Stage one: irritation.

Сэбек давно поняла одну вещь:если кто-то слишком настойчиво остаётся рядом — вероятно, ему уже просто нечего терять.

***

Кан, к собственному удивлению, сохраняла почти неистовое спокойствие, несмотря на то, что девчонка, проигнорировав прямо сказанный отказ, все так же нагло, даже упорно плелась хвостиком. Уже почти потеряв надежду избавиться от назойливой спутницы, она ускорила шаг, полагаясь, что шатенка хотя бы так сдастся и, дай бог, побыстрее. Однако, взглянув в сторону Джиен, Сэбек с досадой заметила, что изо всех сил стараясь не отставать, та перешла на что-то крайне забавное, отдаленно напоминающее неуклюжую пробежку. Не помогло, черт возьми.

— Куда ты так несешься?! — воскликнула светловолосая, наконец поравнявшись с Сэбек. В ее голосе звучало явное недовольство, больше напоминающее собой упрек, и смотрела она на девушку с таким видом, словно отчитывала за провинность, как маленького ребенка за малейшую шалость. Но это отбрасывало лишь минимальную тень угрозы и казалось брюнетке до чертиков забавным. Особенно комично выглядели надутые губы, выставленные уточкой в точности, как у Дональда Дака из мультика. Тонкие брови, смешно нахмуренные, выдавали возмущение, которое девушка, в общем-то, и не пыталась скрыть. Ее щеки пылали красным, а со лба уже поочередно скатывались маленькие капельки пота, словно Джиен пробежала целый марафон.

— Домой, — коротко оборвала Кан в ответ, стараясь не смотреть на этот цирк. А Джиен лишь обреченно вздохнула, или, возможно, просто набралась воздухом, чтобы унять участившийся пульс. Это последствия «догонялок» – бег точно не ее стихия. Она хороша в другом, может... в курении? 

Шатенка закашливается, и ее лицо моментально краснеет еще больше, чем прежде. Тут Сэбек уже борется с неодолимым желанием назвать ее чемпионом мира по легкой атлетике.

— Что? — Джиен раздраженно возмущается, — Вымахала под три метра и радуешься?

— Три метра – это перебор.

— А чего тогда, как угорелая? Побыстрее отвязаться от меня хочешь? — С наигранной досадой собеседница шумно вздыхает, и Себек бесится, как будто та пытается надавить на жалость. Но сердце словно екает, вот-вот и поведется. Пугает и раздражает одновременно. — Торопыга...

Ноги волочатся по кривой тропе. Вокруг деревца и давно никем не выстриженные кусты. Взгляд за каждый из них нежеланно цеплялся, и хотя Джиен сопротивлялась, в душе отзывалась легкая, колкая боль. От нее она и старалась отвлечься вновь неинтересными для Сэбек разговорами. Грязный, неблагополучный район и вообще вся эта прогулка смутно напоминала несчастливые школьные времена.

Когда мама была жива, Джиен любила ходить в школу. Её часто задирали там, обзывали худощавой и бледной, обижали и могли даже нанести легкие физические увечья. Но все это было пустым звуком по сравнению с тем, что могло ждать юную школьницу дома тем же вечером. Маленькая Джиен медленно и неспешно бродила по пустым улочкам и скверам, пиная худенькой ногой, с множеством ссадин и царапин, серые неровные камешки, раскиданные по широкому, неровному асфальту. В мыслях каждый раз вырисовался портрет папы, томно ожидающий её дома, тем самым заставляя кожу цвета снега бледнеть еще больше, до чуть ли не зелёного оттенка.

После смерти мамы - сил не осталось ни на что. Даже на боязнь тирана, названного отцом.

Сейчас уже все, конечно, по-другому, а прошлое осталось в хоть и не забытом, но старом. Настоящее не лучше, и сложно сказать, каким будет будущее. Джиен никогда не загадывала на дольше, чем на грядущие часа два и планы тоже, соответственно, не строила. В данный момент она увлечена только Сэбек и будет интересоваться ей до тех пор, пока и это занятие не покажется скучным. Жизнь так и идет, ведь все бесполезное смысла нисколько не имеет.

Она продолжала плестись следом до тех пор, пока Кан не остановилась в нескольких шагах от своего дома. Шатенка на удивление хорошо его помнила, даже слишком, и, несмотря на весь стресс, пережитый в тот проклятый вечер, сейчас отлично узнавала переулок. Сэбек обернулась, ожидая, что новая, хоть и незваная сопровождающая наконец оставит ее в покое. Она пристально смотрела на Джиен, пытаясь пронзить ее своим обычно всех до мурашек пугающим взглядом, но девушку, казалось, это ничуть не смутило. Она продолжала расплываться в широкой, искренней улыбке, обнажая белоснежные зубы, а в ее карих глазах плескалась какая-то необъяснимая и, честно говоря, раздражающая радость. Сэбек, увы, не привыкла отвечать взаимностью на такие бурные проявления чувств.

— До встречи, Кан Сэбек.

Она машет тонкой рукой, напоследок коснувшись липкими от блеска губами кончиков пальцев и отпустив поцелуй в воздух, а уже через пару минут исчезает, уходя своей неизвестной дорогой и поджигая новую вишневую сигарету.

***

Тик-так, Сэбек! Время вышло. Она так и не отдала Доксу остаток денег.

Слова звучали в голове набатом, отсчитывая последние секунды перед неминуемой расплатой. Хоть и четко поставленного срока на эту "должность" у Сэбек не было, она прекрасно знала, что для нее он истек. Доксу не любил ждать. И Сэбек не любила, когда банда из его кучи вонючих коротышек, словно стая помойных, голодных крыс, окружали её где-нибудь в темном, всеми забытом переулке, где скоро будут заставлять задыхаться от боли. Воспоминания о прошлых встречах всплывают перед глазами: липкий страх, металлический привкус крови во рту, унизительные ухмылки на лицах этих нависших сверху ублюдков. И становится не по себе. Сэбек бы с радостью достала деньги и отдала их, чтобы не видеть его морды и шайки еще ближайшие недели три. Но денег нет.

Кан не хочет думать о том, за какие грехи ей достались такие наказания. Но она предпочитает считать, что в прошлой жизни, вероятно, была серийным убийцей, сожгла несколько магазинов и ограбила банк, а теперь обречена мучаться в этой. Она не верит в перерождение, просто так немного легче. Легче думать, что это не за просто так.

Джиен преследует ее каждый день, а конкретно... еще тринадцать после встречи в универе. Нет, нет! Сэбек не считала.. просто...Черт! Девушка бежит за ней, снова в поту и задыхаясь, а Сэбек равнодушно желает лишь побыстрее добраться до дома. Так же, как и было всегда. Стабильность — это, конечно, хорошо, но Кан чувствует, что уже вот-вот сойдет с ума или все-таки сорвется на Джиен, которая, как показали события, слов попросту не понимает. Что смогут помочь действия, Сэбек тоже не уверена. Удивительно, что она вообще так долго продержалась.

— Пошли в кофейню? Тут рядом. — Спрашивает Джиен, уже привычно плетясь следом и вновь широко улыбаясь. Как она не устает вечно давить из себя эту улыбку? Сэбек задумывается, но снова не над нужным вопросом.

— Нет, — она не знает, зачем девушка это предлагает. Если Джиен считает, что они друзья, то черт, это точно не так. Она просто шпионит за ней и преследует ежедневно! Ничего больше, и цели этого Кан понять не может.

— Ну пожалуйста-а! Я заплачу!

Шатенка хватает ее за рукав кофты, стягивая ткань вниз, и умоляюще смотрит прямо в глаза. Сэбек же старается лишь безобидно игнорировать, из последних сил сдерживаясь перед желанием оттолкнуть девчонку подальше. Брюнетка уже успела смириться с тем, что ее каждый день провожают прямо до дома, но на большее терпения явно не хватит. С ним и так были проблемы, но раньше хотя бы тормоза работали.

— Нет, — чувствуя, что находится на грани нервного срыва, Кан одергивает руку, и ткань неприятно скользит по коже, лишь единым действием усугубляя ситуацию до критического уровня опасности всех и всего Сэбёк окружающего. Она уже то ли от усталости, то ли от раздражения сдерживается перед идеей биться головой об каменную стену дома напротив. — Тебе не ясно?

— Нет, — Джиен улыбается во все тридцать два зуба.. Это раздражает все больше и больше. Терпение остается на грани, накипая до покраснения щек и боли по бокам из-за крепко сжатых челюстей. — Я из непонятливых.

В ее беззаботном лице читается лишь искренняя радость, некая надежда, которая четко показывает, что Джиен, походу, и вправду не понимает. В ее лучезарных глазах продолжают играть эти скромные, но яркие искорки позитива, непонятный для Кан огонек детской радости и наивности. Это завораживает, наверняка, здорово уметь жить таким образом, когда после стольких отвергающих маневров продолжаешь закрывать глаза, не отступая. Но пока что обессиленной Сэбек остается только гадать, правда ли Джиен ненормальная, или все-таки она просто на своем настойчивая. — Пойдем, пожалуйста-а!

— Что, черт возьми, тебе от меня надо?! — Но все, что накапливается, когда-то вырывается. Сэбек срывается, делая шаг ближе и хватая шатенку за воротник серого худи, удерживая ткань с такой силой, словно от резкого порыва ярости сейчас заставит повиснуть бедную девочку в воздухе. — Что, твою мать, ты хочешь от меня?! Гулять?! В кафе?! Черт, да просто оставь меня в покое! Около полуминуты Джиен непонятливо хлопает ресницами, совсем не подавая даже малейшей реакции, словно ждёт, когда Кан закончит. Сука, как же это выводит! Бестолковая, черт возьми! Сэбек хочется орать и рвать волосы на своей голове или на голове Джиен, даже если это уже перебор, хотя, вместо этого, она все-таки сдерживает себя в руках и лишь усиливает хватку, сжимая зубы так плотно, что Джиен слышит легкий скрежет и, не сдержавшись, начинает смеяться. Какая же сучка!

