Глава 22. Хантер

Когда я выхожу из кабинета, на верхних ступенях широкой лестницы, ведущей на первый этаж, меня встречает Стивен. Его темные волосы в беспорядке, будто он неоднократно запускал в них пальцы, ворот белой рубашки под пиджаком широко распахнут, между густыми бровями пролегла тревожная складка.Внешнее сходство между Каннингами теперь кажется мне поразительным: те же большие тепло-карие глаза с вкраплением золота, тот же мужественный подбородок, широкие брови и четко выраженная ямочка на подбородке. Оба высокие и широкоплечие. Пожалуй, единственное существенное различие – это губы. У Стивена они узкие и твердые, а не пухлые и аппетитные, как у Чейза.Должно быть, я была слепа, если не заметила этого сходства сразу. Зато теперь я понимаю, где видела мужчину раньше: на фотографиях в интернете, когда впервые гуглила информацию о Чейзе.– Я думал, что воспитал его значительно лучше, – устало произносит Стивен, и мы одновременно вздрагиваем, когда со стороны кабинета раздается какой-то грохот.Тыльной стороной ладони вытираю слезы, которые успели скатиться по щекам.– Простите, мистер Каннинг. Мне жаль, что мы испортили вам праздник, – бесцветным голосом произношу я, не чувствуя слов. Не чувствуя вообще ничего, кроме болезненного жжения в груди.Стивен извлекает из нагрудного кармана шелковый носовой платок темно-вишневого цвета и протягивает его мне.– Мне остается лишь надеяться, что парень выдохнется раньше, чем доберется до антикварных часов с кукушкой, которые Эллен привезла из России. Это ее последний подарок мне перед тем, как… – Он на мгновение закрывает глаза и тяжело сглатывает, а затем кивает в сторону лестницы. – Пойдем, я напою тебя чаем или кофе – чем захочешь, а ты расскажешь мне, как давно вы с Чейзом встречаетесь и почему ты сразу не сказала мне об этом.– А как же ваши гости?Я выхожу на верхнюю площадку лестницы и смотрю вниз. В зале не осталось никого, кроме двух служанок, которые уже начали убирать со столов.– Праздник окончен.– Мне очень жаль, – глухо повторяю я.– Все в порядке, – отвечает он, спускаясь рядом со мной по лестнице. – Это я должен просить у тебя прощения за поведение своего сына. Засранец не имел права так с тобой разговаривать.Мне хочется поблагодарить Стивена за его доброту ко мне, но слова не идут. Мозг слишком занят мыслями о Чейзе. Перед глазами все еще стоит его искаженное отвращением лицо. Не яростью, не гневом или обидой, – отвращением. Разве существует чувство хуже?– Разумеется, я все компенсирую, – продолжает Стивен.– Мне не нужны ваши деньги, мистер Каннинг, – произношу я тоном, не допускающим возражения. – И чай. И кофе тоже. Я просто хочу домой. Ваш водитель сможет меня отвезти?Стивен кивает и достает телефон.– У вас с Чейзом все серьезно? – мягко спрашивает он, водя пальцами по экрану.Я качаю головой, стараясь проглотить огромный ком, застрявший в горле.– Не важно. Все кончено.– Машина уже ждет. – Когда мистер Каннинг снова поднимает на меня глаза, в его взгляде что-то меняется. – Скажи, ты любишь его?У меня перехватывает дыхание, словно кто-то без предупреждения нанес мне удар в солнечное сплетение.Я ошеломленно смотрю на Стивена.ЧТО?!– Я… Я не знаю.Губы Каннинга изгибаются в улыбке. Он кладет руку мне на плечо и слегка сжимает его. Я чувствую его молчаливую поддержку и тепло, исходящее от большой, широкой ладони.Мне снова хочется разрыдаться.Мужчина, который заплатил деньги за мое общество, спокойно говорит со мной на равных о моих чувствах к его сыну и при этом выражает свою поддержку.Любой другой бы на его месте давно бы вышвырнул меня из своего королевского дворца с криком: «Держись подальше от моего сына, продажная шлюха!», но Стивен, похоже, не из числа тех чертовых моралистов, которые любят развешивать на людей свои чертовы ярлыки. Чейз ужасно несправедлив к своему отцу. Этот человек кто угодно, но только не убийца.– Хантер, если вы любите друг друга, то непременно найдете способ, как все исправить.Внезапно мне становится нечем дышать.– Простите, мистер Каннинг.Я ухожу прежде, чем он успевает сказать что-либо еще.

