротивление. Ладони, лежавшие на его груди, разжались, и одна из них медленно и почти невесомо поплыла вверх, чтобы коснуться волос.

Сквозь полуприкрытые ресницы померещилось серебристо-белое сияние, холодное и красивое, как лунный свет. И в глубине разума, замутнённого ядом, зародилась немая покорность – смутная, но безоговорочная. Она инстинктивно потянулась навстречу, позволив пальцам погрузиться в ожидаемый шёлк.

Но вместо него они наткнулись на жесткую, чуждую текстуру. Иллюзия испарилась, и она резко отпрянула, колотясь от стыда и осознания. Масато протянул стакан с виски и, сжав её пальцы своими, почти силой влил в неё несколько больших глотков. Холодные струйки пролились по её подбородку и шее, но он тут же поймал их своим языком, холодным и мерзким, как у рептилии.

Сердце заколотилось в грудной клетке с безумной, животной частотой, словно рвалось на свободу, прочь из этого кошмара. Каждое его прикосновение теперь прожигало кожу огнём, а свет от ламп резал глаза, превращаясь в ослепительные вспышки. Мидзуки бесформенной массой сползла с его коленей на пол, не чувствуя своих конечностей. В голове стояла оглушительная, абсолютная пустота – хуже, чем когда-либо. Часть её, опьянённая наркотиком, тянулась к этому оцепенению, но другая...

Она почувствовала, как сильные руки подхватили и грубо уложили её тело на диван. И в тот миг, когда чужая ладонь снова сдавила грудь, почти до боли, на мгновение возникла трещина. Сквозь неё прорвалось осознание.

– Это ты... – её голос был хриплым шёпотом. – Что ты... мне подмешал?

Масато лишь рассмеялся не прерывая своих «ласк».

– Какая теперь разница, милая? Просто расслабься и получай удовольствие.

Но осознание, раз прорвавшись, уже не уходило. Когда он снял с неё верхнюю одежду, оставив в одном лифчике, липкий ужас начал медленно проникать в каждую клетку, вытесняя эйфорию. Она снова упёрлась ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но руки были слабы и непослушны.

– Хватит этих жалких попыток, – его голос прозвучал прямо над её лицом, спокойный и уверенный. – Тебе уже некуда бежать.

Отчаянная мысль ударила, как ток: оружие. Она из последних сил потянулась рукой к пояснице, но пальцы нашли лишь пустую кобуру. Пистолета не было. Такой простой, но такой страшный факт. Масато всё предусмотрел.

– Я не хочу... Хватит!

Его пальцы впились в её горло и с силой притянули к себе.

– Мне твоё «хочу» безразлично.

Следующим резким движением он развернул её на живот, грубо заломив руки за спину. Острая боль пронзила плечи, вырвав короткий болезненный стон. Лицом она уткнулась в прохладную ткань дивана, и в этом унизительном положении её взгляд встретился с Сэной. Та, с закатившимися глазами и блаженно-отсутствующей улыбкой, ритмично двигалась на коленях у незнакомого парня. Вид единственной подруги, потерявшей всякий стыд и контроль, вызвал приступ тошноты.

Всё это было омерзительно. Чужое, липкое прикосновение. Запах пота и алкоголя. Масато, сжимая её бёдра, принялся стаскивать с неё спортивные штаны. И в этот миг в сознании наконец вспыхнула цельная картина происходящего. Инстинкт самосохранения, взял верх. Она забилась, задергалась, пытаясь вырваться, но её тело под грузом мужчины казалось таким беспомощным.

– Прекрати! – крик девушки был полон настоящего, животного ужаса.

– Я же говорил, что всегда получаю то, что хочу? Мне плевать на твои слёзы. Ты сейчас не в том мире, чтобы диктовать условия.

Внутри всё переворачивалось и рвалось на части от невыносимого унижения и страха. И вдруг – случайный, словно подаренный самой судьбой, шанс. Пряжка на его ремне заклинила. На секунду хватка ослабла, когда мужчина попытался сменить руку. Пьяный и обкуренный, он замешкался. Этого мгновения хватило.

С отчаянным рывком девушка высвободила запястье. Рука нащупала на столике тяжёлый стакан. Не думая, Мидзуки изо всех сил рванулась в сторону, запутавшись в спущенных штанах. Они оба, сцепившись, с грохотом рухнули на пол. Хруст разбившегося стекла прозвучал как выстрел. Тело почти не слушалось, дыхание сбилось, сознание заволакивало чёрной пеленой. Но мозг кричал одно: «Беги!».

Жесткая рука вцепилась в её волосы и дёрнула назад.

– Маленькая тварь! – его голос сорвался на рёв, вся притворная нежность испарилась, обнажив чистую, неприкрытую ярость. – Я ведь пытался быть вежливым!