— Что, твою мать, смешного?! — Грубым движением Сэбек притягивает девчонку еще ближе к себе, и в следующее мгновение после этого к ней словно приходит осознание. Такая крошечная и маленькая Джиен сейчас смотрит на нее, запрокинув голову почти полностью к верху, а высокая Кан склонилась над ней, прямо как удав над крохотным, беззащитным кроликом. Стертая подошва старых конверсов уже чуть ли не полностью отлипает от земли, и даже если сейчас Джиен заливается смехом, Сэбек молниеносно ощущает угрызения совести, и ее вцепившиеся в толстую ткань пальцы тут же теряют всю свою целенаправленную силу.

— Какая ты злая! — наконец в ответ проговаривает Джиен, улыбаясь и чуть закатывая глаза. Она смотрит на то, как пару минут назад кипящее от ярости лицо брюнетки теперь сменяется легким замешательством и сожалением от содеянного. Ее сжатые кисти тут же слабеют, и она медленно отстраняется, словно больше не решаясь смотреть шатенке в глаза. — Ты такая милая, когда злишься, Кан Сэбек. Ну и иди с богом.

И, дождавшись того, когда чудачка освободит из своей хватки уже полностью, правда уходит. Теперь не отправляя воздушный поцелуй, а вместо этого, казалось, лишь безразлично засовывая руки в карманы поношенной толстовки. Сэбек не успевает сказать даже слова. Хочет, но не может. Да и неуместно как-то.

— Позаботься о себе, Сэбек.

Кан молча остается на месте, смотря на то, как подошва крошечных кед Джиен продолжает раз за разом по чуть-чуть отлипать от пыльного асфальта, маленькими шажочками унося девушку своей дорогой. Она идет привычной походкой — слегка неуклюжей, сутулясь и смотря на пепел, слетающий под ноги, и с таким видом, будто ничего не случилось. Но Сэбек мысленно жмурится то ли от стыда, то ли от голосов в голове, твердящих, что она бешеная идиотка. Стыд поглощает ее с головой, и с покрасневших пухлых губ, на секунду непроизвольно приоткрывшихся, чтобы крикнуть что-то напоследок, срывается лишь тихий отчаянный выдох. Календарь с того дня начинается по новой. Джиен оставляет ее в покое так, как Кан просила, но вместе с этим вообще исчезает из ее жизни, начинает казаться, будто шатенки и не было вовсе.

Сэбек первые дни продолжает сжимать кулаки, мысленно готовясь к конфликту, которого нет, по выработанному рефлексу ускорять шаг после окончания пар и бояться обернуться назад, лишь бы вновь не увидеть Джиен, плетущуюся за спиной. Сэбек не признается и, возможно, даже не поймёт, что теперь ей отчаянно не хватает этого раздражения, этого живого, хоть и назойливого присутствия. Поэтому она списывает мысленную пытку на угрызения совести — мол, её волнует не отсутствие Джиен, а простое нарушение абстрактных правил приличия. И она с жаром строит эти оправдания, лишь бы занять мозг чем угодно, не признавая очевидного.

Уже после полумесяца, когда Джиен без изменений не показывается даже в универе, становится по-настоящему не по себе. Сэбек уже начинает принимать то, что ей правда есть дело до этой проблемной девчушки, но она искренне надеется, что своей несдержанностью не заставила ее утопиться в каком-нибудь загрязненном водоеме или вскрыть вены по бредовой мысли. Кан, конечно, ничего не знает о ее жизни и не может оценить, какую роль в ней играли их... «взаимоотношения»..? Но Джиен ясно дала понять о своей непредсказуемости. Чтобы не сойти с ума, остается лишь надеяться, что она не приходит в учреждение не потому, что Кан сорвалась на нее в тот день, как цепная псина, а потому что девушку просто взбесил чокнутый препод, и она, наверно, решила больше не терпеть его мерзкой рожи. И не по другим причинам больше.

— Черт! — Сэбек снова думает о ней, и как обычно, до хорошего это не доводит. Джиен хоть и ушла, но как раз таки проблем от нее меньше не стало.

У брюнетки всегда были беды с шитьем, но она была уверена, что пришить оторвавшееся ухо плюшевой игрушке вполне посильная задача, и обойтись можно было без уколотого пальца. Маленькая капелька крови просачивается из покрасневшей кожи, и Сэбек недвижимо смотрит сначала на нее, а потом на свои печально кривые стежки, еле соединившие порванную ткань на, казалось, уже обреченного в плюшевой гибели кролика. Чхоль, дрожа от слез, просил спасти своего «лучшего друга», когда мальчишки старше порвали его как раз таки за то, что парнишке следовало бы найти более живых друзей, а не ходить за ручку с выцветшей побрякушкой, купленной в местном магазинчике их северокорейской деревушки почти восемь лет назад, в первый день рождения Чхоля.

— Привет. Прости, вчера я не смогла прийти. — Сэбек стыдно за то, что она уже не в первый раз не сдержала свое слово. Ее губы трогает мягкая, виноватая улыбка, когда она сидит на корточках, встречая медленно шагающего ей навстречу младшего брата, опустившего голову к низу так, что остается видной лишь взъерошенная макушка.

— Обещала придти, — тихо говорит себе под нос мальчик, уже без досады в голосе, но сердце Сэбек все равно разрывается на режущие душу части. Да, она знает, что самая ужасная сестра на свете, но понимать это с каждым разом все больше - гораздо хуже.

— Прости. Ты же знаешь, я не специально.

Она винит себя за то, что брат находится здесь, в приюте, с пахнущими дезинфекцией стенами, но ничего не может сделать. Сэбек обещала забрать Чхоля домой тогда, когда она заработает достаточно и порвет все свои грязные связи с бандитами. Тогда они будут жить в безопасности, каждый день есть мороженое по вечерам, смотреть в миллионный раз устаревший мультик про Тоторо и больше ни о чем не думать. Кан не знает, верит ли мальчик в это, но лично ей очень хочется.

Чхоль для своих семи лет был очень умен. Живая копия отца: умный, добрый, чрезмерно сдержанный. И так же, как отцу, это приносило ему одни беды. Остальные ребята обижали его за замкнутость и эту, выученную с пеленок, боязнь людей. А в группу он и вовсе попал на два года старше, чем требуется — из-за того самого снисходительно-брезгливого отношения, которое окружающие питали к северокорейцам. С ним просто не стали возиться.

— Угу-у. — Он встряхивает и поднимает голову, убирая с лица заросшие темные волосы.

Сэбек замечает пару пластырей — один на бледной щеке и второй на переносице.

— Снова дрался?

— Я никогда не дерусь, — мальчик беззаботно пожимает плечами, отводя взгляд в сторону, а потом бросает его на игрушку в руках. Его лицо после этого моментально меняется: нижняя губа начинает мелко, еле заметно дрожать, и глаза стремительно краснеют, хоть Чхоль и пытается это подавить. — Ты же говорила, что нельзя.. продолжать конфликт. Нужно звать старших, а не распускать кулаки. — его голос затихает всего лишь на минуту, но ее совершенно хватает для того, чтобы слеза, с которой Чхоль попросту не сумел справиться, прочертила вниз свою влажную дорожку. — Иначе, меня выгонят. И мы вдвоем умрем с голоду.

Они вдвоем прекрасно знают, что взрослым нет дела. И, черт возьми, это неправильно. Сэбек учила его быть осторожным и замкнутым, а теперь, видимо, должна объяснить, что друзья — это важно, по крайней мере, в его возрасте. И сейчас какой-то контакт с остальными поможет выжить ему в этой дыре куда больше, чем «дикость», как по рассказам Чхоля, описывали его поведение одногруппники.

Слова застревают комом в горле, и вместо них звучит лишь тихий, сдавленный вздох. Сэбек медленно опускается перед ним на корточки, и ее руки, обычно сжатые в кулаки, теперь мягко обнимают худые плечи мальчика. Она прижимает дрожащего брата к себе, чувствуя под собой, как маленькое, хрупкое тело содрогается от сдерживаемых рыданий. И уже под самым ухом, сквозь ткань старой кофты, доносится его раздавленная, беспомощная просьба, ради которой он, кажется, и терпел все эти дни:

— Просто... зашей его, ладно?

***

Метро было как обычно переполнено спешащими людьми, толпящимися на станции и наступающими друг другу на ноги. Стоял запах перегретого металла и чужих приторных, сладковатых духов, неприятно бьющий по носу. Почти вся толпа спешила в известном направлении — к выходу, способному, наконец, выпустить всех их из этой подземной ямы, другая же часть — совсем небольшая — шла в противоположную сторону. 

Джиен наблюдала за прохожими без особо интереса. Она и сама не знала, зачем сюда пришла: с момента как девушка перестала ходить в университет, прошло около нескольких дней или, может, даже недель. Сбилась со счету. Это надоедает, единственным развлечением всегда оставался «сталкинг» за новой знакомой и следование за ней прямо до дома. Но даже это не стоило подъема каждый день к семи часам утра. Проводив беспокойные, и к тому же бессонные ночи, девушке было трудно встать даже к полудню, элементарно поесть или выполнить другие базовые жизненные потребности человека. Однако дни продолжали тянуться также скучно и однообразно, что заставляло шатенку думать слишком много. Но все знают, что мысли таким, как Джиен, ничего хорошего не приносят.

