3

Это было первое событие положившее начало череде странных событий. Нет, не то чтобы все подобные события до этого не были странными, просто этот случай выглядел странным даже на фоне всех остальных странностей. И дело было не в самом событии, а в том, что произошло оно за полмесяца до положенного срока. Такого резкого нарушения цикла раньше никогда не было. До этого дня.

В то время когда я щурился от летевшего мне в глаза мелкого снега в районе Универмага, из участка милиции вышел сержант Максим Широков, высокий парень двадцати девяти лет и направился в сторону стадиона мимо пожарного участка. Этот путь он выбрал, чтобы держаться боком к беснующемуся ветру то и дело швыряющему в лицо острые как бритва снежинки. Сержант прошел вдоль частных домов по другую сторону дороги от стадиона и остановился на перекрёстке Комсомольской и Советской, задумчиво поглядывая то направо, то налево. Он не изучал дорогу на предмет наличия движущихся транспортных средств, которые в такую погоду представляют особую опасность для пешеходов, если вы подумали об этом. Нет, вовсе нет. Он лишь размышлял: стоит ли ему прямо сейчас свернуть на Советскую и двинуться в направлении центра города против ветра или пройти еще один квартал и свернуть уже на Леина. Разницы особо никакой, зато еще на какое-то время можно было укрыться от ледяного ветра.

Макс, или как его называли в участке Широкий (сержант Широкий или еще в шутку – Широкий Сержант), поднял толстый меховой воротник своей серой форменной куртки, сильнее надвинул на голову ушанку с завязанными на макушке ушами и с кокардой по центру и уверенно шагнул на проезжую часть. Он все же решил пройти еще квартал до Ленина. Сворачивать и сейчас двигать против ветра ему совсем не хотелось. Ведь пока он бредет прикрытый домами с правой стороны ветер может и подутихнуть, верно? Маловероятно, конечно, но что еще остается человеку, одиноко бредущему сквозь зимнюю бурю во тьме ночного города? Конечно, до ночи было еще четыре часа, но какое это имело значение, если тьма опускалась уже в начале шестого и начинала отступать лишь в девять утра, а то и еще позже. Зимой все время принадлежало госпоже Ночи.

Именно так думал Максим, но не в данный момент, сейчас его мысли были заняты совсем другим. Переходя проезжую часть, он думал лишь о том, что вместо того, чтобы вернуться после смены домой к своей жене и двум деткам, он вынужден тащиться в универмаг, чтобы заступить на вахту ночного сторожа, а затем, ранним утром снова вернуться в участок. А дома дети растут, постепенно забывая, как выглядит их отец, забывают, что значит это слово. Они видят его лишь иногда в промежутках между вечерними мультиками и теплой уютной кроваткой, в которой засыпают с грезами о летнем солнышке и, возможно, белом сказочном пони. Они видят его лицо, чувствуют прикосновение колючей щетины, терпкий запах табака и тепло его губ. А затем они засыпают, и все происходящее кажется сном. Младший сынишка, скорее всего, еще не понимает кто это такой, лишь чувствует волны исходящего от него тепла и любви, а вот дочурка сквозь сон иногда бормочет ему: «Я люблю тебя, папуля», и засыпает. В такие моменты слезы наворачиваются на его глазах, и он вытирает их жестким рукавом своей формы. Он мечтает проводить с детьми больше времени, но не может себе этого позволить. Все, что он делает, делает на благо своих детей, чтобы они могли жить полной и счастливой жизнью, чтобы никогда не знали недостатков и бед, но это все больше отдаляет его от них, отдаляет от его жены. Мир не лишен иронии, не так ли?

Вот и сегодня он шел на вторую работу, которую нашел ради дополнительного заработка. Кто бы что ни говорил, но денег что ему платили за работу в участке, не хватало даже чтобы прокормить троих, чего уж говорить о малыше, что порадовал их своим появлением, пять месяцев и шесть дней назад. Его жена Лариса снова отправилась в декрет, чтобы ухаживать за ребеночком и, конечно же, тех денег, что выплатили ей, не хватало даже на пропитание, чего уже говорить о коммунальных услугах и одежде. Одежда, ох, господи, эта одежда. Маленькие детки так быстро растут, и им необходимо столько всего начиная от подгузников и медленно приближаясь к колготкам и юбкам для Настеньки и штанишкам и брюкам для Андрюшки. Сколько на это уходило денег...

