Марко глава 29 «Глухая стена»

Дорога домой была такой же тихой, как и всё последнее время, но тишина эта была другого качества. Обычно между нами висело спокойное, почти осязаемое понимание. Теперь же это было натянутое безмолвие, полное невысказанных вопросов, которые она отказывалась задавать, а я — не знал, как начать.

Я смотрел на неё боковым зрением. Она уставилась в окно, но её взгляд был пустым, направленным внутрь себя. Её поза — скрещённые руки, отстранённость — говорила громче любых слов: «Не приближайся».

«Что случилось?» — этот вопрос горел у меня на языке с момента, как я вошёл в кабинет и увидел её каменное лицо. Но каждый раз, когда я пытался заговорить, она отшучивалась, уходила в сторону или смотрела на меня тем ледяным, «гостевым» взглядом, от которого кровь стыла в жилах. Это был не её взгляд. Это был взгляд постороннего человека, который вежливо терпит моё общество.

Патриция. Всё началось после их разговора. Что эта дура могла ей наговорить? Деловые вопросы? Нелепые сплетни? Мысль о том, что она могла как-то задеть Изабеллу, вызывала во мне глухое, яростное раздражение. Завтра же разберусь с ней. Раз и навсегда.

Но сейчас мне нужно было понять, что происходит здесь, в этой машине.

М— Изабелла, — наконец нарушил я тишину, когда мы уже подъезжали к дому. — Я больше не буду спрашивать, что случилось. Но знай: если кто-то сделал тебе больно, даже словом, этого человека не будет. В моём мире. Нигде.

Она медленно повернула голову. В её глазах не было ни благодарности, ни облегчения. Только усталая, почти скупая оценка.И— Это твой мир, Марко, — произнесла она тихо. — В нём свои правила. Я их только начинаю понимать. И пока не знаю, хочу ли в них играть.

Это прозвучало как пощёчина. Тихая, но от этого не менее звонкая.М— О каких правилах ты говоришь? — не удержался я, и в голосе прозвучало резче, чем я планировал.И— О правилах молчания, например, — она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. — Или о правилах, где у каждой вещи и каждого человека есть своё предсказуемое место. Удобное. Временное.

Она открыла дверь, не дожидаясь, пока я обойду, и пошла к лифту. Я последовал за ней, чувствуя, как гнев и полная беспомощность сплетаются внутри в тугой, болезненный узел. Она говорила загадками, била точно в болевые точки, о которых я и не подозревал.

Вечер прошёл в том же ключе. Она готовила ужин — механически, без обычной для неё лёгкой возни на кухне. Отвечала односложно. Арес, чувствуя напряжение, скулил у её ног, но она лишь рассеянно потрепала его по голове. Обычно они возились вместе, и её смех наполнял всё пространство. Теперь — тишина.

Я пытался. Пытался заговорить о чём-то нейтральном, рассказал о деле в порту. Она кивала, но взгляд её был где-то далеко.М— Тебе неинтересно? — не выдержал я наконец, отодвигая тарелку.И— Всё интересно, — сказала она, поднимая на меня глаза. — Особенно то, что остаётся за кадром. То, о чём не говорят.

И снова этот намёк. Этот камень за пазухой. Я чувствовал, что стою на краю пропасти, но не видел её дна. Что она знает? Что ей сказали?

М— Говори прямо! — голос сорвался, ударив о стены кухни. Арес подался назад. — Хватит этих намёков! Если у тебя есть вопрос — задай его!

Она не испугалась. Она посмотрела на меня с каким-то странным, почти научным любопытством, как будто изучала редкий, опасный экземпляр.И— У меня нет вопросов, Марко, — сказала она ровно. — У меня начинают появляться ответы. И они мне не нравятся.

Она встала, отнесла тарелку к раковине и пошла в сторону спальни.И— Я устала. Пойду спать.

Я остался сидеть за столом, сжимая виски пальцами. Во мне бушевала ярость от собственного бессилия. Я — тот, кто решает судьбы, кто диктует правила, — не мог докопаться до причины одной-единственной ссоры с девушкой, которая вдруг стала для меня важнее воздуха.

Когда я наконец зашёл в спальню

Она уже лежала, отвернувшись к стене, и притворялась спящей. Я переоделся и лег к ней. Протянул руку, чтобы обнять её за талию, как делал это каждую ночь, находя в этом жесте покой и утверждение своего права — права быть рядом.

Её тело встретило моё прикосновение не ответным движением, а мгновенным, тонким, но неумолимым напряжением каждой мышцы. Она не отодвинулась. Она просто... застыла. Стала неживой, неприступной скалой. Моя рука лежала на ней, но не чувствовала её. Только холод и отторжение.

Я убрал руку. Повернулся на спину и уставился в потолок.

Это было хуже любой истерики, любого крика. Это была тихая смерть чего-то, что даже не успело как следует родиться. И самое страшное — я не понимал, почему. Я не знал врага, с которым нужно было сражаться. Враг был где-то там, в тёмной воде её мыслей, и я не имел к нему доступа.

«Завтра, — подумал я, глядя в темноту. — Завтра я всё узнаю. Сначала Патриция. Потом Адриано и Зейн. Кто-то что-то знает. Кто-то что-то сказал. Я вырву это знание, даже если мне придётся разнести всё к чёрту. Она не имеет права так... отдаляться».

Но даже тогда, в пылу этой решимости, меня пронзил холодный, острый страх. А что, если причина не вовне? Что, если это я? Что, если она просто... разочаровалась? Увидела то, что я так тщательно прятал — холод, расчёт, жестокость моего мира, — и испугалась? И теперь ищет способ тихо, без сцен, уйти?

Эта мысль была невыносимой. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Нет. Не позволю. Она вошла в мою жизнь, ворвалась, как ураган, и теперь не имеет права просто так взять и уйти. Не имеет права отворачиваться к стене и делать вид, что спит, когда я горю от непонимания рядом.

Мы лежали в одной постели, разделённые сантиметрами и растущей, как черная дыра, пропастью непонимания. И я поклялся себе, что к утру эта пропасть исчезнет. Я заставлю её говорить. Я верну всё, как было.

Даже если для этого придётся сломать что-то хрупкое внутри неё. Или внутри себя. Но внутренний монолог не стихал, он грохотал в тишине.

Что она видела? Что знает? Патриция. Должно быть, Патриция. Но что эта дура могла сказать? Ничего правдивого — она не знает ничего по-настоящему важного. Разве что наболтать о каких-то девушках из прошлого. Но Изабелла не из тех, кого пугают призраки. Её пугает то, что реально. Что могло быть реальным?

Я перебирал в уме последние недели. Поездки на машине, Ребекку, больницу. Моё поведение. Я был жёстким, требовательным, может, слишком? Но это была необходимость. Я защищал её. Разве она не понимала?

«Правила молчания... предсказуемое место...» Её слова возвращались, как эхо. Она говорила, будто увидела механизм, шестерёнки моего мира, и её передёрнуло от их холодного блеска. И в этом она была права. Мой мир и правда был машиной — сложной, безжалостной и эффективной. Но для неё я старался быть не шестерёнкой, а... оператором. Тем, кто управляет. Разве это не лучше?

Я повернулся на бок, лицом к её спине. В полумраке я видел контур её плеча, линию шеи. Раньше я мог притянуть её к себе, и она ворчала во сне, прижимаясь ближе. Теперь она лежала так неподвижно, что казалась вырезанной из картона. Расстояние в десять сантиметров ощущалось как километр.

Внезапно в тишине раздалась короткая, отрывистая вибрация. Не её телефон. Мой. Он лежал на тумбочке с моей стороны.

Я замер. Изабелла, казалось, тоже. Её дыхание на миг прервалось.

Экран светился в темноте. Адриано. В час ночи. Это не могло быть ничем хорошим. Ничего делового. Значит, срочно. Значит, проблема.

Проклятие. Я потянулся к телефону, чувствуя, как каждый мой мускул протестует против этого вторжения в и без того хрупкую ночь. Я тихо поднялся и вышел в гостиную, прикрыв за собой дверь.

М— Говори, — прошипел я в трубку, глядя на ночной город за окном.

А— Марко. Прости, что поздно. Это по поводу Кьяры, — голос Адриано звучал сдержанно, но в нём была та самая напряжённая готовность, которая предвещала бурю.