Первый же выход из дома привел её именно сюда, в людное и пыльное место. В место, где однажды она уже встретила красивую веснушчатую незнакомку, впоследствии оказавшуюся той еще стервой, но продолжающую вызывать у Джиен неподдельный интерес. Сэбек чем-то отличалась от серой массы остальных людей, хоть и немного, но могла утолить нескончаемую скуку шатенки. Она забавная, может, даже немного дикая: сторонится всех вокруг словно огня. И вот, бесчисленные мысли и рассуждения о темноволосой знакомой привели Джиен сюда, хотя она и сама этого до конца не осознает.

Медленно вращая в тонких пальцах новую, нетронутую сигарету, Джиен вглядывалась в лица проходящих мимо нее людей, но никого знакомого из них не примечала. Очертить у себя в голове их портрет казалось невозможной задачей, все они были словно одинаковыми, мерзкими и отталкивающими.

Внимание карих глаз привлек медленно плывущий среди толпы, высокий, но неясный силуэт человека в черной мастерке — движения были плавными, но словно заученными по какой-то особой схеме. Мастерка хорошо скрывала его (или её?) фигуру своим свободным кроем, размывая все изгибы и линии тела, но даже сквозь нее было все еще понятно одно — человек крайне худой. Джиен продолжала наблюдать, с легким интересом в глазах, склонив голову набок. Темная тень от капюшона мешала свету и без того неяркой лампы вечернего метро, скрывая под собой все черты лица незнакомца. Губы сжимаются в тонкую линию, и девушка непроизвольно продолжает наблюдать за силуэтом.

Бесшумно подходящий скоростной поезд заставил людей, безжизненно стоящих на станции, оживиться. Двери вагонов открылись, и на площадку начало выходить все больше и больше людей, чуть ли не сбивающих друг друга с ног. Началась путаница. Наблюдать за хрупкой фигурой становилось для Джиен все труднее, даже пришлось наконец отклеиться от позади стоящей стены и пройти на пару шагов вперед, прорезаясь сквозь толпы довольно неприятных, ворчащих людей. Но это явно того стоило. Невзначай оглянувшись пару раз, незнакомец убеждался, что за ним никто не наблюдает. Никто, конечно, кроме шатенки.

Теперь Джиен окончательно убедилась, сомнений просто не осталось: это карманный вор. По-другому и быть не могло. Конечно, в голову закрадывались мысли о том, что это может быть Сэбек, но ведь такого количества неслучайных случайностей просто не бывает.

Рука человека в черном аккуратно потянулась к сумке впереди стоящей женщины. Явно умелые, уже давно привыкшие к подобной деятельности пальцы, легко и невесомо расстегнув маленькую, железную молнию, начали аккуратно поддевать кошелек, подталкивая его навверх. Никому вокруг дела не было, все были озабочены своими проблемами и делами, утопая в них с головой. Секунда, и кошелек уже оказывается у незнакомца в кармане, тут же раздается оглушительный женский визг. Господи, ну и истеричка.

Громко ругаясь матом, такая милая дама, лет так сорока на вид, стягивает с воришки капюшон.

Мать твою... Это Сэбек!

Не успела Джиен даже осмыслить ситуацию, как темноволосая бросилась со всех ног прочь, ловко маневрируя среди посетителей метро. Шатенке требуется лишь несколько секунд для осознания всей картины происходящего, и, долго не думая, она бросается Сэбек вслед, словно садится на хвост. Черт, какая же она быстрая! Физическая подготовка девушки оставляет желать лучшего, поэтому, выбежав из метро следом за темноволосой, ей остается лишь неловко оглядываться по сторонам.

Редкие прохожие не спеша идут вдоль широких улиц и тротуаров, усаженных деревьями. На улице тихо, люди словно говорят между собой шепотом, боясь издать лишний звук, и лишь где-то вдалеке слышен громкий гул машин и недовольная брань какого-то нетрезвого, никому неизвестного мужчины. Одиноко горит неяркий уличный фонарь, освещая совсем небольшой кусочек своим тепло-желтым светом, а кожа покрывается сетьюмурашек от ветра, задувающего под тонкую ткань старой куртки. В Сеуле всё так, как и всегда.

— Сука! — громко выкрикивает светловолосая, от злости пиная небольшой камушек, вовремя оказавшийся под ногой, — упустила.. — шепчет она себе под нос.

С досадой понурив голову вниз, она достает из кармана тонкой ветровки запечатанную пачку новых сигарет. И хотя лицо обжигает морозный воздух, холода Джиен нисколько не чувствует. Сорвав защитную пленку с ярко-красной упаковки, девушка приближается к одному из переулков в поисках мусорного бака, резко замирая перед самим поворотом. Оттуда раздается тихий шорох, и, опасаясь, Джиен застывает на месте.

Сердце пропускает удар, ведь еще не хватало встретиться с каким-нибудь пьяным уродом, похожим на отца. На несколько секунд девушка даже перестает дышать, вслушиваясь. Шорох прекращается. Сгорая от любопытства, она аккуратно заглядывает за угол, наблюдая следующую картину: прижавшись к холодной, кирпичной и, наверняка, мокрой от прошедшего дождя стене, стоит Сэбек, пересчитывая чрезмерно небольшое количество хлипеньких купюр в руках.

Её и без того бледные ладони кажутся совсем белыми при свете тусклого фонаря, а дрожащие пальцы настолько тонки, что светловолосая с трудом понимает, как они вообще могут удерживать в себе хоть что-то. Джиен, конечно, понимала, что у девушки проблемы с деньгами имеются, но чтобы настолько? Темнота ночи не позволяет разглядеть наверняка, но Сэбек держит в руках примерно четыре пачки мальборо. Точнее, именно столько можно купить на эти деньги. Разве стоит так рисковать ради этой суммы?

У не умеющей себя держать в руках шатенки сразу вырывается истерический смешок от облегчения и всей несуразности этой ситуации, но вовремя одумавшись, она плотно зажимает рот ладонью. За пол секунды Сэбек меняется в лице и, словно испуганная кошка, распушает свою шерсть, достает коготки, готовясь накинуться в любой возможный момент. Не желая проверять те самые «коготки» на прочность, Джиен приходится выйти из оберегающей тени.

— Давно не виделись, Сэбек. — спокойным тоном проговаривает она, медленно шагая вперед, разводя руки в стороны и натягивая на лицо свою привычную, лучезарную ухмылку, — И давно ты зарабатываешь... Таким образом? — с легким интересом в глазах она покачивает головой, словно ребенок, задающий нервному взрослому очередной свой бессмысленный вопрос.

— Не лезь не в свое дело, — пугливым движением руки Сэбек прячет несколько купюр в карман потертой мастерки, не сводя взгляда черных, как смоль глаз с вновь не вовремя появившейся из ниоткуда Джиен, — если у тебя нет проблем, не нужно создавать их себе самостоятельно. И не нужно создавать их другим. Черт, уходи! Хватит меня преследовать, или тебе так нравится этим страдать?

Брюнетка делает шаг вперед, надвигаясь на девушку в попытке спугнуть, но, кажется, это лишь забавит ту еще сильнее. В каком-то смысле Сэбек даже рада сейчас ее видеть, пусть и с такой противной, то есть... радостной улыбкой на лице. По крайне мере, теперь Кан не придется задаваться вопросом жива ли вообще шатенка или, может, наглоталась таблетками в собственной ванной? Нет, к сожалению или счастью, жива и вновь стоит перед ней, словно нарочито неся за собой одни лишь неприятности, заодно закуривая их всех своей очередной, отвратительно пахнущей до рвотных рефлексов сигаретой.

Ну а теперь, с чистой совестью, можно и избавиться от назойливого внимания вновь.

— Не хочешь уходить? — Кан вновь пятится назад, противно шурша старыми, когда-то белыми кедами по асфальту, наощупь напоминающему наждачную бумагу, — хорошо, уйду я.

Она нервно хлопает по тому же карману, убеждаясь, что не растеряла все свои награбленные сбережения, а затем разворачивается, спеша уйти прочь и как можно скорей. Янтарные глаза расширяются от удивления, и Джиен мигом бросается за ней, хватая недовольную Сэбек за запястье, тут же обжигаясь от холода её тусклой, давно лишенной румянца кожи. Может, она вампир?

— Эй! Нет, нет, стой! Подожди! — скуля, шатенка продолжает тянуть ее за руку. Она никогда не перестанет напоминать Сэбек настойчивого младшего брата, бесконечно докучающего нерациональными вопросами, — Постой же ты! Слишком, слишком много совпадений! Это ведь судьба, ты не видишь? Давай хоть попробуем нормально поговорить! Прошу тебя, зануда Сэбек!

— Ради бога, сделай мне одолжение. Отстань наконец! — Грубо произносит темноволосая, вырываясь из хватки и встряхивая рукой, словно пытаясь избавиться от мусора или еще чего похуже.

— Так боишься влюбиться в меня? — бросив эти слова, девушка вновь натягивает эту глупую, самодовольную улыбку, щуря бессовестные глаза от интереса.

Сэбек замирает на месте, оборачиваясь через плечо и не сводя с приставшей идиотки гневного взгляда. Джиен же, с наигранной грустью в глазах, стоит, переминаясь с ноги на ногу, а затем, громко рассмеявшись своим звонким, как колокольчик смехом, в очередной раз касается губами фильтра сигареты, вдыхая в себя едкий, убивающий все живое дым.

Все еще непонимающе смотря на нее, Сэбек приоткрывает пухлые, обветренные губы от удивления, не в силах сдвинуться с места. Ей хочется уйти, но ноги становятся словно вязкими и намертво прилиплипают к мерзлому асфальту. Что её тут держит? Давно забытая совесть, покинувшая девушку много лет назад? Нет уж, вряд ли.

