V

Я знала.Я знала о ней, о той женщине, что носила под сердцем ребёнка моего мужа. И всё же каждый вечер я встречала его одинаково: улыбкой, лёгким поцелуем в щёку, коротким вопросом о работе. В нашей семье больше не было тепла, но я не позволяла себе показать слабость. Я не плакала, не устраивала сцен, не требовала объяснений. Он думал, что я ничего не подозреваю, и это заблуждение было моим единственным оружием.

Я смотрела на него за ужином, слушала обрывки его разговоров по телефону, ловила взгляды, что давно уже не принадлежали мне, и чувствовала, как между нами встаёт холодная стена. Мы стали чужими — чужими под одной крышей, чужими в одной постели.

Но у меня был мой секрет.Моя настоящая жизнь начиналась каждый раз, когда Маттео приезжал в Лас-Вегас.

Эти встречи были запретными и потому такими живыми. Я помню, как он прижимал меня к двери гостиничного номера, словно боялся, что я исчезну. Его руки были нетерпеливыми, движения — резкими, дыхание — горячим. В его взгляде не было ни капли сдержанности, только жадность и желание.

Иногда мы были в его машине, скрытые от города тонированными стёклами. Иногда — в особняке моих братьев, где каждая стена хранила секреты, но никто не догадывался о моём. Мы рисковали, и в этом риске была особая сладость.

С ним я чувствовала себя живой.Каждое прикосновение было признанием, каждая ночь — откровением. Мы не говорили лишнего, не строили планов, но в этих встречах было больше правды, чем в моём браке.

Я знала, что играю с огнём. Но именно этот огонь согревал меня в те вечера, когда напротив меня за столом сидел мой законный муж — холодный, отстранённый, думающий о другой.

Я вошла в номер и сразу почувствовала запах его парфюма — терпкий, чуть горьковатый, такой же узнаваемый, как его взгляд. Дверь за мной закрылась тихо, но в следующую секунду Маттео уже был рядом. Он не сказал ни слова, просто обнял так крепко, что я услышала, как бешено бьётся его сердце.

— Ты задержалась, — шепнул он в мои волосы.

— Был ужин, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Но он знал: за этим «ужином» скрывалась очередная ложь, моя игра на публику, моя роль идеальной жены, которую я играла всё хуже.

Его ладони скользнули по моим плечам, словно он проверял — цела ли я, не исчезла ли в этом холодном браке, не растворилась ли окончательно. Я смотрела на него снизу вверх — в тёмные глаза, в которых всегда было слишком много для меня. Слишком много нежности, слишком много желания, слишком много правды.

Мы целовались так, будто пытались отнять время у самого времени. Его губы были горячими, требовательными, мои — голодными до этой правды.Каждое прикосновение Маттео было клятвой. Клятвой, которую он никогда не скажет вслух.

Он усадил меня на край кровати и опустился рядом.— Скажи, что скучала, — попросил он, не отводя взгляда.

Я закрыла глаза, вдохнула его запах и прошептала:— Каждый день.

Он улыбнулся своей редкой улыбкой — не наглой, не хищной, а тихой, почти мальчишеской. И я поняла, что снова сломалась. Что снова позволила себе забыть обо всём: о доме, о муже, о холодной правде, ждущей меня завтра утром.

В ту ночь я жила.Не по правилам, не по обязанностям, не по чьим-то ожиданиям — только для себя. Я лежала на его груди и слышала, как ровно стучит его сердце. Оно билоcь неистово всего несколько минут назад, а теперь будто успокоилось, прижимая меня к тишине. Шторы были плотно задвинуты, но от щелей всё равно пробивался свет ночных фонарей, оставляя бледные полосы на простынях.

Маттео перебирал мои волосы кончиками пальцев, будто хотел запомнить каждую прядь.— Ты опять уйдёшь раньше рассвета? — спросил он негромко.

Я не ответила сразу. У меня был готовый десяток оправданий: дела, обязательства, усталость. Но ни одно из них не могло объяснить того, что я должна.

— Ты же знаешь, — прошептала я, прижимаясь щекой к его коже.

— Знаю. — Он вздохнул. — Но всё равно надеюсь, что однажды ты останешься.

Я почувствовала, как кольнуло в груди. Какая-то часть меня тоже этого хотела — проснуться рядом, без страха, без необходимости спешить в другой мир. Но другая часть — сильнее и жёстче — знала: утро разрушит всё.

— Если бы всё было иначе... — начала я.

— Иначе не будет, — перебил он тихо, но твёрдо. — Мы оба выбрали слишком трудный путь.

Я приподнялась, чтобы увидеть его глаза. В них не было упрёка — только боль, спрятанная глубже, чем он хотел показать. И эта боль была страшнее любых слов.

Я коснулась его щеки.— Но у нас есть эта ночь.

Он поймал мою руку, прижал к губам и чуть улыбнулся.— Значит, проживём её так, чтобы хватило на целую жизнь.— Знаешь, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал глухо, — иногда я думаю, что мы мучаем друг друга зря.

Я вздрогнула. Мы лежали так близко, и всё же эти слова будто оттолкнули меня на километры.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, хотя и знала ответ.

Маттео медленно повернул голову ко мне. Его глаза горели тем самым упрямым огнём, от которого я всегда теряла почву под ногами.— Останься со мной. Совсем.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Хотела рассмеяться, сказать, что это глупо, но смех застрял в горле.

— Ты... — я сглотнула. — Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я всё понимаю, — перебил он резко. — Ты несчастлива с ним, Аурелия. Я вижу это. Ты прячешь глаза, говоришь о "долге", об "обязательствах"... Но ты здесь. Со мной. Каждую ночь, когда можешь.

Его слова били точно в самое больное место. Я отводила взгляд, но он взял меня за подбородок, заставил смотреть на него.

— Уйди к чёрту от этого холода, — сказал он твёрдо. — И будь со мной по-настоящему.

Я вырвала руку, резко села на постели. Ком в горле душил.— Ты думаешь, всё так просто? Думаешь, я могу разрушить семью, имя, жизнь... только ради того, чтобы быть рядом с тобой вечно?

— А ты разве не хочешь этого? — спросил он. — Или твоя "жизнь" важнее, чем мы?

Эти слова больнее любого удара. Я прикрыла лицо ладонями, чувствуя, как подступают слёзы.— Не смей ставить меня перед выбором, Маттео.

Он замолчал. Тяжёлое, глухое молчание нависло над нами.

И только спустя минуту он прошептал:— Однажды я всё равно попрошу тебя выбрать.

Я знала: это не угроза. Это правда.

Я только вчера вернулся в Нью-Йорк Тусклый свет падал из узкого окна на длинный стол, заваленный картами, папками и стаканами с недопитым виски. Вечер в Нью-Йорке тянулся вязко, словно сигаретный дым, который лениво клубился под потолком кабинета. Лука сидел в кресле во главе стола, слегка откинувшись назад, — холодный, собранный, в своей привычной уверенной неподвижности.Тусклый свет падал на длинный стол, на котором лежали карты, папки, пустые стаканы с виски. Вечер в Нью-Йорке висел тяжёлым, вязким туманом, смешиваясь с дымом сигарет, который лениво клубился под потолком кабинета. Я вошёл без стука — как всегда, без предупреждения. Мои шаги звучали тихо, но я чувствовал каждое движение воздуха, каждый взгляд Луки, который уже поднял глаза. Он знал, зачем я здесь.

— Ты снова видел её, — сухо произнёс он, не поднимая брови. Его голос прозвучал почти как обвинение, но я не ожидал извинений или уступок.

Я остановился у стола, налил себе виски, наслаждаясь ароматом спирта. Сделал глоток. Огонь во рту не согревал — он разжигал внутренний пламень.

— Её зовут Аурелия, — произнёс я спокойно, ровно, но в голосе сквозила собственническая нотка. — Её зовут Аурелия.

Лука фыркнул. — Неважно, как её зовут. Она жена другого.

Словно струна натянулась внутри меня. Я поставил стакан, облокотился о стол ладонями и склонился чуть ближе. Голос стал низким, хрипловатым.

— Ты говоришь так, будто забыл, — произнёс я, медленно. — Десять лет назад, до того, как имя Доменико Бруно хоть кто-то произнёс, она должна была быть моей.

В памяти всплыли эти годы — обещания, договорённости, тихие согласия, шёпоты, которыми обменивались наши семьи. Всё, что было написано кровью и словами, было моим правом.

— Я помню, — сказал Лука, втянув дым сигары. — Её отец обещал её тебе. Но договор сорвался. Политика. Новый союз. Прошлое, Маттео.

Я усмехнулся. — Прошлое не умирает, Лука. Особенно, если оно написано кровью договоров. Она должна была быть моей женой. Не его. Она знала это, её братья знали. Все знали.

Я выпрямился, скрестил руки на груди. Сердце билось ровно, но мощно. Решимость разлилась по телу, как огонь, и голос звучал почти безумно.

— Теперь я сделаю так, чтобы она стала моей. Не любовницей. Не тайной. Женой.

Лука склонил голову, внимательно, но без насмешки. Я видел, как он оценивает мои слова, взвешивает мои намерения, но внутри я знал — сомнений у него немного.

— И как ты собираешься это провернуть? — его голос был ледяной, как всегда.

Я подошёл ближе, встретился взглядом с братом. Мои глаза горели.

— Мне нужна твоя помощь, Лука. Ты — капо Нью-Йорка. Твоё слово весомее, чем у любого из Вегаса. Бруно держит её лишь на бумаге, а сердце её уже давно не принадлежит ему. Я заберу её. С его согласия или без.

Тишина повисла в комнате, прерываемая только тиканием старых часов. Я чувствовал, как каждая секунда растягивается, как дыхание Луке медленно входит в лёгкие, но не ослабляет моего пламени.

— Маттео, — наконец сказал он, тихо, ровно, сдержанно, — ты ведёшь игру, которая может закончиться войной. Фальконе не простят, если ты подорвёшь честь их семьи.

Я склонил голову, голос стал тише, но от этого только опаснее.

— Я не боюсь войны. Но знай одно: я не отступлю. Не в этот раз. Аурелия была моей до того, как она стала женой Бруно. И она будет моей снова.

Слова вылетели из меня тяжёлым грузом, застыли в воздухе, острые и окончательные. Взгляд Луке пронзил меня, как будто пытался просчитать, насколько я серьёзен. Я не отводил глаз. Я был готов к всему, чтобы вернуть то, что считал своим.

Он затушил сигару, встал медленно, подошёл ко мне, но не слишком близко. Я видел, как его взгляд оценивал каждый мой жест, каждое намерение.

— Ты хочешь её, — сказал он наконец, почти тихо. — Ладно. Но если собираешься идти до конца — я помогу. Но тогда всё должно быть чисто. Без ошибок.

Я кивнул, внутренне затаив дыхание, чувствуя, как огонь во мне разгорается ещё сильнее. Взгляд Луке встретился с моим, и я знал: он понял. Я готов сжечь всё, если это нужно, лишь бы вернуть её. Я — Маттео Витиелло — не оставлю её ни одному другому.——Кто не выкладывал главу месяц? Конечно я!Знаю что она маленькая, зато интересная (надеюсь)