Пальцы рефлекторно впились в холодный осколок на полу, сжимая его так сильно, что стекло впилось в ладонь, оставляя горячий, мокрый след. Когда Масато ринулся к ней, чтобы снова схватить за горло, она с разворота, с отчаянием загнанного зверя, взмахнула рукой. Острый край со свистом рассек воздух и прошёлся по его лицу – идеальная, кровавая черта от скулы через нос. Раздался не крик, а скорее хриплый, яростный рёв, и он отшатнулся, схватившись за лицо, сквозь пальцы которого потекла алая струя.

Пользуясь моментом, Мидзуки, задыхаясь, натянула штаны и поднялась на подкашивающихся ногах. Никто в комнате даже не повернул голову. Погружённые в опьянение и поиск удовольствий, они были слепы и глухи к драме, разворачивавшейся в двух шагах от них.

Она отшатнулась к стене, пытаясь сориентироваться в мелькании тел и света, и в этот момент увидела его. Масато поднимался с пола. Кровь стекала с его подбородка, но страшнее были глаза – в них пылала такая первобытная, всепоглощающая ненависть, что, казалось, этот взгляд мог испепелить и её, и весь этот проклятый Пляж дотла.

Испуг сменился животным ужасом. Сознание затуманивалось, но инстинкт и взрыв адреналина в крови сделали своё. Она рванулась к едва заметной двери в глубине зала. Мидзуки уже ничего не видела и не слышала. Мир сузился до туннеля, в конце которого был выход. Ноги, ещё недавно ватные, теперь несли её с такой скоростью, будто за спиной выросли крылья. Она бежала так, как бегут от самой смерти. Что, в общем-то, было чистой правдой.

***

Мидзуки бежала, пока в лёгких не осталось воздуха, а в мышцах – сил. Мир вокруг плыл и мерцал, как дурной сон. Она несколько раз теряла равновесие на поворотах и падала на плотный коридорный ковёр, едва находя в себе силы подняться. Девушка не отдавала себе отчёта, как добралась до своего крыла, но в затуманенном сознании чётко всплыла одна мысль: свой номер – табу. Это первое место, где её будут искать.

Она рухнула на пол прямо напротив своей двери, безвольно уронив голову на колени. Дальше что? Бежать с Пляжа? Но разве у неё теперь есть хоть какое-то место в этом мире? Мысли снова, против воли, вернулись к Сэне. Что с ней сейчас делают? И насколько она, под действием дурмана, сама этого хочет?

Амфетамин, словно безжалостный кукловод, дёргал за ниточки её восприятия, швыряя из огненной ярости в оцепенение. Она ещё никогда не чувствовала такой дереализации, словно её сознание витало где-то под потолком, наблюдая за жалким, дрожащим телом внизу. Хотелось одновременно рыдать и хохотать до истерики, подняться и бежать снова, но конечности были тяжёлыми, как будто отлитыми из свинца.

Её взгляд, блуждающий и неспособный сфокусироваться, наткнулся на дверь через несколько номеров от её. Насколько он будет рад такому ночному визиту? Имеет ли она вообще право стучаться в его дверь в такое время и просить укрытия? Куина жила этажами ниже, добраться до неё было нереально.

С глубоким, сдавленным стоном Мидзуки подползла на коленях к заветной двери. Её рука дрожала, застыв в сантиметре от поверхности. Постучать? Или просто попытаться открыть? Чем он занят в этот час? Может, уже спит… А если спит, то какое право она имеет его будить?

Мидзуки бессильно опустила голову, и из груди вырвался тяжёлый, сдавленный вздох – звук полного крушения. Шунтаро ещё никогда не видел её настолько раздавленной. И, возможно, лучше бы никогда не видел. Он наверняка просто выставит за дверь: с какой стати рисковать собой, укрывая её от разъярённого военного?

Девушка металась и с каждым мгновением в груди нарастал ком – горячий, тугой и безнадёжный, сплетённый из боли и абсолютного одиночества. Её взгляд упал на окровавленную ладонь, и тут же хлынули слёзы. Она не плакала так отчаянно много лет, напрочь забыв, каково это, когда тело сотрясают рыдания, а по щекам, обжигая, струятся горячие солёные ручьи. Она ещё никогда не была в такой безвыходной ситуации. Эти люди, вседозволенность, безнаказанность, смертельные игры… Что ещё жизнь придумает, чтобы поиздеваться над ней?

Она грубо вытерла слёзы тыльной стороной ладони, размазав по лицу грязь и кровь, и, инстинктивно прикрыв ладонью грудь, толкнула дверь. Это было унизительно до боли: сидеть здесь, на коленях, полуголая, в крови и слезах, у чужой двери.