Обратно в чувства Сэбек возвращается лишь тогда, когда что-то влажное касается макушки её растрепанных волос. Взгляд поднимается наверх, рассматривая черное, с легким отблеском синей краски, словно разбавленной водой гнусной акварели небо. Еще совсем редкие и невесомые капли весеннего дождя падают вниз, оставляя за собой звонкий звук, когда разбиваются об крышку железных, стоящих неподалеку баков. Теперь глаза смотрят под ноги, на потертые жизнью серые кеды, которые рискуют просто не перенести очередной беспощадный ливень. Смотреть на Джиен даже смысла то и нет, она все также хохочет, словно сумасшедшая. Шатенка явно с головой не в ладу.

Нервно дернувшись от резко пронзающего холода, словно от удара молнии, Сэбек развернулась прочь, стремясь уйти. За спиной послышался тихий шорох противного скрипения подошвы об асфальт, плетущейся позади шатенки. Неудивительно. Честно, Сэбек знала, что так будет, знала, что Джиен последует следом. В какой-то степени, даже надеялась на это. Конечно, неосознанно.

Глубоко вдыхая свежий воздух, и, тая надежду, что хоть он поможет ей отрезвиться, девушка прикрывает на долю секунды глаза, шагая вперед. Еще один шаг, и еще. К удивлению, светловолосая не отстает, скорее даже нагоняет брюнетку, шагая с ней почти впору, на одной линии. Она больше не задыхается, не умоляет Сэбек сбавить скорость и не издает замученных вздохов. Дело не в ней, просто сама того не осознавая, темноволосая сбавляет свою привычную скорость.

— Я тебя провожу, ты ведь не против? — первая нарушает тишину шатенка, игриво задирая голову вверх.

Вопрос, скорее, риторический. Во-первых, Сэбек не ответит, и они обе это знают. Ну а во-вторых, даже если она против (а наверняка так и есть), то Джиен будет глубоко безразлична эта наивная попытка отказа. Может, если Кан вновь угрожающе схватит её за воротник толстовки, заставив короткие ноги беспомощно качаться в воздухе, Джиен и уйдет, но в этот раз брюнетка настроена более доброжелательно. Ну, по крайней мере, Джиен так кажется.

— Ты думала, так легко избавишься от меня? — продолжает светловолосая, игриво хихикая, прикрывая ладонью свою бесстыдную, но обворожительную улыбку, — Забыла? Я из непонятливых.

— Надеялась. — коротко и холодно, впрочем как и всегда, бросает девушка.

Она опускает взгляд вниз, без особого интереса разглядывая совсем непонятный узор уличной плитки, попутно размышляя о том, как неумен и бездарен был человек, проложивший её настолько криво. Хмуря от недовольства брови, внимательная пара черных глаз касается грязных, будто бы истощенных жизнью кроссовок новой знакомой. Потертые конверсы, покрытые плотным слоем пыли или чего-то подобного, уже совсем перестали походить на когда-то белые. У Джиен же есть деньги, почему она не купит новую пару? Или... хотя бы протрет эти? Бывшие белоснежные ниточки шнурков также безжизненно волочились по промокшей дороге, рискуя оставить шатенку без зубов, в случае, если она на них наступит. Но её, казалось, они ничуть не беспокоили.

— Завяжи шнурки. — тихо произносит Сэбек. Впервые она подает голос первая, а не отвечает на очередной глупый и в какой-то мере странный вопрос Джиен, что не может не вызвать у той отчетливой восторженности на лице.

— Зачем? — шатенка игриво склоняет голову набок, щурит глаза, словно от переполняющего до краев интереса, — они мне не мешают. Совсем. — на её лице расплывается обаятельная улыбка.

Сэбек не собирается её уговаривать, а лишь безразлично пожимает плечами, стараясь утаить и как можно скорее усмирить внутреннее недовольство. Она поднимает голову, стараясь теперь смотреть на небо, полностью затянутое темными грозовыми облаками, лишь бы не испытывать в очередной раз свои нервы на прочность. Еще чуть-чуть, и девушка сама наклонится и завяжет эти чертовы шнурки, но пока, лишь впивается ногтями во внутреннюю часть ладони, оставляя красноватые полумесяцы.

Вскоре едва моросивший дождь становится сильнее, и тяжелые капли начинают разбиваться об замершую землю все чаще. Черт, не успели. До квартиры Сэбек остается всего ничего, и обе девушки вынуждены ускорить шаг. Особенно тяжело это дается коротконогой Джиен, с трудом поспевающей сзади, чуть ли не срываясь на бег. Где-то вдали, там, где кончается бескрайний горизонт, раздается первый раскат грома, после которого в небе сверкает яркая, словно прорезывающая ночную темноту ослепительная молния. Слышен монотонный стук капель об черепицу домов, неприятно отдающийся противным гулом в ушах.

— Черт, черт... Сэбек! Хватит уже так бежать! — с тяжкой отдышкой проговаривает Джиен, давя на жалость,  — останови-и-ись! — челка девушки полностью промокла, влажным листом прилипая ко лбу. Она поднимает голову наверх, подставляя лицо навстречу холодным дождевым каплям. От подобной картины по бледной коже Сэбек пробегают мурашки, плотно сжимая обветренные губы, она оставляет просьбу без ответа. 

Они наконец останавливаются около хорошо знакомого места для обеих — подъезда брюнетки, вдвоем прячась под небольшой козырек. Почти что с четким интервалом, от ударов молнии, небо освещается теплым светом каждые несколько секунд. Джиен уходить явно не спешит, она стоит напротив темноволосой, высоко задрав голову вверх, заглядывая в глаза словно в душу.

— Ну? Выгонишь меня в дождь? — наигранная грусть касается ее лица, когда она опускает уголки губ вниз, тупя взглядом куда-то в стену. — Совесть не загрызет, Сэбек? Оставишь меня тут одну, под дождем... как никому не нужного щенка. Да? Бросишь? — девушка опускает ярко-карие глаза в пол, теребя рукав своей насквозь промокшей ветровки.

Она удерживает это притворно-печальное выражение несколько секунд, а потом уголки её губ предательски дёргаются. Вот-вот сорвётся тот самый заливистый, безумный смех. Сэбек видит это и ощущает, как внутри что-то переламывается. Терпение — резина, а не сталь. Оно не растягивается бесконечно.

— Ты закончила? — её голос низкий, ровный, лишённый привычной острой злости. В нём только усталая, ледяная пустота. Такая, от которой мурашки бегут не по коже, а где-то гораздо глубже, внутри и в районе сердца. — Впервые в жизни я вижу настолько безнадёжного человека. Ты как сорняк. Тебя выдёргиваешь, а он вырастает снова.

Джиен перестаёт теребить рукав. Её улыбка замирает, становясь менее широкой, но более... настоящей? Или это просто игра света от на миг мелькнувшего света фар. Сэбек не может разобрать.

— Сорняки тоже живые, — несомненно парирует Джиен, самодовольно хмыкая и ничуть не обижаясь на даже такое необычное сравнение в свой адрес. — И самые живучие. А ты... ты похожа на кактус. Колючая, сухая, стоишь одна посреди пустыни и думаешь, что так и надо. Но даже кактусу иногда нужен дождь.

Эта нелепая метафора повисает во влажном, мерзлом воздухе, смешиваясь с шумом грохочущего ливня. Сэбек молчит. Она просто смотрит на Джиен, на её промокшие до нитки каштановые волосы, прилипшие к щекам, на красную мастерку адидас, которая теперь кажется в два раза тяжелее. Видит, как девушка слегка дрожит от холода, но упрямо не показывает этого, держа спину прямо. И это злит по-новому.

Сэбек думает о Чхоле. О его игрушечном кролике с кривыми швами. О деньгах в кармане, которых не хватит даже на неделю. О Доксу и его крысах. Она думает о том, что у неё нет места в жизни для чьего-то ещё сырого от дождя присутствия. Но где-то глубоко внутри начинает просыпаться давно забытая вещь «совесть». Это же обычный человеческий поступок — пустить переждать дождь, верно?

— Ладно, — наконец выдавливает она из себя, отводя взгляд. — Ты помнишь куда идти. Кончики шнурков оставь снаружи, если не хочешь, чтобы я тебя вышвырнула вместе с ними.

Она не ждёт ответа, просто поворачивается и резко толкает тяжёлую дверь. Скрип железа заглушает очередной раскат грома. Брюнетка не оборачивается, но слышит за спиной торопливые, шлёпающие шаги, и то, как Джиен, запыхавшись, протискивается в узкий проём прежде, чем дверь захлопывается.

В тихой, стерильно чистой квартире, Джиен уже по-хозяйски проходит вперед первая. Она совершенно бесцеремонно, кошачьей походкой волочет подошвы мокрых кед по началу коридора, оставляя за собой неизвестное количество грязных следов тридцать шестого размера. Сэбек, пока лишь только скидывая пропитанную влагой куртку, видит это краем глаза. Она сжимает челюсти, но молчит. Лимит на срывы, кажется, исчерпан.

— Привет, дом родной!  — восклицает Джиен, широко разводя руками, словно обнимая все пространство. — Соскучился по мне, а?

— Сними обувь. Сейчас же. — Тихо командирует Сэбёк, нервно и почти настороженно следя за каждым движением своей незванной визитерши. — И куртку. Повесь на крючок в прихожей. Там, где висит моя.

Джиен послушно, хоть и с театральным вздохом, шлепает назад, исполняя указания. Она ставит свои убитые конверсы рядом с такими же, но чуть более аккуратными кедами Сэбек. И после возвращается в гостиную, вдобавок промокшими серыми джинсами оставляя за собой линейные разводы.

— Убиралась потому что меня ждала? — Пара складочек под карими глазами одаривают ее лицо, когда девушка шагает по комнате совсем не спеша, осматривая лакированные, идеально вычищенные  поверхности старой мебели. Ни единой пылинки..

Она проводит по одной из них подушечкой указательного пальца, заклеенной ярко-розовым пластырем, а позже упирается руками и поворачивается лучезарным лицом к Кан.

— Нет, — Сэбек держится на дистанции около двух метров. Она смотрит на нее из коридора, точнее, соизволила лишь на секунду отвлечь взгляд от небольшой лужицы у порога. Естественно, оставленной этой мелкой заразой. — Тебя я ждала меньше всего.

— Колись, Кан Сэбек, я же тебя чувствую. — Джиен садится на краешек письменного стола, довольно покачивая ногами. Она наклоняет голову набок, и в ее взгляде теперь читается не столько навязчивое веселье, сколько тихое, почти невинное любопытство. — Ты же знаешь, дом такой чистый, будто ждал гостя. Ну, кроме этих следов, — она кивает на свои мокрые разводы, и в уголках ее губ проскакивает виноватая усмешка. — А-э... сорри за них.

— У меня всегда чисто, — сухо оправдывает себя Сэбек, проморгавшись после последней,  сказанной Джиен фразы. С тяжелым вздохом и нарастающей мигренью она все же переводит взгляд со слякоти окончательно, тут же ловя убивающую судорогу от новой, открывшейся ее глазам картины. — Это привычка.

— Хорошая привычка, — Джиен отвечает просто. Она не давит, просто сидит, смотрит на Сэбек, и ее улыбка становится какой-то... понимающей. Ее поведение в принципе сменяется на простую, комфортную девушку, будто это не она несколько минут назад задыхалась со смеху, солируя над грохочущей грозой и совсем не обращая внимания даже на слишком осуждающий взгляд Кан. — Мне нравится тут. Спокойно. Даже если ты будешь отрицать это до последнего.

— Я не отрицаю, — Сэбек отводит глаза. Какого хрена... Джиен... она вновь у нее дома, сидящая на столе и качающая ногами. И самое странное — Сэбек чувствует, как где-то глубоко в груди разливается пугающее чувство тепла от всего этого дерьма. Что-то новое и неизвестное, там, где находится солнечное сплетение. — Я просто... говорю факты. И да, точно. Я ждала.. ждала.. сантехника.

— Ну, факты, — Джиен легко спрыгивает со стола. — А факт в том, что у тебя дергается левая бровь, когда ты пытаешься соврать о чем-то несерьезном. Сантехник в восемь вечера? Правда?

Сэбек невольно касается пальцами своей брови, и ее лицо на секунду искажает гримаса крайнего замешательства. Она пытается сохранить каменное выражение, но это, походу, уже бесполезно.

Джиен смотрит на нее, и ее глаза начинают искриться. Сначала просто светятся, потом в них появляются смешинки. Губы дрожат. И вот, тишину в чистой квартире нежно разбавляет ее смех — теплый, камерный, словно она делится с Сэбек какой-то милой, личной шуткой.

Поначалу Кан понимает, что щеки начинает щипать проступающая краска стыда, и в качестве защиты она скрещивает руки на груди, пытаясь вернуть себе тот самый привычный, непробиваемый вид. Но где-то глубоко внутри вдруг что-то сдаётся — не ломается, а именно мягко сдаётся, как лёд под теплыми лучами первого весеннего солнца. Уголки её губ, до этого сжатых в тугую нитку, неудержимо и предательски тянутся вверх.

Она проигрывает эту тихую, необъявленную войну с самой собой. Быстро, чтобы не дать улыбке разлиться по всему лицу, Сэбек подносит ладонь ко лбу, прикрывая глаза, как будто от внезапной усталости или яркой вспышки света. Из-за этого жеста её голос звучит слегка приглушённо, но в нём уже нет ни капли прежней стали. Лишь лёгкая, смущённая капитуляция.

— Чёрт с тобой, — выдыхает она в свою ладонь. — Да, дергается. Довольна?

— Более чем! — радуется Джиен, уже готовясь прыгать от восторга. Она поднимает руки, словно решаясь задушить ее в объятиях, но вовремя опоминается и просто кладет их на плечи девушки, крепко сжимая. — Ты улыбнулась! Боже, нет, ты улыбаешься!

— Нет, — протестует Сэбек. Ее тело на мгновение замирает под этим внезапным, тёплым весом, а плечи под ладонями Джиен инстинктивно напрягаются — годами выученная реакция на любое неожиданное касание. Но через секунду это напряжение тает, как тот же самый лёд, уступая место чему-то непривычно мягкому. Она не отстраняется и не сбрасывает ее ладони с себя. Просто стоит, позволяя им остаться там, и смотрит на Джиен, а улыбка — та самая, которую она только что пыталась скрыть, — теперь играет у неё на губах совершенно открыто, смущённая и беззащитная.

— Это не улыбка, — говорит она, но её голос звучит тихо и без всякого убеждения. — Это... нервный тик. От твоего бесконечного присутствия.

— Ну да, да, — передразнивает ее Джиен. — Только смотри, чтобы бровь в потолок не уперлась. — Согнутым пальцем она вытирает проступившие слезинки в уголке глаза, и ее смех сменяется простым, искренним выражением лица. — Ну все, не прячься! Ну, или если к тебе правда придет сантехник, то спрячусь я.

— Что?

— Говорю, спрячусь под диваном, если придёт сантехник, — повторяет Джиен совершенно серьёзно.

— Боишься сантехников? — Сэбек произносит это медленно, словно проверяя, правильно ли она услышала. Её собственная улыбка, которую она уже перестала скрывать, становится чуть шире, более естественной. Это звучит так нелепо, что даже её постоянная тревога на секунду отступает, оставляя после себя лишь странный осадок на душе.

— До ужаса, — кивает Джиен. — Они ужасны!

Сэбек не может сдержаться. Из её груди вырывается тихий, хрипловатый звук. Даже не смех, а скорее удивлённый, сбитый с толку выдох. Она качает головой, чувствуя, как какое-то невероятное облегчение разливается по всему ее до этого напряженному телу. В этом абсурдном признании было что-то настолько человеческое и далёкое от всех её собственных, тяжёлых страхов, что казалось глотком свежего воздуха.

— Ладно, — говорит она. — Если вдруг придёт... этот страшный человек, ты всегда имеешь полное право свалить отсюда.

— Спасибо. Выручила, очаровашка. — Джиен неожиданно щелкает ее по кончику носа, ухмыляясь.

Сэбек вздрагивает от неожиданности, и с округленными от шока глазами смотрит на то, как девушка напротив нее невозмутимо создает вид обыденности в этом странном, как считает Сэбек, слишком откровенном действии. Она пару раз моргает после секундного ступора и подносит палец к своему покрасневшему от румянца носу, дабы проверяя, точно ли он не осыпался.

— Боже...

Сэбек сама не сразу понимает, что это сказала она. Слово выскальзывает почти случайно, не оформляясь ни в просьбу, ни в жалобу — просто тихий выдох, реакция тела, которое не успевает течь за происходящим. Джиен замечает это мгновенно. Она вообще замечает слишком много и слишком быстро, будто живёт на полшага ближе, чем все остальные.

— Ну ты такая ми-и-илая, — протягивает она, не скрывая удовольствия, с которым разглядывает Кан. В её взгляде нет стеснения, только откровенное, почти детское любопытство, так смотрят на что-то беззащитное и трогательное, как на еще слепого новорожденного котенка. Она легко прищуривается и добавляет: — И... красная.

Сэбек чувствует, как тепло поднимается от груди к щекам, и это злит сильнее, чем сами слова.

— Я не красная, — отвечает она ровно, хотя голос выдаёт напряжение.

— Ты алая, Сэбек.

На мгновение Джиен становится другой: улыбка гаснет, движения замедляются, будто она прислушивается не к словам, а к чему-то, что находится внутри себя. Она тянется вперёд и касается руки Кан кончиком указательного пальца — почти невесомо, так, что это ощущается скорее как намёк на прикосновение, чем оно само. Кожа отзывается слишком остро. Контакт длится ровно столько, сколько нужно, чтобы Сэбек успела осознать его — и тут же исчезает.

— Чёрт! — Джиен отдёргивает руку с преувеличенной резкостью, словно и правда обожглась, и начинает дуть на «пострадавшую» подушечку, изображая страдание с тем же усердием, с каким ребёнок бы разыгрывал сцену перед уставшими от него же самого родителями. — Как горячо... — тянет она, прищурившись. — Кажется, я таю. Боже, Кан, да ты просто пожар!

Сэбек смотрит на неё долго, почти неподвижно. Брови медленно ползут вверх, навстречу взъерошенной челке, не от удивления даже, а от попытки понять, на каком этапе их и без того странный разговор свернул не туда. Внутри поднимается раздражение — плотное, горячее, как кипение чайника, который Сэбек несколько минут назад поставила на тот же самый режим. Она сжимает губы в тугую линию, с трудом балансируя между двумя идеями: встряхнуть ее снова или вовсе выгнать из дома.

— Ты совершенно... — Сэбек ищет слово, — совершенно ненормальная.

Джиен отвечает ей смехом — лёгким, звонким, будто ничего из сказанного не задело её ни на миллиметр. Она разворачивается, идёт в сторону кухни и без всякого сомнения падает на старый диван, занимая его так, словно всегда здесь жила. Он был старше их обеих, вместе взятых, и достался Сэбек вместе с самой дешёвой квартирой Сеула, как странный подарок, от которого в ее случае просто невозможно было отказаться. Любой бы без раздумий выкинул этот хлам, поэтому, естественно, его не жалко. Но всё же взгляд задерживается дольше, чем нужно. Воображение услужливо подсовывает образы пятен на светлой ткани от грязной одежды и мокрых из-за ливня волос.