Помощи ждать было не откуда. Думаете, государство заботилось о них? Нет, милые мои, ни в коем случае. Они даже и не подозревали о существовании голубоглазой Настеньки, что сейчас большую часть дня проводила в детском садике, куда ее удалось устроить с таким трудом, буквально пройдя огонь воду и медные трубы. И они все чаще слышали, что Настя растет совсем несносной девчонкой, совсем не управляемой. То она все игрушки отберет у детей ради забавы, то построит всех в две линии и горшки им на головы оденет, а затем начнет ходить по проходу между рядами и стучать по ним алюминиевой ложкой, что-то напивая себе под нос. Воспитатели будут долго высказывать все ее маме, Ларисе Викторовне Широковой, которая слушая их, будет бороться с возрастающей с каждым днем силой Андрюшки пытаясь удержать его на руках. Они будут ругать девочку, и ставить ее в угол и даже оставлять без обеда. Однако никто из них не скажет, что все это Настя делает лишь от скуки. Она давно перешла ту грань между малышом и учеником первого класса и воспитатели уже ничего не могли ей дать, да если честно не очень-то они этого и хотели. Девочка росла умная, понимающая, не такая, как редкие гении, вовсе нет, но уже неплохо разбирающаяся в окружающем ее мире. Такие может, и не будут разбираться в точных науках и не сделают значимых открытий, скорее получат образование для галочки, но в жизни им будет чуть проще, чем остальным. Они быстро научаться понимать законы окружающего их общества и жить, пользуясь ими себе во благо. Но это не интересует наших властьимущих.

А что касаемо малыша Андрюшки, так тут все еще проще: никто сейчас не знает, что его ждет в дальнейшем и какая судьба предначертана, но можно сказать смело, что государство точно вспомнит о нем, вспомнит и даже обратится к нему... когда мальчику исполниться восемнадцать лет. Оно попросит его отдать свой долг родине, не упомянув, однако, что до этого родине было плевать на судьбу мальчика, плевать на его трудности. Родина ему ничего не должна, это лишь он ей должен по праву рождения. Принудительный односторонний контракт, явно не выгодный второй стороне.

С этими мыслями Максим все же свернул на Ленина и сильнее запахнул высокий воротник, скрывая за ним как можно большую часть лица. Нос все равно щипало и довольно сильно, скоро он начнет гореть, Макс знал это и потому прикрывал его теплой рукавицей. Он всматривался вперед сколько мог, чтобы не влететь в идущего на встречу человека, ведь в такой метели не видно дальше пары метров, но все чаще шел, опустив голову вниз. Только так он мог защитить глаза. Он напрасно беспокоился, казалось в такой холодный вечер, на улице нет никого кроме него самого и еще одного отчаянного мальчугана, который спешил к своим друзьям. Только встретиться им, было суждено лишь некоторое время спустя, да и то Максим впервые взглянул парню в глаза с черно-белой фотографии в местной газете.

Дальше сержанту нужно было идти все время вперед, никуда не сворачивая, и в любой другой день он был бы только рад этому, но сегодня ветер бил прямо в лицо, не желая пускать Максима дальше. Наверное, он что-то знал. Этот ветер что-то знал.

Максим совсем недавно получил сержанта и сейчас вспомнил об этом, вспомнил и усмехнулся. А смешно ему стало потому, что это было печально. Он проработал пять долгих лет в милиции и уже год назад должен был стать сержантом, но знаете... разные там заминки, проволочки, «да, документы опять потерялись, Максим». Ага, ну как же, потерялись. Он снова усмехнулся и даже немного согрелся от какой-то отчаянной радости, что охватила его. Знает он, как работает наша бюрократическая машина и, наверное, ему стоило быть благодарным за то, что он вообще получил это звание в этом году, а не в следующем как пророчил его начальник.