Внутри было темно и пусто. Мидзуки прищурилась, вглядываясь в полумрак – может, спит на кровати? Нет, комната была абсолютно безлюдной. Где он мог быть в такой час? Собрав последние силы, она поднялась, опираясь о дверной косяк, и, не понимая, что делает, на автомате побрела к кровати. Адреналин отступил, оставив после себя лишь тяжесть в конечностях и пустоту в голове. Она рухнула на чужую постель, не в силах пошевелить ни пальцем. И осталась лежать, с одной-единственной слабой надеждой: что Шунтаро не будет против такого непрошеного гостя в своём убежище. А ещё лучше, чтобы он не возвращался до самого утра.

***

Голова раскалывалась на части. Первые острые лучи солнца, пробившие сквозь щель в шторах, вонзились прямо в сетчатку. Мидзуки застонала, отвернулась к стене, пытаясь укрыться от раздражающего света. Горло пересохло настолько, что, казалось, треснет при первой же попытке заговорить.

– Если честно, ты поставила меня в весьма затруднительное положение. Даже не знаю, с какого вопроса начать.

Мидзуки вздрогнула и резко села на кровати, но тут же пожалела об этом. От резкого движения боль в висках взорвалась новой волной тошноты и головокружения. Она снова рухнула на подушку, беспомощно закрыв глаза.

– Сначала я предположил, что ты перепутала дверь, – продолжил голос. – Но, судя по всему, целенаправленно искала именно мою.

Шунтаро сидел в кресле у окна, откинувшись назад, и внимательно наблюдал за ней. Неужели он просидел там всю ночь? По телу Мидзуки разлился волнами жаркий, унизительный стыд. Она упорно избегала смотреть на него, взгляд лихорадочно скользил по комнате, выхватывая разбросанные на столе запчасти, странные механизмы. В остальном комната была чистой и аккуратной. Наконец её внимание привлекла прикроватная тумбочка: на ней стояли антисептик, рулон бинтов и нетронутая бутылка воды.

– Прости, – прошептала она, глядя в стену. – Мне нужно было куда-то спрятаться от… – девушка сглотнула ком в горле. – А где ты был?

– У Куины.

Мидзуки застыла, будто её окатили ледяной водой. Между ними что-то есть? И когда он успел? И почему Куина ничего не сказала? В голове роились вопросы, но она не знала, как реагировать. До этого момента она была уверена, что этот человек намеренно избегает любых привязанностей.

«Но это же нормально, если он захочет отвлечься и найдёт себе подружку.»

Решив не лезть в чужие дела и положить конец этой неловкости, она собралась уйти. Девушка медленно поднялась и села на край кровати, принявшись обрабатывать рану на руке и ссадину на плече. И тут же заметила на белой наволочке ржавое пятно запёкшейся крови. Она торопливо перевязала ладонь и уже потянулась, чтобы снять испачканное постельное бельё, как вдруг почувствовала рядом чужое присутствие.

За спиной, бесшумно возникнув из ниоткуда, стоял Шунтаро. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его неподвижной позе и молчании читалась необъяснимая напряжённость.

– Не трогай. Я сам разберусь.

Мидзуки подняла на него взгляд.

– Весёлая выдалась ночь? – его взгляд скользнул по её фигуре, будто он перечислял вслух все её повреждения и растрёпанный вид.

Шунтаро вёл себя отстранённо. Голова гудела, не позволяя понять, что скрывается за этой маской: насмешка, любопытство или раздражение. И его можно было понять: найти в своей постели чужого человека в таком состоянии и терпеливо ждать, пока тот придёт в себя… сценарий, на который мало кто согласится.

– Не сказала бы, – сухо ответила она.

Мидзуки нервно заправила пряди волос за уши, схватила со стола бутылку воды и направилась к выходу.

– У меня есть интересная информация. Но сейчас явно не лучшее время для разговоров.

– Поняла. Я зайду позже.

Он лишь кивнул. Девушка снова повернулась к двери, и в этот момент его пальцы легким, почти невесомым движением откинули её волосы, обнажив спину. По телу пробежали мурашки, но не от прикосновения, а от внезапного осознания. Её маленькая тайна теперь была кому-то известна. Не дав мужчине задать вопрос, она резко отбросила волосы назад и повернулась.

– Не спрашивай.

Шунтаро не сказал ни слова. Он просто развернулся и ушёл в сторону ванной. Мидзуки осторожно выглянула в коридор, убедилась, что там никого нет, и быстрыми шагами, поминутно оглядываясь через плечо, добралась до своего номера. Тело отчаянно требовало смыть с себя следы прошлой ночи. Совсем скоро собрание боевиков. Снова встреча с Масато. И, похоже, сегодня решится её судьба. Сколько раз за свою искалеченную жизнь она в отчаянии мечтала исчезнуть из этого мира, но только не сегодня. Лишь бы не сегодня. Даже если она не пойдёт, её заставят. Бегства больше не будет.