Сэбек догадывается, что избавится от этого невозможно, и ее болезнь точно неизлечима. Но она сдерживается, не повышая голос, почти бережно, будто любое резкое движение может что-то нарушить. Почему — не знает. Как не знает и того, почему вообще позволила незнакомому человеку остаться здесь. Мысль цепляется за это с неприятной настойчивостью. Обычно Сэбек знала всё: все свои реакции, границы и решения.

Осознание проходит по телу внезапно, как электрический разряд: от шеи вниз, вдоль позвоночника, перескакивая с позвонка на позвонок, и бьёт куда-то по коленным чашечкам, заставляя их на мгновение ослабнуть.

Чертовщина..

— Я хочу... —  Джиен вновь рушит повиснувшее молчание. Очень короткое, которому, по сути, следовало бы радоваться. Пауза от самих ее слов выходит слишком длинной. Сэбек напрягается сразу. Здесь нет меню, но почему-то кажется, что выбор всё равно будет неправильным. Само слово «хочу» звучит слишком уверенно. Может, она хочет не еду? Мысль вспыхивает и тут же гаснет, оставляя после себя лишь напряжение в плечах. — ... Кофе. Какой у тебя есть?

— А.. — звук сорвался с ее губ, короткий и пустой, как щелчок выключателя.

Сэбек молчит несколько секунд, будто проверяя реальность на прочность, затем разворачивается к кухне. Кофеварка, покрытая слоем пыли, старая и капризная, требует терпения так же, как и всё в этой квартире. Кан вообще до последнего считала, что устройство напрочь сломано, но, оказалось, что просто почти всю технику требуется вставлять в розетку перед использованием. Вроде несложно.. неважно, почему эта мысль дошла до нее только сейчас.

За спиной тихо поскрипывает диван, Джиен устраивается поудобнее, как человек, который никуда не торопится. Ее жаль огорчать, но из кофе у Сэбек имелось только нечто, что даже сложно им назвать — самый дешевый порошок, подозрительно схожий с горстью придорожной пыли. Она морщится, сомневаясь, что это вообще безопасно для человеческого желудка.

— Нету кофе, — Сэбек не отводит взгляд от скромной баночки, но своим годами отточенным предчувствием знает, что Джиен моментально станет недовольна.

— А это что? — Шатенка вскочила с дивана, и через мгновение уже стояла рядом. Слишком рядом. Она остановилась в сантиметре, буквально соприкасаясь своим телом с напряжённой, застывшей фигурой Сэбек. Холодные пальцы обхватили её тонкое запястье, опуская руку Кан, всё ещё сжимавшую банку, так, чтобы самой взглянуть на ее сомнительное содержимое.

Бархатная кожа под накрытием этих холодных, но странно теплых подушечек пальцев, мгновенно покрылась россыпью мурашек. Сэбек чувствует, как ее будто рвут пополам, и одна часть считает, что Джиен заслуживает хотя бы несильного толчка для восстановления дистанции. В то время как другая концентрируется на оставшихся ощущениях кожи,  секундой назад одаренной простым касанием руки, приятным давлении, которое было почти... скучающим. Кан надеется, что это всего лишь сходство с ума или она просто настолько сильно отвыкла от людей рядом с собой, что вторая часть ей кажется куда сильнее первой.

Они же вообще почти незнакомы..

В любом случае — это просто вынужденный жест.

Саму Джиен, походу, совсем ничего не смущало, даже пугающие остатки кофе в металической банке. Она смотрит в нее, и ее лицо искажает гримаса самого искреннего непонимания.

— Ну, —  томные, карие глаза на вид как приказ, — чего врешь-то? Заваривай.

Мокрый носок на секунду задерживается на босой ноге Сэбек, и она, морщась от моментального кровоснабжения, легким движением руки отдаляет девушку от себя, молясь всем богам, что хотя бы не упадет в обморок.

Кипяток заливает чужеродную пыль, превращая ее в жидкость темно-коричневого, цвета мрака американо. Нет, это не американо, лишь бог знает что это. Но Джиен, как видно.. нравится?

— Ты точно не отравишься? — Сэбек выдавила это из себя, чувствуя, как её собственная глотка сжимается от одной только мысли. Она спрашивала не из вежливости, а просто потому, что хотела убедиться, точно ли ее не посадят за убийство напитком, заваренным, похоже, из чьего-то кремированного праха. — Это выглядит отвратительно. Боже, почему я вообще тебе это даю?

— Переживаешь за меня? — Джиен поднимает обе брови вверх, слегка оттопырив непухлые губы. — Отравлюсь — станешь мой официальной сиделкой. Угу?

Она пожимает плечами и не с принужденным видом продолжает пить этот чудо коктейль, даже ни разу не поморщившись. А взгляд, сначала простой и не зацикленный, вдруг падает куда-то на другой конец дивана, либо же на стену, становясь заинтересованно-озорным.

Джиен подтягивает тело, что-то хватая рукой. Сэбек поначалу не видно из-за стола, но шатенка сей же секундой бесцеремонно поднимает эту вещицу на уровне ее обозрения. Обхватывая пальцами и прижимая к груди худое тельце плюшевой игрушки Чхоля, ее лицо начинает буквально сиять. Сэбек уже знает к чему готовиться, делая краткий шаг вперед и вытягивая ладонь.

— Отдай.

— Божечки! — Джиен буквально завизжала от восторга. Она прижала игрушку ещё крепче к груди, будто защищая её от несправедливого посягательства. — Это твой кролик? Какая прелесть, Кан! Да ты просто полна сюрпризов! Ты с ним спишь в обнимку, да? Чёрт, я бы на это посмотрела!

Её глаза сияли неподдельным, детским любопытством и той самой игривой нежностью, которая обезоруживала куда сильнее любой агрессии. Но на этот раз Сэбек не поддалась. Её лицо оставалось с укором, невероятно серьезным, как будто дело и вовсе не шло о тряпочной игрушке. В карих глазах, секундой назад смягчённых кофе и смехом, вспыхнула искра чего-то тёмного и острого. Она легко пошевелила пальцами вытянутой руки, требовательным и не терпящим возражений жестом.

— Верни, пожалуйста.

— Ути-пути! Боже! — Джиен, казалось, совсем не обращала внимания. Она ахнула, её глаза стали огромными и сверкающими не менее, чем две полярные звезды во тьме. Она лишь прижала несчастного зайца к щеке, изображая невероятное умиление. — Да ты же милашка на самом деле! Прячешь такого пушистого друга! Он такой... потрёпанный жизнью... Как ты прям.

Глубоко в груди рождается обида. Да, Джиен не знает, чей это заяц, что он значит для Кан, и не знает того, что шутка не смешная. Но ее попросили отдать, и взяла она саму эту вещь совершенно без спроса. Это неправильно, и какой бы «дружеской», как говорят обычно, ситуация не была; Сэбек срывается, выхватывая кролика с такой силой, что криво наложенные стежки вдруг издают громкий, леденящий хруст.

— Я же сказала тебе, блять! — Она держит зайца в чуть ли не дрожащих от злости или от стресса ладонях. Оставаясь стоять с ним в руках несколько секунд, а потом кладет на столешницу кухонного стола, резко, но бережно, словно долой отбрасывая и саму эту дурацкую ситуацию из собственного поля зрения.

Джиен молчит. Её лицо, секундой назад сияющее умилением, теперь просто становится пустым. Она немного сжимает кулаки, не зная, что делать дальше. Лишь напрягается, видя, как Сэбек отворачивается, зажмуривается и проводит обеими ладонями по лицу, с силой проглаживая кожу от лба к подбородку, будто пытаясь стереть прочь с себя и этот вечер, и этот взрыв, и собственную глупость, возможно, заключающуюся в том, что в принципе позволила шатенке вновь за собой увязаться.

Тишина стоит тягучая, долгая и неловкая. Чайник уже не шипит, а просто остывает.

Джиен вздыхает по-настоящему устало, не осмеливаясь что-то сказать и боясь лишь усугубить ситуацию. Она просто подходит к Сэбек, которая всё ещё стоит, уткнувшись лицом в ладони, и легонько тянет её за рукав хлопковой футболки в сторону мягкого, полосатого дивана.

— Эй, — говорит она тихо, — Давай сядем. Стоять устанешь.

Брюнетка не реагирует, игнорируя её движение, но Джиен, как обычно, оказывается настойчивее. Она мягко, но уверенно тянет её за собой, пока та не плюхается на скрипящем диване рядом. Сэбек не сопротивляется, но и не помогает — просто позволяет себя усадить, уставившись в пустоту где-то между своим коленом и стеной.

Джиен садится рядом, на почтительном расстоянии, и смотрит на её безэмоциональное лицо ровно столько секунд, насколько хватает её не самого бездонного терпения.

— Ну, прости! — вырывается у неё наконец. В ее голосе слышится не раскаяние, а скорее поступающая скука. — Я ж не знала, что он такой... священный. А ты прямо так раскисла, будто я твой алтарь осквернила.

— Я же сказала тебе отдать. Что непонятного? — Брюнетка не оборачивается и говорит это тихо, больше бормоча себе под нос, чем упрекая саму Джиен. Она не обижена, а скорее находится в шоке от того, что вообще сегодня произошло.

— Ну, прости-и, я ведь просто пошутила! — Шатенка смотрит на нее щенячьими глазами, а получив в ответ то же молчание, раздраженно вздыхает. — Ну, прости! Прости! Прости!