Но звание не приносит ощутимой прибавки к зарплате и единственный выход это брать дополнительные смены или подрабатывать на стороне, чем он собственно и занимался. Вооруженную охрану стали нанимать в Универмаг после того дикого случая кражи со взломом, что был этой осенью. Грабителей так и не нашли и следователи если честно были в тупике. Он-то об этом знал, кто, если не он, верно? Вот он и ухватился за такой случай. Оружие у него было - табельный пистолет Макарова. Обращаться он с ним умел. А пять лет в милиции оказались отличным резюме. А так как работа была ночная, то его тут же приняли и крепко пожали руку.

За такую работу, опасную как они говорили, платили в два раза больше. Конечно, этого все равно хватало только чтобы сводить концы с концами, но лишние денежки на туфельки для жены или мороженное дочке и ползунки сынишке, нет-нет, да и проскакивали. И он в такие моменты, моменты, когда радость вспыхивала на этих родных и таких любимых лицах, понимал – все не зря.

Все это зря.

Нет, вовсе нет. Все это, все усилия и жертвы на которые он шел ради семьи - не зря. Вовсе нет. Все это ради вот таких моментов, ради их счастливых улыбок он трудился. Ведь все, что делало счастливыми его жену и маленьких деток - дело его счастливее вдвойне. А что еще нужно для настоящего мужчины, для настоящей опоры своей семьи?

Не помешало бы что-нибудь еще.

Максим тряхнул головой и ударил себя по щеке теплой рукавицей. Было совсем не больно. Мороз действовал как анестетик. Но боль придет, придет чуть позже. Щеку начнут колоть невидимые иголки, и она вспыхнет ледяным пламенем. Не сразу, мгновением позже.

Максим остановился и повернулся спиной к ветру отчасти, чтобы дать лицу небольшую передышку, но на самом деле, чтобы достать сигарету и закурить. Пожалуй, не лучшее решение в такую погоду, но он понимал, что не сможет этого сделать в Универмаге, курить там запрещали. Он подумал: сейчас или никогда. Зажигалка вспыхнула с первого раза, как это не удивительно и Максим склонился над ней. Когда кончик сигареты почти соприкоснулся с бьющимся, словно в припадке пламенем он внезапно замер.

Ведь все это тщетно, ты же понимаешь?

Нет, не понимаю. Что? Что тщетно?

Сколько это может продолжаться? Сколько ты еще протянешь? Месяц, два, полгода, год? Когда ты, проснувшись однажды утром, не сможешь подняться? Сильный щелчок в голове или удар в груди. Как думаешь, что откажет первым? Давай сделаем ставки? Готов поспорить на твою шкуру, братишка.

Нет-нет, этого не произойдет. Я еще крепкий и молодой. Я выдержу все это. Тем более что все это...

... временно? Ха-хахах, не смеши меня. Все это не прекратится... никогда. Или пока ты не окажешься в гробу. Все тщетно.

Нет, это ложь. Ложь!

Максим попытался взять себя в руки и наконец-то смог прикурить. Он глубоко затянулся и, застыв на мгновение, выпустил большое облако дыма многократно усиленное идущим изо рта паром. В голове отдалось, но не сильно, зато вроде как слегка прочистились мозги.

Он знал, для чего он старается, знал, и голос этот в его голове не мог взять верх. Если не ради жены, то ради малышей он должен стараться. Настенька вырастет умницей и очень толковой девочкой. Она уже в свои пять лет читает на ура. Лариска просто не нарадуется успехам дочки. Настя уже стала писать, писать, представляете? У нее выходят такие ровные и красивые буковки, словно под копирку, и почерк такой красивый, аккуратный, все буковки наклонены вперед. Прямо как у мамы. Конечно, она пока не пишет целые поэмы, но отдельные слова и предложения у нее выходят очень легко.

А Андрюшка? Уже растет маленький защитник своей старшей сестры. Как только подрастет, так он никому не даст прохода. А если кто вздумает навредить сестре, то он им всем покажет, будьте уверены. Он уже сейчас отлично пользуется своим единственным оружием против старших, что есть в его арсенале. Если родители начинают ругать Настеньку, а бывает за что, например за то же поведение в детском саду, то Андрюшка быстренько удивленно раскрывает глаза, искривляет рот и начинает так громко плакать, что про проступки Насти совсем забывают. И самое странное, что даже если они ругают дочь очень тихо и в другой комнате, где малыш никак не может этого слышать, он все равно как-то об этом узнает и поднимает шум. Наверное, между ними сильная родственная связь.

Да, и они оба будут расти без отца, потому как он будет гнить в одном из дешевых гробов, потому как на дорогой им не хватит денег.

Нет, все не так. Этого не будет.

Ой ли? Много тебе сейчас надо? Долго ли еще выдержит твой мотор на кофе? А желудок? Сколько ты его выпил? Сколько бутербродов съел?

Это не важно. Мне всего-то нужно добиться своего.

Максим мечтал о квартире, да именно, квартире где хотя бы на одну комнату больше чем у них сейчас. Три - это почти идеально. Дети пока могут жить в одной комнате (нет, конечно, малыш пока спит с ними, это так, на будущее), но что делать, когда Настя подрастет, и у нее появятся «женские дела»? Не думаю, что ей будет комфортно в одной комнате с Андрюшей. Как и мальчику тоже.

Хотя конечно можно разделить одну большую комнату перегородкой и будет вроде как две. Максим слышал, что так делают. Это один из вариантов. Но для начала надо найти такую комнату, чтобы в ней можно было все это осуществить. Квартира, в которой они жили сейчас, такое чувство, что уже была поделена на две комнаты перегородкой. Они и сейчас-то с трудом там могли развернуться, а что делать, когда дети подрастут?

И сколько на это уйдет времени? Десять лет? Двадцать? Вся твоя жизнь?

Я не знаю... я не уверен. Максим выпустил очередное облако дыма и пригнулся под особо сильным порывом ветра.

Все бесполезно. Тебе не заработать столько.

Но когда Лариска сможет работать...

Вам не заработать столько.

... станет проще, мы сможем откладывать.

Вам никогда не получить желаемое.

Я в это не верю!

А с-с-следовало бы!

Только сейчас Максим понял, что голос звучит не в его голове, он идет из тьмы, что окружала его, прилетает с новыми хлопьями снега, ветром ревет в небесах, проникает в его голову с тусклым светом одинокого фонаря. Этот голос насмехался, этот голос подначивал, этот голос шипел.

- Кто ты? – закричал Максим, выплевывая дым.

Тихий смех на мгновение окружил его, и снова пришла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и поскрипыванием снега.

Максиму уже стало казаться, что ему померещилось от усталости или количества кофеина в организме, когда голос вернулся.

- Ка-а-ак это печально, – проклекотал он. – Безнадежно, недос-с-стижимо.

- Кто ты? – снова закричал Максим. – Где ты? Покажись!

- И ис-с-сход у всего этого лиш-ш-шь один, – не обращал внимания голос. – С-с-смерть.

- Я сотрудник МВД, сержант Максим Широков, – бросил во тьму Максим, хватаясь за кобуру. – Выходи.

- Скажи ты видиш-ш-шь это? – продолжал голос исходя из памятника в честь великой победы. – Видиш-ш-шь свой гроб? Видиш-ш-шь с-себя в нем?

- Я не...

- Прис-с-смотрись. Кто это рядом?

- Я...

Максим уже расстегнул кобуру и потянул пистолет, когда и впрямь увидел гроб едва заметный сквозь туман и метель. Он был отделан красным бархатом, рядом стояли лишь три фигуры. Максим шатаясь, пошел к ним.

- Видиш-ш-шь? Это твои дети. Они плачут. Оплакивают тебя? Нет, – он засмеялся, и в смехе этом было что-то от хищника. – Нет, нет-нет. Они плачут лиш-ш-шь потому, что грустит их мать. Они плачут потому, что плачет она. Они не оплакивают тебя. Они не помнят тебя. Они не знают тебя. – Голос все время менялся, выделяя интонациями самые важны слова, от которых все сильнее разбивалось сердце Максима.

- Нет, я не верю. – Максим подошел к гробу и заглянул в него. Там лежал старый непогодам и уже поседевший человек в форме капитана милиции. Его лицо исполосовали преждевременные морщины, а китель висел как на пугале. Руки иссохли так, что обручальное кольцо пришлось надеть на цепочку и вложить в мертвые ладони.

- Мама, почему ты плачешь? – спросила девочка, обнимая маму. – Тебе грустно?

- Мама, кто этот дяденька? – спросил парнишка, дергая маму за рукав. – Он милиционер?

Вдруг женщина перестает плакать. На ее лице отображается изумление.

- Я... я не знаю, милый, – она смотрит на сына и гладит его по голове. – Наверное, милиционер.

- Ты его знала? – спрашивает он, засовывая палец в рот.

- Нет, – неуверенно качает головой женщина. – Я не помню.

- Тогда пойдем домой? – спрашивает девочка, вытирая глаза.

- Идем, – кивает женщина, и они растворяются во мраке.

- Нет! Нет, это все ложь! – закричал Максим, выхватывая пистолет. – Ты лжешь!

В ответ громко завыл ветер.

- Ложь... - Максим падает на колени, из его глаз текут слезы.

- Этого можно избежать, – мягко говорит голос.

В Максиме на мгновение вспыхивает надежда. Кажется, голосу это нравиться.

- Как? Скажи мне как?

- Идем со мной. Идем ко мне. Мы выпьем чаю или покрепче чего... Сыграем в шахматы... я расскажу тебе секрет.

- Да! – кричит Максим. – Да! Да! Я пойду. Скажи мне... скажи мне...

Но внезапно он замечает какое-то движение, словно легкое колебание воздуха. Фигура? Возможно, он видел фигуру? Это не важно, потому как этого хватает, чтобы взять себя в руки, хватает, чтобы очистить свой разум. Он вскидывает пистолет и стреляет один раз в том направлении. Огонь на поражение – вот что ему сейчас нужно. Да, именно так.

Возможно, разум очищен не полностью.

- Где ты? – рычит Максим. – Выходи тварь! Ты не тронешь моих детей.

- Мне и не придется... - отвечает голос с легким раздражением. – Они умрут с-с-сами... умрут вс-с-след за тобой... и вина за это ляжет на тебя.

- Нет, – шепот Максима уже трудно разобрать за завыванием ветра. – Этому не бывать.

- Ну что же... - голос вздыхает, из него уходит раздражение, уходят все цвета. – Ты с-с-сам выбрал свой путь, и ты умреш-ш-шь в отчаянии.

Максим верит голосу, теперь верит. Все, что он испытывает – отчаяние, жгучее, сбивающее с ног. Он видит, как в паре метров от него образовалась пустота, да именно так. Словно снег огибает небольшой участок земли, прилипает к невидимой преграде похожей на человеческое тело. Там кто-то стоит. Стоит на снегу и не оставляет следов. Стоит, а снег прилипает к его невидимому телу. Он раскидывает руки. Максим делает четыре выстрела в пустоту.

Грохот. Эхо. Вой. Тишина.

Максим присматривается. Кажется, фигуры больше нет. Он опускает оружие.

- Отчаяние... - шепчет ему ветер.

И в теле Максима одно за другим возникаю четыре кровоточащих отверстия. Он не чувствует боли сначала, лишь разливающееся тепло. А затем еще одна дыра появляется у него в голове. Пуля задевает и деформирует кокарду, проделывая в ее ребре мятую дугу. Однако этого не достаточно, чтобы изменить ее траекторию и пуля входит в голову Максима. Он падает на снег и смотрит на черное холодное небо, а оно с безразличием смотрит на него в ответ. И во взгляде его Максим видит лишь пустоту и презрение.

Перед смертью Максим в отчаянии думает лишь о том, что теперь некому больше позаботиться о его детях.