***

Исход был предсказуем. Собрание, как всегда, прошло без инцидентов, и такие как она, занимавшие самые низшие позиции, никогда не задерживались для беседы с Агуни. Но сегодня всё было иначе. Масато пригвоздил её к стулу, не оставляя ни малейшей лазейки для отступления. Обычно её вообще обходили стороной при распределении заданий, и оттого происходящее вызывало тревожный звоночек. Вчера Масато что-то говорил о каком-то поручении, но она привычно пропускала его речи мимо ушей. Что бы там ни было – её это не касалось.

Пальцы мужчины с такой силой впились в её плечо, что ещё чуть-чуть и кость хрустнет, а из горла вырвется крик. С самого начала она боялась поднять глаза, опасаясь увидеть последствия своего вчерашнего поступка. Но сейчас рискнула.

Масато стоял над ней, всем своим видом демонстрируя внимание словам босса, который монотонно перечислял номера и этажи. И тогда она увидела это: от переносицы и почти до самой скулы тянулась тонкая, багровая полоса – не идеальный след от лезвия, а рваный, оставленный осколком. Шрама, возможно, и не останется, но сам порез был достаточно глубоким, чтобы служить немым укором.

Агуни резко поднялся и вышел из кабинета, захлопнув дверь. Теперь она осталась наедине с ними: Масато, Нираги и ещё одним незнакомым парнем, чьё молчание было пугающим. Мидзуки скользила взглядом по их лицам, затаив дыхание и стараясь не издать ни единого звука, в котором могла бы проскользнуть её нарастающая паника.

– Нираги, сегодня вся работа на ней.

– Серьёзно? И с чего ты решил, что мне интересно чужие сопли подтирать?

Масато напряг скулы, но лишь резким жестом указал на дверь. Нираги усмехнулся и вышел. Ему, в принципе, было плевать на затею Масато. Второй парень замешкался, но Нираги коротким движением дула автомата подтолкнул его к выходу. Когда дверь захлопнулась, в комнате повисла гнетущая тишина. Масато наклонился к самому уху Мидзуки.

– Кое-кому давно пора объяснить, как устроен этот мир. А я-то с тобой так бережно обращался… Отстранял от грязной работы, ведь ты же у нас… хрупкая девочка.

Его ладонь грубо провела по её щеке, будто стирая невидимую грязь.

– Знаешь, я даже почти не в обиде за вчерашнее. Мы с твоей подружкой отлично провели время. Лицо, конечно, ты мне подпортила… но ерунда.

– Что ты с ней сделал?!

На стол со стуком лег пистолет – тот самый, что он ловко стащил у неё в баре.

– Я был в ярости, Мидзуки. Готов был этот проклятый отель разнести к чертям. Но потом кое-что понял. Надо уметь… отпускать.

Он растянул губы в наигранной, неестественной улыбке, за которой сквозила ледяная ярость.

– Ты ещё не осознала, как глупо поступила. Все эти дни на Пляже ты дышала спокойно лишь потому, что была под моей защитой. Но ты даже не представляешь, сколько здесь голодных зверей. Одно неверное движение и тебя разорвут на кусочки.

Он резко хлопнул в ладоши. Мидзуки сглотнула, пытаясь осмыслить его слова.

– А вот твоя подруга… Са… Ка… Чёрт, даже имя не запомнил, – он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло презрение. – Умная девчонка, быстро сориентировалась. Таких я люблю. А как она трахается… Но я всё равно буду ждать тебя в своём номере. Поверь, однажды ты сама приползёшь ко мне на коленях.

– Ты безумен…

Он рассмеялся.

– А кто здесь не безумен, милая? И я, и ты, и все мы. Мы все висим на волоске от смерти и давно переступили черту. Просто кто-то, как я, научился получать от этого удовольствие, а кто-то, как ты, по-детски цепляется за иллюзии.

Масато вышел, и Мидзуки будто приросла к стулу. Что он сделал с Сэной? Где она теперь? Жива ли вообще? Она смотрела на свои руки, которые снова предательски дрожали, и не могла собрать мысли воедино. Что вообще происходит?

Дверь с грохотом распахнулась, и Нираги рявкнул, чтобы она поднимала свою задницу и шла за ними. Девушка вздрогнула, сунула пистолет в кобуру и вышла из кабинета, в последний раз окинув взглядом пустое помещение.

Они шли по бесконечным коридорам и лестницам, пока не вышли к бассейну, где уже с утра царило шумное веселье. Нираги подошёл к бару и что-то коротко бросил бармену, а его напарник направился обратно к отелю. Мидзуки, не зная, куда себя деть, осталась стоять рядом с мужчиной, бесцельно разглядывая причудливый узор на его рубашке. Внезапно он резко повернул голову.

– Ты точно не умственно отсталая? – бросил он, впиваясь в неё взглядом.

– А ты? – Мидзуки сама удивилась своей дерзости, не успев даже подумать.

Мужчина на секунду застыл, сверля её яростным взглядом, а затем громко рассмеялся.

– Масато тебя ненавидит, ты в курсе?

– Думаю, да.