Сэбек молчит, чувствуя знакомый прилив раздражения внутри. Перед глазами проскакивают обрывки воспоминаний: то, как они впервые встретились, как Джиен сбила ее с ног, и Кан благополучно обчистила ее карманы, даже не подозревая о том, что эта же сумасшедшая девушка будет сидеть на ее же диване и требовать прощения. Это звучит.. звучит просто ужасно! А еще ужаснее то, что все это действительно случилось!

— Сэбек, да ты вообще слышишь меня?!

Брюнетка вздрагивает, даже не успевая осмыслить капризный рев над ухом и понимает лишь то, что Джиен придвигается ближе, прислоняясь вплотную и закидывая руку на ее плечо, как бы приобнимая. — Ну, всё! Харе дуться, мать твою!

Сука!

— Сука, Джиен! Да прощаю я, рот закрой! Что... что ты делаешь? Сэбек резко дёрнула плечом, пытаясь сбросить руку девушки, но Джиен не отпускала, напротив, её хватка стала немного крепче. Тёплая тяжесть на плече чувствовалась непривычно, чужеродно, но почему-то уже не казалась такой враждебной, как долю минуты назад.

— Что делаю? — Джиен фыркнула прямо у ее уха, её голос прозвучал уже без капризов, а с лёгкой, какой-то теплой насмешкой. — Компенсирую. Нанесла моральный ущерб священному зайцу — возмещаю физическим контактом. По закону.

— Ты.. ты идиотка.

—  Зато тебе не скучно. — Джиен кивнула, словно приняв это как комплимент. Она наклонилась ещё немного, пытаясь поймать взгляд Сэбек, который та упрямо отводила в сторону. — Ой-ой-ой! — воскликнула она, и в её голосе снова зазвенела знакомая, озорная нота. — Ты опять покраснела!

Сэбек почувствовала, как по щекам разливается предательское тепло. Она резко отвернулась, уставившись на стену с видом человека, внезапно очарованного слишком интересной фактурой самых обыкновенных обоев.

— Это не покраснение, — буркнула она. — Это... аллергия. На тебя.

— Ага, конечно, — Джиен рассмеялась, коротко и звонко, её рука на мгновение сжалась чуть сильнее, прежде чем окончательно расслабиться. Она не убирала её, но и не давила больше. Просто оставила лежать там, изредка поглаживая, от чего ледяная кожа, казалось, начинала сжиматься, отзываясь этому теплу с тем же трепетом, с которым проявлялись нежные поглаживания. — Ладно, я не буду тебя смущать, давай поговорим лучше.

— Угу, — Сэбек тихо выдыхает это «слово», которое больше походит на хрип. Она слегка выпрямляться, чувствуя напряжение по всему телу от слишком интимной, по ее мнению, ситуации.

Ничего необычного, просто Сэбек, просто едва знакомая Джиен и просто ее рука, глядящая спину.

Отлично!

— Супер! Тогда.. — Джиен замолкает с приоткрытыми губами, видимо придумывая тему для разговора. — Поговорим о том, что мы по случайности видимся уже хрен знает какой раз. Это точно судьба! Ты веришь в судьбу?

Сэбек, всё ещё изучавшая узор на обоях, медленно поворачивает голову, чтобы бросить на Джиен долгий, невыразительный взгляд. В её глазах читается целая гамма эмоций: усталость, лёгкое недоумение и «аллергическая реакция», которая, кажется, только усиливается до срочной надобности лекарства.

— Я верю в статистику, — произносит она наконец, сухо. — И в то, что некоторые люди обладают навязчивой способностью оказываться не в том месте и не в то время. Особенно если это моё место и моё время.

— Ой, какая ты циничная! — Джиен не обижается, а лишь хихикает, её палец рисует ленивый кружок на темной ткани футболки Сэбек. — Ну ладно, допустим, это не судьба. А как насчёт... кармы? Может, я тебе в прошлой жизни что-то должна, а теперь отрабатываю? Путём ежедневного преследования, например.

— В прошлой жизни, — говорит Сэбек на удивление ровно, почти задумчиво, — я, наверное, была очень плохим человеком. Раз уж в этой мне досталось такое наказание.

— Значит, я твоё искупление! — объявляет шатенка с торжественностью. — Твоя чистилищная мука в виде милой, чертовски красивой девушки. Я должна сделать тебя лучше. Или, по крайне мере, заставить тебя улыбаться чаще.

Сэбек смотрит на неё, поджав губы от сдерживаемого смеха. Они лишь дрогнули, будто пытаясь сформировать то, что она даже боится назвать улыбкой.

— Это.. это очень тупо.

Джиен, заметив, что Сэбек постепенно расслабляется, моментально сияет от триумфа. Она легко щипает ее за бок, начиная умиленно смеяться с того, что она, все-таки, снова выиграла, даже несмотря на непробиваемый характер ее новой, интересной знакомой. 

— Отли-и-ично! Ты улыбаешься! — Джиен сияет. В ее глазах пляшут редкие, сияющие блики, и она откидывается на спинку дивана, притягивая Сэбек за собой. — Надо же! Я справляюсь со своей задачей, снежная королева дает трещину в льдине!

— Всё, угомонись. Я не улыбалась. — Сэбек не выдержала. Она закатила глаза, пытаясь скрыть то, что уже было невозможно отрицать: её губы растянулись в том самом, редком, неуверенном изгибе. Улыбке. Настоящей, пусть и смущённой, тут же спрятанной за поворотом головы.

Она пробует придать своему голосу хотя бы намек на привычную сухость, но получается слабо. Слишком слабо. Потому что Джиен её уже не отпускает — тянет за собой, и Кан, сопротивляясь лишь для вида, плюхается рядом. Их плечи соприкасаются. Это близко. Очень близко. Но отодвинуться сейчас — значит признать поражение. А Сэбек уже устала от поражений за этот вечер.

— Ага, конечно, — светловолосая фыркает, не отпуская из объятий. Её рука всё ещё лежит на талии девушки там, где она её ущипнула, но теперь это простая точка контакта. Тёплая, очень назойливая и очень живая. Сэбек кажется, что она такое испытывает впервые. — У тебя прямо вот тут, — Джиен медленно подносит палец к ее лицу и едва-едва касается подушечкой уголка губы Сэбек, — всё ещё дёргается от сдерживаемого счастья.

— От сдерживаемого раздражения, — поправляет Сэбек. Она замирает, чувствуя, как по её коже мурашки судорожно играют в догонялки. Это невыносимо. И почему-то... не хочется, чтобы прекращалось.

— Ну и пусть раздражение, — Джиен пожимает плечами. Она наконец убирает руку, тем самым заставив бедную Кан неосознанно заскучать по тому самому теплу. — Сначала раздражение, потом влечение, а потом... любовь. — Она вздыхает. — Вечная, до гроба.

Джиен просто сидит рядом, ее бедро прилипло к бедру Кан, и смотрит она прямо перед собой, на пустую стену, будто и вправду находит в ней карту для изучения. Делает вид, что о чем-то задумалась, совсем не обращая внимания на пристальный взгляд Сэбек. Брюнетка ожидает либо пояснения, либо продолжения мысли, но Джиен совсем не придает вида тому, что сказала что-то хотя бы на грамм большее, чем обычный, всем известный факт.

Слова так и повисли в воздухе, как дым от её дешёвых сигарет  — едкие, приторные, оставляющие на шершавом языке странные послевкусия. Шутка? Полагаться на это как на шутку было бы проще. Но Джиен говорила это с такой... лёгкостью. С таким же спокойствием, с каким обсуждала сантехников или вкус кофейного праха. Как будто это была не провокация, а просто... констатация некого универсального закона, вроде закона тяготения. И это было в тысячу раз страшнее.

— Что?

— Ну, так и есть.

— Ты.. хочешь сказать, что у нас типа первая стадия? — Сэбек вскидывает брови, — Джиен, ты идиотка?

— Клянусь, Кан Сэбек. У нас будут дети.

Сэбек просто оцепенела. Все ее мысли тут же испарились, оставив после себя лишь пустой, оглушительный звон в ушах. Она сидела, уставившись на профиль Джиен, на её абсолютно серьёзное, невозмутимое выражение лица, и чувствовала, как реальность под ней начинает трещать и расползаться, как самый тонкий лёд.

Сэбек захотела рявкнуть или вовсе вытолкнуть её с дивана. Хотела крикнуть, что это бред, что она сумасшедшая, что они едва знают друг друга. Но её голосовые связки отказались служить. Они сжались где-то глубоко в горле в тугой, беззвучный узел. Всё, что она могла сделать — это безмолвно открывать и закрывать рот, чувствуя, как по её щекам ползёт жар, а в груди поселилась какая-то странная, трепещущая пустота.

Джиен, наконец, обернулась — соизволила тогда, когда у Сэбек повысился пульс до скорости заячьего. Она посмотрела прямо на брюнетку, на её застывшее, потерянное лицо, на широко распахнутые глаза размером по два блюдца. И её собственные серьёзные черты вдруг просто исчезли. Уголки губ задрожали, глаза сщурились, и из её груди вырвался звук — сначала тихий и сдавленный, а потом нарастающий, пока не превратился в тот самый безудержный, звонкий, срывающийся смех, который снился Сэбек в ночных кошмарах.

— Боже... твоё лицо! — выдохнула Джиен сквозь удушья, пытаясь говорить хотя бы капельку понятно. — Ты... ты выглядела так, будто я тебе только что предложение руки и сердца сделала! Дети! Ха! Можешь представить? Ты, с ребёнком на руках, а я где-нибудь в углу пытаюсь объяснить ему, почему красть деньги из маминой сумки — это плохо, но очень эффективно!

— Сука, ты просто.. сумасшедшая.

Джиен, всё ещё давясь от смеха, кивнула, вытирая ладонью мокрые и слегка покрасневшие от слёз глаза.

— Самой смешно, — прохрипела она, наконец успокаиваясь. — Я думаю, нам стоит больше узнать друг о друге. Ты ведь моя судьба, ага? — Шатенка вновь чуть сжимает руку, лежащую на плече Сэбек, — Ты знала, что чтобы влюбиться, нужно задать друг другу ровно тридцать шесть вопросов?

Сэбек медленно отвела взгляд от её сияющего лица к тому месту, где чужие, тонкие пальцы сжимали ткань её футболки. Она вздохнула.

— Нет, — ответила девушка, — И не хочу знать. Ты это выдумала.

— Не я! Это научный факт! — Джиен отпустила её плечо, чтобы развести руками, демонстрируя масштаб открытия. — Есть такой психологический эксперимент. Два незнакомца задают друг другу тридцать шесть вопросов, постепенно всё более личных, а потом смотрят друг другу в глаза четыре минуты. И бац! — она хлопнула в ладоши, заставив Сэбек вздрогнуть. — Они влюбляются. Или, по крайней мере, чувствуют сильную связь. Проверено!

Она говорила это с такой уверенностью, как будто сама проводила эту безумную глупость в роли главного участника. И Сэбек поднимает левую бровь, смотря на нее то ли с насмешкой, то ли с презрением.

— Даже не думай.

— Ну, мы же хотим узнать друг друга лучше, правда? — Джиен наклонилась к ней, её глаза сверкали самым опасным блеском, который безусловно предвещал лишь неприятности. — Ты же не хочешь оставаться на первой стадии вечно? «Раздражение». Скучно. Давай перескочим сразу на влечение. Экономим время.

Сэбек с тягостным выдохом кладет ладонь себе на лицо, измученно потирая переносицу.

— Нет. — тихо говорит она, даже не собираясь объяснять почему.

— Боишься влюбиться?

— Что?

— Боишься влюбиться в меня, говорю? — Джиен повторяет это еще громче, чем раньше. Она знает, что Сэбек не глухая и все прекрасно слышала, но ей просто чертовски нравится наблюдать за тем, как непробиваемая недотрога морщиться, слыша это простое, совсем обыкновенное слово. — М-м? Трусиха... ну, я тебя понимаю. Сложно не влюбиться в такую, как я.

— О боже, все! Заткнись.

— Значит, действительно боишься! — Восклицает Джиен, вновь откидываясь к спинке дивана и победно складывая руки замочком у себя на животе. — Мой первый вопрос.. пожалуй, будет самым банальным. Сколько тебе лет?

Сэбек смотрела на неё через пальцы, которыми всё ещё прикрывала глаза. Казалось, весь этот вечер состоял из попыток Джиен выбить её из равновесия всё более изощрёнными способами. И надо отдать должное — она преуспевала.

— Девятнадцать, — пробормотала она, опуская руку. Говорить о возрасте казалось нелепой уступкой после всего, что было, но это было проще, чем обсуждать влюблённость, сантехников или еще что похуже.

— Отлично, значит, будешь покупать мне сигареты, а то некоторые сволочи продавать отказываются. Дают мне максимум четырнадцать. — На её лице промелькнула тень чего-то, что Сэбек видела впервые. Быстро, почти незаметно. — Ну, да, я малолетка, опасная для общества и твоего драгоценного спокойствия. Но ты ведь уже не сможешь меня выгнать, правда? Я же теперь знаю твой секрет. — Она кивнула в сторону зайца на столе, насмешливо хмыкнув.

— Я подумаю над выгонкой, — Кан тяжело вздохнула. — Так сколько тебе в итоге?

Джиен замирает, оставив губы приоткрытыми, оборванная на полумысли. Она молчит несколько секунд, а затем медленно поворачивает голову, встречая Кан взглядом.

— Не помню.

— В смысле?

— В прямом. — Вновь непринужденно отвечает девушка. — Можешь считать, что семнадцать.

Сэбек моргает пару раз, совсем ее не понимая. Она не хочет как-то уходить в подробности, но такой ответ сам по себе звучит слишком сомнительно. Вдруг она действительно когда-то станет покупать сигареты четырнадцатилетнему подростку? Чисто теоретически..

— Не помнишь свой день рождения? — Она старается спросить аккуратно, подозревая, что, возможно, за этим что-то стоит. И задеть то самое «это» Сэбек сейчас совсем не хочет.

— Я не праздную его, — тихо говорит Джиен. — Никогда не праздновала. Еще с детства отец говорил мне, что праздники не празднуют. Тем более такие, что напоминают нам о шаге ближе к старости.

Сэбек замирает, не зная, что делать дальше. Внутри прокатывается странная волна, рождающаяся где-то глубоко в желудке и мигом поднимающаяся к груди, тем самым заставляя все внутренности сжаться. У Кан патологические проблемы с поддержкой, и набраться больших навыков жизнь еще не заставляла. Язык попросту не поворачивается, хотя сердце так же колко жмет.

— Он... — медленно начала она, не зная, как подступиться. Раньше она  ненавидела копаться в чужих ранах, потому что свои были ещё болезненно свежи. — Он всё ещё... в твоей жизни?

Это звучит глупо. Если он запрещал праздники, то вряд ли сейчас они пили бы чай в мире и согласии. Но Сэбек не находит, что сказать иного. В любом случае, иногда то, что тебя слушают, оказывается куда эффективнее слов. Так говорила мама.

Джиен медленно повернула к ней голову. На её лице не было ни боли, ни гнева. Была лишь усталая, почти клиническая отстранённость.

— Нет, — сказала она просто. — Я сбежала. После того, как... после того, как он в последний раз меня избил. В тот вечер, когда я пришла к тебе. Это был он.

Сэбек застывает с каменным выражением лица, не в силах даже пошевелиться. Лишь на секунду расширенные глаза и нервно дернувшийся мизинец выдают скопившееся внутри удивление. Отец избил Джиен... из-за тех денег? Денег, украденных ею?

«Это из-за тебя, довольна?»

Слова, сказанные в ту самую ночь, обретают свой смысл только сейчас. В голове наконец складывается полный пазл произошедшего, но девушка, почему-то, совсем не чувствует того долгожданного чувства победы или удовлетворения. Её с головой поглощает стыд. Невыносимый, жгучий стыд. И без того бледная кожа белеет еще сильнее, приобретая цвет первого в году снега от ударившего в голову стыда, а пухлые губы приоткрываются в отчаянной попытке подобрать нужные слова. Идеальная и непробиваемая маска безжизненности разбивается, и на лице брюнетки читается неподдельных, точно животный страх, словно кто-то вновь прикоснулся к священному зайчишке.

— Эй, ты в норме? — кажется, выражение лица темноволосой волнует Джиен намного больше, чем то, о чем она рассказывает, — на тебе лица нет, Сэбек.

— Я... — брюнетка слегка качает головой, стараясь вернуть контроль над ситуацией в свои руки. Хотя, когда она находится рядом с этой странной, необъяснимо притягивающей девушкой, слово «контроль» можно полностью вычеркивать из своего словарного запаса, ведь отныне, он навсегда принадлежит ей. По крайней мере, Сэбек так кажется. — Просто, прости.

— Не нужно, Сэбек. — шатенка безразлично склоняет голову набок, заглядывая в глубокие, черные глаза девушки, сидящей в совсем крошечном расстоянии от нее, — Считай, это был второй вопрос. Теперь моя очередь. Что связывает тебя и этого милого зайчишку? — спрашивает она без капли смущения, — не думаю, что ты так трясешься, лишь потому что обнимаешься с ним по ночам. Тем более, теперь для этого у тебя есть я.  — обветренные от мороза губы вновь изгибаются в самоуверенном жесте — улыбке.

Сейчас Джиен больше всего боится того, что задала слишком личный вопрос. Но ведь... Все поровну? Дернувшаяся верхняя губа Кан лишь доказывает, что сующая не в свое дело девушка абсолютно права. Но что-то в глубине души, наверное, тот самый стыд, заставляет Сэбек заговорить.

— Хватит. Это не мой заяц, мне не восемь лет, — ее взгляд неосознанно падает на потрепанную игрушку, бережно оставленную в другом конце комнаты, — зайчик принадлежит Чхолю, моему брату. Я хотела его зашить, но.. у меня не особо получилось. Чхоль очень любит этого гребаного зайца.

— Где он? — Джиен вспоминает рисунок на дверце холодильника. Теперь она понимает, чей он.

— В... Чхоль в приюте. Я хочу, но у меня сейчас нет возможности забрать его к себе.

— Да-а, — протягивает девушка, — думаю, на воровстве в метро два рта не прокормишь, — проговаривает она, прижимая к себе ноги. Шатенка ставит голову на колени, а в ее янтарных глазах читается что-то вроде искреннего сочувствия. — А где ваши родители?

Она, кажется, совсем не боится задавать вопросы. Или просто настолько глупа, что не догадывается, что может задеть за так называемое «живое».

— Может хватит задавать вопросы? — молвит Сэбек, с трудом подавляя дрожь в хриплом голосе, — погибли. — тихо добавляет она.

С груди срывается выдох облегчения, и внутри все тоже от него каменеет. Джиен не отвечает. Она безмолвно смотрит на лицо брюнетки — совершенно пустое, вновь с приоткрытыми губами просто для того, чтобы в легкие поступало чуть больше кислорода. И вновь кладет руку ей на плечо, уже смелее, придвигаясь ближе и прижимая к себе крепче.

Накосячил — компенсируй.

***

Тгк: Vayli.7