Снаружи меня встречает мерзкий моросящий дождь. В воздухе стоит запах сырого асфальта и напитанной влагой травы. Со стороны океана налетают яростные порывы ветра, треплют пальмовые кроны и кусты живой изгороди, которыми обсажена подъездная дорожка. Зловещее ночное небо висит так низко, что, кажется, еще немного и свалится мне на голову. Погода как нельзя лучше соответствует моему настроению.Спешу к машине так, будто за мной гонится сам дьявол, пока мелкие острые капли, словно иголки, вонзаются мне в лицо. Подхожу к задней дверце и несколько раз дергаю за ручку – заперто.Да чтоб тебя!Распахиваю вторую дверцу и промокшая до нитки сажусь на переднее пассажирское сидение. Называю водителю адрес на случай, если он его забыл, и достаю из сумочки телефон, чтобы проверить сообщения.Проклятый экран пуст. Ни одного уведомления.«Ты же не ждала, что он тебе напишет?» – раздается в голове насмешливый голос Люцифера, который тут же переходит в злодейский хохот.Размытые огни ночного Майами постепенно угасают по мере того, как мы приближаемся к Катлер-Бей. Прислонившись лбом к боковому стеклу, я с безразличием наблюдаю за стремительно проносящейся в окне черной линией лесного пейзажа пригорода. Дождь все еще идет, капли становятся только крупнее и чаще. Ветки деревьев с неприятным скрежетом хлещут по крыше автомобиля. Под шинами шуршит мелкий гравий. Мы проезжаем еще полмили или около того, после чего машина замедляет ход, съезжает к левому краю дороги и останавливается. Но двигатель продолжает работать.– Почему мы остановились? – севшим от длительного молчания голосом спрашиваю я, вглядываясь в темноту за окнами.– А ты не понимаешь?В голове раздается пронзительный сигнал тревоги и загорается аварийная лампочка: «Ты в дерьме!».Пока мужик шарит по карманам своих брюк, не обращая на меня внимания, я завожу руку под лямку ремня безопасности и незаметно расстегиваю его. Мое сердце начинает стучать в бешеном ритме, пока я пытаюсь предугадать, что сукин сын задумал и какое расстояние мне удастся преодолеть на шестидюймовой шпильке, прежде чем меня схватят.Тем временем водитель достает из бумажника несколько стодолларовых купюр и швыряет их на приборную панель передо мной.– Три сотни. Я подрочу, а ты посмотришь. – Он облизывает свои тонкие лягушачьи губы и начинает тереть ширинку брюк. Его пугающе бледные глаза опускаются на мой рот. – Если отсосешь, накину еще пятерку сверху.Стараясь сохранять внешнее спокойствие, я дергаю за ручку дверцы, чтобы выбраться из машины, но не получается. Гребаная дверь заперта. К горлу подступает тошнота.Дерьмо.Дерьмо.Дерьмо!Думай. Думай, Хантер. Думай!Я начинаю дышать чаще. По телу расползается страх. Который моментально перерастает в настоящую панику, когда я осознаю, что на мне нет нижнего белья.– Выпусти меня немедленно.– Играешь со мной? – Его ладонь ложится мне на колено, от чего ноги тут же покрываются гусиной кожей. – Или торгуешься? Прошлые девчонки никогда не заламывали цену и всегда уходили довольными.Под сумасшедший стук пульса в ушах я крепче сжимаю в руке телефон и бью им урода прямо в его гадское лицо.Потом еще раз.Еще раз…Сыпля проклятиями, он закрывает голову руками, защищаясь от ударов, но я останавливаюсь только когда вижу на своей руке кровь – кажется, я разбила ему нос. Или бровь. У козла вся морда в крови. Невозможно понять.– Ты что, с катушек слетела?! – вопит извращенец.– Открой ебаную дверь!– Что ты наделала?! – Он прикасается к своему носу, к губам, затем с ужасом смотрит на выпачканные кровью руки. – Что ты наделала, бешеная сука?