– Надеюсь ты понимаешь, что мы пришли сюда не в куклы играть, – он взял у бармена бутылку виски и отпил прямо из горлышка. – Он хочет, чтобы сегодня всю грязную работу делала ты. А её, поверь, ой как много.

Он произнёс это, наклонившись так близко, что она почувствовала запах алкоголя и его дыхание. Пристально посмотрел ей в глаза, изучая зрачки, и снова рассмеялся.

– Вроде не обдолбанная и даже соображаешь, – он протянул ей бутылку. – На, для храбрости.

Мидзуки молча отказала, на что мужчина буркнул что-то неразборчивое, но едкое. Её это не задело. Она его уже не слушала, ожидая той самой «работы», о которой все твердят. Пока Нираги допивал бутылку и флиртовал с какой-то красоткой у бара, Мидзуки смотрела на свою перевязанную ладонь.

Что за информация у Чишии? И почему Масато так внезапно остыл? Снова мысли вернулись к Сэне. Что с ней случилось? Почему она так странно себя вела? Наверное, Мидзуки должна бы бояться даже выйти из номера, но после прошлой ночи внутри образовалась лишь пустота. Снова не чувствует ничего. Снова тишина в голове. Она вздохнула и уставилась куда-то вдаль.

По аллее в размеренном темпе прогуливались Шунтаро и Куина. Они о чём-то беседовали и направлялись в сторону безлюдной части сада. Мидзуки невольно выгнула бровь – зрелище было более чем странным. Куина заметила её и, улыбнувшись, помахала рукой. Шунтаро же лишь скользнул взглядом в её сторону, и уголок его губ дрогнул в лёгкой, едва заметной усмешке. Мидзуки машинально подняла забинтованную ладонь и сделала приветственный жест. Они быстро скрылись за поворотом, но в голове ничего не укладывалось. Шунтаро? Гуляет с девушкой?

Она твёрдо решила для себя не лезть в его личную жизнь пока он сам не сочтёт нужным что-то рассказать. Но на душе было непривычно. Они работают вместе так долго, но она не знает о нём ровным счётом ничего: чем живёт вне больницы, с кем общается, о чём молчит. Мужчина никогда не отвечал на её осторожные вопросы, касающиеся его прошлого. А теперь – провёл ночь у Куины и неспешно прогуливается с ней при всех.

Это было настолько на него непохоже, что вызывало лёгкое головокружение. Неужели он… влюбился? Нет, сама мысль о том, что Шунтаро способен так быстро привязаться к кому-то, казалась абсурдной. Куина – девушка хорошая, но его внезапный интерес наводил на мысль, что она ему для чего-то нужна. Ведь не обязательно переспать с человеком, чтобы втереться к нему в доверие. Хотя Шунтаро и сам достаточно умен и хитер, чтобы использовать любую возможность для своих целей. Он же упоминал какую-то информацию… Неужели узнал что-то от Куины? Но почему тогда она сама ей ничего не сказала? Всё это было очень и очень странно.

Размышления Мидзуки грубо прервал Нираги, ткнувший ей под ребро стволом винтовки.

– Ты ещё и глухая, блять… Иди уже!

Он был явно раздражён. Резко поднявшись, мужчина направился к отелю, и Мидзуки покорно последовала за ним. Они долго шли по бесконечным коридорам, пока не остановились у номера 112.

– Ну, че встала? Вперёд.

Нираги грубо толкнул её в спину, и та распахнула дверь. Из номера ударил тяжёлый, спёртый воздух – едкая смесь пота и чего-то ещё, сладковато-гнилостного. Мидзуки скривилась, но шагнула внутрь. Годы учёбы в медицинском университете и практика в моргах приучили её к запахам куда более отталкивающим, так что рвотный рефлекс даже не сработал.

На кровати, вполоборота к стене, лежал мужчина лет двадцати пяти. Было невозможно понять, спит он или уже мёртв. С края свисала почерневшая, неестественно выгнутая нога – ткани явно начали отмирать, наполняя воздух запахом гангрены. Он не пошевелился при их появлении. Вокруг, на полу, валялись пустые бутылки из-под алкоголя и использованные упаковки антисептиков – жалкие попытки заглушить невыносимую боль.

– Шевелись быстрее, у нас ещё десяток таких номеров впереди, – бросил Нираги, оставаясь у двери.

Мидзуки медленно перевела на него взгляд, в глазах виднелось оцепенение.

– Что я должна сделать?...

Нираги усмехнулся, а затем слащаво-ядовитым тоном проговорил:

– Что такое, папочка подарил игрушку, а как в неё играть не научил?

Мидзуки сжала губы и снова посмотрела на мужчину. Ему уже ничем не помочь. Кожа на ноге местами почернела и покрылась волдырями, от тела исходил жар, а дыхание было хриплым и прерывистым.

– Ты хочешь, чтобы я его застрелила?

– Хочу? Ты должна. Мне вообще плевать, как этот отброс сдохнет. Но свободных номеров всё меньше, а игроков – всё больше. Если Масато по какой-то прихоти пристроил тебя к военным, а Агуни смолчал, это не значит, что я буду сюсюкаться.

Он сделал шаг к ней. Мидзуки инстинктивно отступила, пока спина не упёрлась в шершавую стену.

– Стрелять не сложно, ты вроде умеешь. Трахаться тоже, раз такие привилегии перепали, пока другие пашут. Но, кажется, до меня дошёл слушок, что у Масато теперь новая пассия… – его голос стал тише, вкрадчивее. – Может, и меня ублажишь? А я за это этого ублюдка сам прикончу. Ну что, договорились?

Мидзуки оттолкнула его, и Нираги громко рассмеялся. Затем он внезапно рявкнул с такой злобой, что даже полубессознательный больной дёрнулся:

– Бегом!

Пальцы Мидзуки дрожали, когда она расстегнула кобуру, достала пистолет и передёрнула затвор. Она бросила последний взгляд на Нираги, чьё лицо исказилось нетерпением, и решила не испытывать его дальше. Девушка подняла оружие, направив дуло на мужчину. Тот лежал недвижим, полностью отрешенный от реальности – то ли от боли, то ли от жара, то ли от химического забытья. Но в самый последний миг, когда палец уже нажимал на спуск, он внезапно открыл глаза и его лицо исказилось гримасой чистого, животного ужаса.

Впереди было ещё десять номеров. А внутри – тошнотворная, липкая грязь от этого места, от этого мира и теперь от самой себя. Смерть была повсюду. И хочешь ты того или нет – придётся играть по её правилам, чтобы понять, в какой миг сможешь её перехитрить.

***

Лишь теперь, бродя по коридорам Пляжа, Мидзуки с пронзительной ясностью ощутила, как преломилось её восприятие. Когда-то это место казалось причудливой иллюзией свободы, где можно было на время забыть о странном мире, куда они попали. Но иллюзия рассеялась, словно дым.

Теперь взгляд цеплялся за иное. За мусор в углах, за ковры, усеянные пятнами. За пустые бутылки, укатившиеся под диваны и застрявшие там намертво, как немые свидетели ночных утех. Она шла медленно, и каждый шаг поднимал волну тяжелого запаха – кислого, прелого, въевшегося в сами стены. Казалось, даже воздух пропитался усталостью и тлением.

Раньше она этого не видела. Или, скорее, не позволяла себе видеть. Она поймала себя на мысли, что Пляж больше не скрывает своего истинного лица. Иллюзия праздника постепенно рассыпалась, и теперь перед ней проступала другая картина: медленное, неумолимое гниение. Оно было повсюду – в пятнах, в запахах, в лицах людей, проходивших мимо. Даже их смех звучал так, будто рождался не из радости, а из отчаяния.

И тут Мидзуки поймала себя на мысли, что Пляж стал точным отражением её собственного существа. Снаружи – всё тот же шум, видимость движения, люди. Но внутри – лишь пустота и давящая тяжесть. Состояние выровнялось, обрело стабильность. Но какая это была странная стабильность: не покой, а вечное уныние, в котором каждый новый день был неотличим от предыдущего.

Она всегда славилась своей холодностью, умением держать дистанцию, быть строгой и собранной, когда другие позволяли себе слабость. Но теперь, когда давно забытое состояние вернулось, всё это рассыпалось. Вместо привычной твёрдости в ней поселилась мерзкая мягкость, от которой хотелось отвернуться самой. Она чувствовала себя жалкой, словно превратилась в размазню, в человека, который не способен держать себя в руках.

И чем больше девушка пыталась вернуть прежнюю себя, тем сильнее ощущала, что теряет контроль. Слова застревали в горле, мысли путались, а тело становилось тяжёлым, как будто каждая клетка сопротивлялась движению. Даже простая встреча в коридоре превращалась в испытание: кто-то проходил мимо, кивал, говорил что‑то нейтральное, а она – едва слышно отвечала и тут же уходила, чувствуя невероятную усталость.

Руки уже не отмыть. Лица тех, чьи жизни она сегодня оборвала, вставали за закрытыми веками с пугающей чёткостью. Вот чем на самом деле занимаются «военные» – санитарной чисткой Пляжа. Отбраковкой слабых. И теперь она – часть этого конвейера смерти.

Мидзуки изо всех сил старалась не вспоминать их глаза, вычеркнуть из памяти всё, что произошло за этот бесконечный день. Мелькнула мысль поступить как Нираги, схватить в баре первую попавшуюся бутылку и осушить её до дна, чтобы хоть на время затопить этот ужас. Но разум, хоть и израненный, всё же взял верх.

– Мидзуки!

Голос Шляпника прозвучал нарочито громко и пафосно, будто он выходил на сцену в роли её старого закадычного друга. Она медленно обернулась и увидела его неестественно растянутую улыбку, которая не достигала пустых глаз.

– Странно, что мы раньше не пересекались! Как поживаешь? – его взгляд скользил мимо неё, будто он обращался к невидимой аудитории, разыгрывая спектакль.

Мидзуки молча наблюдала за ним с холодным, отстранённым любопытством.

– Какая-то ты совсем унылая! Неужели выдался плохой денёк? – он наклонился ближе, и от него пахло дорогим вином. – Мидзуки, надо радоваться! Веселиться до упаду! Ведь завтра… ах, да какое там завтра? Его может и не быть!

Он произносил это с болезненным упоением, словно вбивая эту идею не столько в неё, сколько в самого себя.

– Веселиться, зная, что завтра тебя могут убить? Это не оптимизм, это глупость, – тихо, но чётко сказала она. – Может, лучше готовиться к этому дню, чтобы изменить его исход?

– Веселиться – это не глупость! – внезапно прошипел он, и его взгляд на мгновение стал острым и осознанным. – Это вызов. Каждый поднятый бокал – это плевок в лицо игре. Мы смеёмся, пока она пытается нас убить. Разве это не прекрасно?

Перед ней стоял не мудрец, а человек, охваченный лихорадочным бредом, сжигающий сам себя изнутри.

– Вызов… – механически повторила она, просто чтобы заполнить пустоту.

– Но! – Шляпник резко вскинул руки, и она инстинктивно отпрянула. – Нельзя забывать, что за этими стенами – смерть! Она всё-таки ждёт! И если мы полностью перестанем помнить об этом… – его голос сорвался в шепот, – наш праздник превратится в гниль.

Его сознание метались на краю. Слишком резкие смены интонаций, слишком вычурные, почти клоунские жесты – всё это выдавало рассудок, потерявший почву под ногами и вцепившийся в своё учение как утопающий в соломинку. Он снова рассмеялся.

– Так что учись веселиться, Мидзуки. Возможно, это спасёт тебе жизнь. Потому что оружие защищает тело… а праздник – душу.

Он замолчал, уставившись на неё внезапно застывшим, почти наивным взглядом, полным немого вопроса, словно ребёнок, ждущий одобрения своей самой нелепой выдумки. Мидзуки выдержала паузу, внимательно изучая его. И сквозь привычную апатию пробилось новое чувство – не страх, а ясное осознание. Перед ней был не лидер, а самый главный и безнадёжный пациент в сумасшедшем доме, который он же и создал. И каждым своим словом он затягивал в эту бездну всех остальных.

– Хорошо, – наконец ответила она пустым голосом, в котором не было ни капли искренности. – Я буду веселиться.

Мидзуки развернулась и ушла, не оглядываясь, оставив его одного в безлюдном коридоре. Ей не нужны были философские откровения. Факт был прост и очевиден: безумие здесь стало осязаемой силой. Оно витало в воздухе, пропитывало стены, заражая всех вокруг.

Дверь в её номер была приоткрыта, а внутри горел свет от прикроватных светильников. Девушка устало подняла взгляд. В кресле у окна сидел Шунтаро. В его руках снова была какая-то книга, но Мидзуки даже не стала всматриваться в название. Она молча прошла к кровати и рухнула на постель спиной, не глядя на него.

– Знаешь, может мы просто поселимся в одном номере?

– Я подумал, раз ты врываешься ко мне без приглашения, то и я могу подождать тебя здесь.

В его спокойном тоне она почувствовала тонкий, но точный укол. Шунтаро ценил личные границы, и её вчерашний поступок явно нарушил негласное правило. Стало неловко, но сегодняшняя усталость и опустошение были сильнее стыда.

– Извини. Это больше не повторится.

Он тихо усмехнулся.

– Вчера я побывала в притоне, – вдруг сказала девушка, глядя в потолок.

– Понравилось? – его голос не выразил ни удивления, ни осуждения, будто они обсуждали погоду.

Мидзуки медленно приподняла бровь и повернулась в его сторону. Шунтаро сидел в кресле, закинув ногу на ногу, руки были спрятаны в карманах. Тёплый свет прикроватных ламп мягко высвечивал контуры его лица и делал волосы почти медными.

– Теперь понятно, почему ты в таком виде оказалась в моём номере посреди ночи. Видимо, банкет закончился не лучшим образом.

– Рада, что тебя это забавляет.

Она выдержала паузу.

– Военные отстреливают тех, кто вернулся с игр с тяжёлыми ранениями.

– Вот как, – безразлично отозвался он. – Ожидаемо. Приложила руку?

Мидзуки замерла на несколько секунд. Перед её внутренним взором промелькнули расплывчатые лица, последние взгляды, хрипы.

– Да.

Мужчина молча кивнул, переводя взгляд в тёмное окно.

– Масато на короткой ноге с Агуни, – продолжила она. – Это и слепому ясно. Он и Нираги – его правая рука. Но если Нираги похож на беспризорного ребёнка, которого держат рядом, чтобы тот случайно не поджёг Пляж, то с Масато всё серьёзнее. У них что-то личное. Я почти уверена, они были знакомы и до всего этого.

Шунтаро не двигался, его взгляд был устремлён в сторону бассейна, но Мидзуки знала – он впитывает каждое слово, как губка, уже выстраивая в голове логические цепочки, которыми едва ли поделится вслух.

– Ты хотел мне что-то рассказать, – напомнила она, садясь на край кровати и опираясь на локти.

– Думаю, здесь есть группа, которая готовит побег.

Слова повисли в воздухе. Мидзуки застыла, затем инстинктивно подалась вперёд, словно боясь, что ослышалась.

– Побег?

Шунтаро повернулся к ней и наклонился так близко, что между их лицами осталось слишком мало пространства, будто стены и вправду имели уши, и он не желал рисковать.

– Да.

– Бежать из «рая»? Здесь же есть всё для удовольствий. С чего бы кому-то отсюда бежать? – наигранно удивлённым тоном ответила девушка.

Шунтаро не отводил взгляда, и на его губах застыла та самая ухмылка, которая сейчас показалась ей одновременно и притягательной, и раздражающей.

– Именно поэтому. Нужно выяснить все детали. Возможно, это шанс перепрыгнуть через пару ступеней в иерархии Шляпника.

Мидзуки вдруг осенило.

– Ты хочешь… – она не договорила, вопрос повис в воздухе.

Мужчина лишь усмехнулся в ответ, и этого было достаточно. Она вглядывалась в его глаза, пытаясь понять, правильно ли расшифровала этот молчаливый сигнал. Шунтаро всегда был изворотливым, но так… Предать чужие жизни, чтобы купить себе место повыше? Раньше он позволял себе хитрость, но не такую жестокость. Неужели все принципы человечества окончательно рассыпались в прах? Она не хотела верить, что он способен на такое. Но в его тёмных глазах читалась пугающая уверенность.

И в этот момент девушка осознала, насколько близко они находятся. Она никогда не подходила к нему на такое маленькое расстояние. Теперь же видела всё: густые ресницы, лёгкую подводку, оттенявшую острый разрез глаз, родинку под глазом, губы, которые так часто складывались в насмешливую улыбку, будто он знал все тайны, которыми не спешил делиться.

Он молчал. И она молчала, чувствуя, как нарастает давление. Шунтаро знал, как добиться своего без единого приказа. Сейчас мужчина хотел, чтобы она всё выяснила: кто эти люди, каков их план. И чтобы принесла эти сведения ему. Потому что она ему доверяет. А он ей? Возможно. Но Мидзуки уже ни в чём не была уверена. Ведь он не рассказал ей свой дальнейший план, не посвятил в то, что собирается делать с этой информацией, и уж тем более не предложил пойти к Шляпнику вместе.

– Долго думаешь, – его голос прозвучал тихо и как-то слишком мелодично.

– Это попытка давить на меня? – парировала она, не отводя взгляда.

Мидзуки едва заметно улыбнулась. В сознании навязчиво всплывал другой образ – тот же мужчина, на том же опасном расстоянии, но в совершенно ином контексте. Она попыталась отогнать воспоминание, но оно упрямо разворачивалось перед ней, как киноплёнка.

– Ты покраснела? Я тебя чем-то смутил?

– Нет. Здесь просто жарко, – она отвернулась, чувствуя, как тепло разливается по щекам.

Шунтаро приподнял бровь. Мидзуки отступила к окну, чтобы подкрепить своё оправдание, но оно и так было распахнуто настежь. Она замерла в нерешительности. За её спиной послышался мягкий скрип кресла и удаляющиеся шаги.

– Попробуй поискать ответы среди игроков, которые здесь давно. А я пока проверю кое-что ещё.

– И, конечно, не скажешь, что именно?

Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку, и он молча кивнул. Мидзуки ответила ему тем же и, прежде чем он вышел, бросила:

– Давай договоримся предупреждать о визитах. Если на работе я ещё могу понять твоё присутствие в моём кабинете глубокой ночью, то здесь это выглядит… странно.

– Договорились.

Мужчина вышел, бесшумно прикрыв дверь. Мидзуки повернулась к окну, наблюдая, как внизу у бассейна кипит беспечная жизнь. Мысли возвращались к предложению Шунтаро. Стоило ли ввязываться в эту игру? Казалось, с прошлой ночи её проблемы лишь множились: абсурдный мир, смертельные игры, преследующий её Масато, Пляж с его тёмными секретами… Всё это требовало осмысления и выбора.

И что это вообще было? «Жарко»? Неужели она в самом деле сказала ему, что от его близости становится жарко? Как можно было такое ляпнуть? Мидзуки с отчаянием провела руками по лицу, пытаясь остановить водоворот мыслей.

«Да, здесь и впрямь можно сойти с ума.»