Моё сердце упало. Не сейчас. Только не сейчас.М— Что случилось?А— С ней связались. Ненормальные. Те самые, с кем у нас трения из-за порта. Они знают, что она твоё слабое место. Пока только звонки, угрозы. Но они дали понять, что могут добраться. Нужно срочно её переместить и усилить охрану. И... тебе лучше быть здесь. Чтобы всё уладить. Она напугана, слушает только тебя.

В голове застучал молот. Слабое место. Они нашли её. И они правы — она была самым уязвимым звеном. Моей сестрой, о существовании которой почти никто не знал. И теперь из-за моих войн, из-за моего положения ей грозила опасность. Чувство вины, острое и знакомое, сжало горло.

М— Организуй всё. Я вылечу первым рейсом утром, — сказал я, уже просчитывая время. — Скажи ей, что я еду.А— Уже. Будь осторожен.

Я отключился и прислонился лбом к холодному стеклу. Весь мир, вся его грязная, опасная изнанка полезла в мой дом, в мою жизнь, угрожая тому немногому, что было по-настоящему моим. Сначала Изабелла. Теперь Кьяра.

Я должен был ехать. Не было выбора. Это была не бизнес-поездка — это была миссия по спасению. И объяснить это Изабелле... как? Сказать «летаю спасать сестру, о которой тебе никогда не говорил, потому что её существование — государственная тайна»? После этой недели отчуждения? Она не поверит ни единому слову. Она увидит в этом лишь удобную отговорку для поездки к «той самой» женщине.

Горькая, ядовитая ирония ситуации давила на грудь. Чтобы защитить одну женщину, которую я любил, я должен был солгать и уехать от другой, которую... которую что? Начинал любить? Да. Начинал. И теперь терял, не понимая почему.

Я вернулся в спальню. Она лежала в той же позе. Но я знал — она не спала. Она слышала, что я вышел, слышала мой сдержанный голос.

Я сел на край кровати и провёл рукой по лицу.М— Изабелла, — сказал я тихо, но твёрдо в темноту. — Мне завтра рано утром. Улетаю. В Милан.

Тишина в ответ была гуще ночи.

И— По делу? — её голос донёсся из темноты, ровный, без интонаций, как у робота.

Я закрыл глаза. По самому что ни на есть личному делу. По делу семьи. По делу крови.М— По семейному делу, — выдавил я, ненавидя каждое слово, потому что они звучали как отговорка даже для моих собственных ушей.

И— А, — прозвучало из темноты. Один короткий, обрывающий всё звук. В нём была вся её «понимающая» холодность последних дней.

М— Не спрашивай, — сорвалось у меня резче, чем я хотел. Но я не мог выдержать её молчаливого допроса. Не мог объяснить. Объяснение означало бы впустить её в самое сердце моих проблем, сделать её мишенью вдвойне. Я уже почти это сделал, и теперь Кьяре угрожали. Нет. Лучше пусть ненавидит, чем будет в опасности.

Она ничего не ответила. Я почувствовал, как последние нити, ещё связывавшие нас, лопнули с почти слышимым звоном.

Я лёг, повернувшись к ней спиной, впервые за всё время. Между нами лежала непроходимая пустота. И где-то там, в этой пустоте, зрело решение, которое я ещё не осознавал, но которое она, кажется, уже приняла.

Утром, собирая вещи в тишине разбитого вдребезги утра, я несколько раз оборачивался к спальне. Дверь была закрыта. Она не вышла проводить. Не спросила, когда вернусь. Я стоял в прихожей, ключи в руке, и смотрел на эту дверь. Глупая, животная часть меня хотела выломать её, ворваться, трясти её за плечи и кричать, пока она не заговорит. Но я только стиснул зубы. Я переоделся :

«Когда вернусь, — пообещал я себе и ей в тишине. — Когда вернусь, мы во всём разберёмся. Я заставлю её говорить. Я всё исправлю».

Я вышел, не оглядываясь, и захлопнул дверь. Звук был таким же окончательным, как щелчок затвора.

Я не знал, что оставляю за этой дверью не просто обиженную девушку. Я оставлял женщину с разбитым сердцем и тихим, непоколебимым решением, которое уже созрело в тисках боли и непонимания. Решением уйти. Навсегда.