– ДВЕРЬ!!!– ДА ОНА ОТКРЫТА, МАТЬ ТВОЮ! Никто ее не запирал! Вали на хрен отсюда, сумасшедшая!Я дергаю за ручку еще раз, и, к моему удивлению, она поддается.Выскакиваю из машины, сбрасываю босоножки и бегу босиком вперед, по узкой дороге, в направлении света фар и широкого луча моего телефонного фонарика. В лицо хлещет дождь. Ноги вязнут в холодной грязи. Сердце стучит где-то в горле. Шум ветра смешивается с шумом пульсирующей в ушах крови.Я не знаю, где я.Тупой навигатор в телефоне постоянно перезагружается. Никак не может определить мое расположение, чтобы выстроить маршрут.Сколько миль отсюда до моего дома? Две? Три?Вечность?В голове мечутся самые чудовищные мысли, но я не позволяю им сбить меня с пути. Я упрямо продолжаю бежать. Вперед, к свету, к теплу. К безопасности. Пока в венах бурлит адреналин, нельзя останавливаться.Наконец, вдали, словно спасительные маяки, появляются первые горящие окна домов. Я замедляю бег до ходьбы. Затем останавливаюсь и, задыхаясь, падаю на колени.

Час спустя, переступив порог дома, я запираю входную дверь на замок и съезжаю по ней на пол. Я не чувствую ног. Не чувствую вообще ничего. Мне хочется умереть. Или я уже умерла.В квартире темно. Руби нет дома. Проверяю телефон – никаких уведомлений. Наверное, если бы я сдохла по дороге, упав в какую-нибудь канаву или в открытый люк, то мою пропажу заметили бы лишь на последней стадии разложения тела.Интересно, Чейз пришел бы со мной проститься?Наверное, нет.Стивен непременно прислал бы моей матери цветы и открытку с соболезнованиями. Уверена, это оказались бы красные розы. Он определенно приверженец классики.С трудом волоча сбитые в кровь ноги, добираюсь до ванной комнаты, выпиваю ибупрофен, чтобы облегчить пульсирующую боль в ступнях, которую до этого притуплял адреналин, и следом глотаю ксанакс[62]. Отдираю от тела мокрое платье, которое, судя по виду, безнадежно испорчено, и швыряю его в корзину с грязным бельем. Руби хватит удар, когда она его увидит. Эта мысль доставляет мне извращенное удовольствие.Закрыв шкафчик с лекарствами, смотрю на свое отражение в зеркале на его дверке и морщусь от отвращения. Я выгляжу так, будто провела ночь на кладбище, сражаясь с армией зомби, которых закапывала обратно голыми руками. На щеке свежая царапина от ветки, в хвосте и выбившихся из него прядях запутались листья, кожа покрыта пятнами от травы и мелкими камешками гравия. Под покрасневшими глазами черные разводы из-за размазавшейся туши. Отвожу глаза в сторону и до боли закусываю губу. Не хочу видеть себя такой жалкой.Захожу в душ, сажусь под горячие струи и прижимаю колени к груди, пока вода смывает с меня кровь и грязь, окутывая плотным облаком густого пара. Человеческий организм способен чувствовать лишь один вид боли, и, когда обезболивающие снимают физическую, я снова ныряю в липкие объятия душевной. Тихие слезы быстро переходят в истерику, и я закрываю ладонями лицо, задыхаясь от сотрясающих все тело рыданий.Оказавшись в своей комнате, ставлю телефон на зарядку, натягиваю платье-футболку и ложусь в кровать. Тело все еще бьет мелкая дрожь. Сжимаю челюсть, чтобы остановить стук зубов, и накрываюсь одеялом с головой.Не проходит и нескольких минут, как из прихожей доносится звонкий голос Руби. За ним следует мужской смех. Звон бокалов. Звуки поцелуев. Снова смех. И спустя четверть часа за стеной, разделяющей наши спальни, раздаются пошлые стоны.Я переворачиваюсь на живот и зарываюсь лицом в подушку, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания.