Последовательные согласные

"...ему не хотелось плавать по поверхности. Ему вообще не хотелось плавать. Ему хотелось нырнуть — и поглубже. Ему хотелось жениться на русалке."

"Хроники" Боб Дилан

I.

Ночью я услышал шуршание полиэтиленового пакета. Я не сразу проснулся, а потом еще долго лежал в темноте, прислушиваясь. Кто-то шарил по моим вещам.

Когда неизвестный осмелел настолько, что решил прокрасться дальше в палату, и начал рыться в шкафу, я вскочил с кровати и попытался схватить его. Вор оказался неожиданно юрким, он ловко отскочил от меня и бросился к выходу. Я успел ударить его по босым ногам, и он упал. Мы дрались, катаясь по полу. Помню, что пытался его задушить, а он шипел по-змеиному, орал и отбивался пятками, локтями и затылком.

Набежали медсестры, включили свет и разняли нас. Я увидел его и совсем не удивился. Один из детдомовских. Совсем еще ребенок, намного младше меня. Дочерна загорелый, с бритой под ежик головой. В одежде, растянутой настолько, что невозможно было распознать ее изначальный размер. Цвет одежды тоже угадывался с трудом. Затравленный взгляд его вдруг сделался притворно жалобным при включенном свете и в окружении медсестер, а потом он и вовсе разрыдался. Завыл так противно и неискренне, что хотелось вломить ему как следует.

— Ложись спать, — устало сказала мне старшая медсестра, не став ничего выяснять. Тут и так все было понятно.

Они ушли. Медсестра на ходу отчитывала пацана за воровство. Тщетно, я полагаю. Спать я уже не мог. Когда свет вновь погас, я сел на край кровати и посмотрел на пустые заправленные койки. Совсем недавно на них спали мои друзья.

Я плохо помню свой первый день здесь. Но помню, что медсестра предложила мне выбрать койку из тех двух, что еще были свободны. Я выбрал койку ближе к двери. Наверное, потому что мне было страшно. В последствии жалел, если честно. Нужно было выбирать у окна. Я и сейчас, сидя в пустой палате, так думал.

На койке слева от окна еще пару дней назад спал Лев. Ни до, ни после моего пребывания там, я не встречал людей с таким именем. Он был самый младший из нас. Льва мучил нервный тик. Он часто и с силой моргал. На кровати справа от него спал Виталик (я не помню, как его звали на самом деле, пусть будет Виталик). У него были проблемы с памятью. Мне так сказал Лев, потому что у самого Виталика я посчитал невежливым спрашивать. Лев рассказал, что Виталик однажды целый день не мог вспомнить, куда дел зубную щетку. За месяц я так и не разглядел ничего особенного, что происходило бы с его памятью.

Мы крепко сдружились с ребятами, вместе ходили на процедуры и в столовую. Играли и перерисовывали мультяшных героев из альбомов с наклейками. У нас со Львом был общий лечащий врач, я так думаю, потому что недуг у нас был схожий. Точнее, произрастал из общих корней. Максим Александрович, наш врач, был хороший мужик, однажды он позволил нам пропустить тихий час, чтобы послушать у него в кабинете на большом магнитофоне кассету, которую я попросил родителей привезти мне. Это был первый альбом Gorillaz, тот самый с зеленой машиной на обложке. Музыка в те времена была не так доступна, как стала потом, и, разумеется, эту кассету было сложно найти. И вдвойне разумеется, на фоне больничной рутины, этот час показался мне коротким как выстрел. Но я все равно остаток дня ходил и неумело, как мог, напевал припев из "Clint Eastwood".

Потом моих друзей выписали. Они поехали домой, в мир летних каникул, точнее, их завершения. В мир мультфильмов по телевизору, книг, дворовых друзей, игр в лесу, поспевших яблок и футбола по вечерам.

II.

Только я подумал об этом, как услышал легкий стук по батарее. Тихонько подошел к окну, отодвинул кровать от стены и сел на пол рядом с батареей, прислонившись спиной к холодной стене. В этом месте трубы уходили сквозь стену в соседнюю палату.

— Я тут, — прошептал я.

— Что у тебя там стряслось? — услышал голос по ту сторону стены.

За стеной находился изолятор. Туда временно помещали простуженных детей, чтобы не разносили заразу. А голос принадлежал девочке по имени Ира. Ее перевели в изолятор совсем недавно из корпуса для детей с недержанием. Она серьезно простыла, настолько серьезно, что родители намеревались забрать ее домой, не дав возможности долечиться.

— Детдомовский, — сказал я. — Хотел меня обокрасть.

— Вот же мелкий кусок говна! — почти крикнула она. — Все твои вещи целы?

— Я не знаю, — ответил я. — Говори тише.

— Так посмотри же.

— Завтра утром посмотрю.

— Нет, сейчас.

— Что за срочность?

— Посмотри!

— Я все равно ни хрена не увижу.

Она замолчала. Молчала минуту, а потом сказала:

— Я оставила тебе кое-что.

— Чего?

— Подарок. Пока ты спал, прокралась в твою палату и оставила тебе письмо.

— Думаешь, он мог его украсть?

— Я нашла в твоем шкафу кассету и вложила туда письмо. Мне нужно знать, на месте оно или нет.

— Утром я...

— Утром родители заберут меня отсюда.

Я помолчал, не зная, что сказать, и пошел искать кассету.

Вор перемешал все мои вещи. Я долго раскладывал их по местам в темноте, но кассеты не нашел.

— Бесполезно, — сказал я, вернувшись к батарее. — Слишком темно. Утром я ее найду.

— Он украл мое письмо.

— Если это так, завтра я найду сопляка. И верну свою вещь и твое письмо.

Она ничего не сказала.

Я позвал ее — она не ответила. За окном сверкнуло. По стеклу застучал дождь.

Я задвинул кровать, вернулся к себе и попытался уснуть.

III.

Ранним утром смотрел в окно. Ира садится в отцовскую машину, и они уезжают. На месте, где стояла машина, сизый дым еще долго стелется по мокрому асфальту. Я смотрел и думал о том, что сегодня на прогулке найду мерзавца и верну свою кассету.

Потом стоял в очереди среди сонных детей на приеме лекарств. Медсестра дает стаканчик с таблетками, ты запиваешь водой и показываешь медсестре открытый рот. Потом идешь по коридору в процедурный кабинет. В коридоре детдомовские дети выплевывают таблетки в цветочный горшок. После уколов всегда кружится голова. На завтрак каша с куском сливочного масла. Дальше либо массаж, либо сразу занятия с логопедом, которые длились до обеда.

А потом наступало счастливое время прогулок и свободных послеобеденных часов. Когда я вышел на улицу, мимо меня пронесся тот самый вор, из которого я собирался вытрясти душу. Он бежал, перепрыгивая лужи, а уличный пес по кличке Туман, радостно повизгивая, бежал рядом с ним. Мальчик разбежался и со всего размаха бросил что-то в небо. Какой-то крошечный предмет. Я присмотрелся: то была катушка от кассеты. Другой конец пленки он зажал в руке. Катушка летела и разматывалась в воздухе. Легкий ветерок выгибал дугой размотанную пленку.

С полминуты я смотрел, как он играет с поломанной кассетой, потом словно очнулся ото сна и выругался:

— Мелкий кусок говна!

— Андрей! — окликнула меня медсестра. Та самая, которая разнимала нас ночью. Она сидела на скамейке недалеко от места, где стоял я, а рядом с ней сидела восьмилетняя девочка, которая не общалась ни с кем, кроме этой и еще нескольких медсестер. И никто не знал, с какой проблемой она тут лежит. Само собой, о ней ходили самые разные, иногда до омерзения грязные, сплетни.

— Ну-ка! Что за ругань!

— Простите, — сказал я.

Мне расхотелось гулять. Я вернулся в здание, свернул налево, в коридор, который отделял наш корпус от корпуса для детей с недержанием. В этом небольшом коридоре, находились кабинеты лечащих врачей. Обычно здесь было тихо, но сейчас стоял настоящий гвалт. В коридор залетела птица. Воробей. Трое мальчишек пытались его поймать. Бросали в него скомканную одежду и подушки. А уборщица ругалась на них и прогоняла. Кричала, чтобы оставили бедную птицу в покое и дали закончить мыть полы. Я зашел в кабинет к Максиму Александровичу, постучав предварительно, сел в кресло напротив его стола. Так и сидел молча, слушая шум из коридора, пока Максим Александрович не заговорил.

— Почему не гуляешь? — спросил он, оторвавшись от бумаг и откинувшись на спинку кресла.

Он сидел, обложившись горами папок с надписью "ДЕЛО" на обложке, глядя в потолок и раскачиваясь в кресле. В правой руке держал карандаш, а пальцем левой стучал себя по зубам. Ни дать, ни взять — поэт за сочинительством.

"А может быть, там были стихи? В том письме?" — подумал я. А потом сказал:

— Мне не с кем гулять. Все мои друзья уехали домой.

— Подружись еще с кем-нибудь.

— Не хочу.

— Почему?

— С кем, например?

— А со старшими ребятами ты больше не дружишь?

— Мне не нравятся люди, которые демонстрируют свое остроумие за чужой счет.

Я был слишком зол, слишком невыспан. А в слове "демонстрируют" так много согласных идут друг за другом... В общем, я весь вспотел, пока договорил это предложение.

— Ох уж эти согласные, да? — усмехнулся Максим Александрович. — От своего имени ты, наверное, в восторге.

Я пожал плечами и посмотрел в окно, как делал всегда, когда чувствовал, что начинаю краснеть.

— У нас замечательный логопед, — сказал Максим Александрович.

— Мама назвала его "светилой".

— Почему ты не хочешь говорить по его методике?

Это был хороший вопрос. Возможно, потому что заикание было меньшей из моих проблем. И я совсем не чувствовал себя жалким. Или чувствовал, но был не против этого. Возможно, потому что основная моя проблема была в том, что голова лопалась от вопросов, но я не знал, кому их задавать. И все это свелось к тому, что мне стало скучно. Так скучно, что трясло от злости, стоило мне начать придумывать своему существованию хоть какой-то смысл. Почему я должен делать это? Почему меня, не спросив разрешения, выдернули из небытия и запихнули в это худое, слабое, заикающееся тело? Почему я должен оправдывать свое существование? Это вовсе не казалось мне справедливым. Я хотел что-то ответить, но из коридора особенно сильно закричали и спугнули мысль. Кажется, поймали воробья.

— Однажды мы с ребятами шли через двор, и Лев выплюнул жвачку, которую устал жевать, — сказал я, плавно жестикулируя руками, как учил логопед. — Выплюнул прямо в песок. И тут же какой-то детдомовский пацан подбежал, поднял ее и сунул в рот. Максим Александрович покачал головой:

— У них сложная судьба. И еще более сложная судьба ждет впереди.

Он встал из-за стола, взял стопку папок, подошел к шкафу, забрался на табурет и принялся раскладывать папки в алфавитном порядке.

— У кого-нибудь из них есть шанс на нормальную жизнь? — спросил я.

— Конечно, — ответил он. — Многие победят комплекс вины. Я не всегда так думал. По молодости я был зациклен на мысли, что для большинства из них Аннушка уже разлила масло. Я рад, что ошибался.

Я передернул плечами, словно озябши.

— Будешь скучать по этому месту, когда я тебя выпишу? — спросил Максим Александрович, обернувшись на меня с высоты табурета.

— Не знаю.

— А я знаю, что будешь. И тоже отколупаешь себе клавишу.

Я знал, про что он говорил. Про пианино, что стояло у стены рядом с кабинетом логопеда. Давно уже нерабочее. На нем не хватало некоторых клавишей и бог знает, каких еще внутренностей. Дети растащили их на память.

— Да, — сказал я, — наверное. Мне будет, что вспомнить хорошего.

— Например?

И я рассказал ему историю про Виталика. Как он положил глаз на новенькую молодую медсестру. Мы все восхищались ею. Но Виталику было мало любить ее издали. Он ручался, что затащит ее в койку. Как-то ночью, когда она осталась в ночную смену, он даже пробрался к ней в кабинет. Ох и досталось же ему. Как мы смеялись. И Максим Александрович засмеялся. А потом сказал, что тоже пытался за ней ухлестывать. Я был рад, что смог его рассмешить. Я всегда любил смешить людей.

Потом он попросил меня подать ему еще одну стопку с папками со стола.

— Еще месяц, — говорил Максим Александрович, принимая от меня папки. — Я уже сказал твоим родителям. Больше тебя держать тут просто нет смысла. Если твое заикание тебе не мешает, значит и проблемы нет никакой.

IV.

В сентябре по утрам начались занятия. Приглашали учителей из разных городских школ. Вели основные предметы вроде математики и русского языка. Уроки были еще скучнее школьных. Все это было уже тысячу раз прочитано и более не вызывало восторга.

Чтобы не сойти с ума от скуки, я рисовал, сочинял рассказы и стишки на полях. Все думал об Ирином письме. И не мог отпустить мысль о том, что она вполне могла сочинить для меня стихотворение. Не знаю, почему я так прицепился к этой идее. Наверно, потому что мыслям моим больше не за что было зацепиться. В какой-то момент я попытался сочинить ей что-нибудь в ответ. Хоть и понимал, что она никогда это не прочитает. Я сидел за партой один. Смотрел в окно, о чем-то думал и совсем не заметил, как учитель, совсем молодая девушка, ходившая взад-вперед между двумя рядами парт, подошла ко мне со спины.

— Твоя очередь читать, — сказала она мне.

— Я не следил и не знаю, с какого места продолжать, — сказал я, смутившись.

— А почему ты не следил? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Это твое стихотворение? — она заглянула в мою тетрадь.

Я кивнул. Очень хотелось обернуться на класс и посмотреть на их лица.

— Ты сочиняешь?

— Иногда, — соврал я.

— Хочешь прочитать нам свое стихотворение?

Мне этого совсем не хотелось. Но я почему-то сказал:

— Да.

Она улыбнулась очень приятной и светлой улыбкой. Совладав с робостью, я прочитал его. Это было не бог весть какое стихотворение и никакой реакции у класса оно не вызвало. Я и сам ничего не почувствовал, прочитав его вслух. Но учитель сказала:

— Здорово. Ты молодец.

И тут случилось невероятное. Та восьмилетняя девочка, которая не разговаривала ни с кем, кроме медсестер, вдруг подняла руку и тоже вызвалась читать свои стихи. Все остолбенели. Никто из присутствующих и голоса-то ее прежде почти не слышал. А голос у нее был не особенно приятный, но очень тихий и низкий от долгого молчания. Тяжелый был голос, и она, очевидно, стеснялась его.

Мы все, и класс, и учитель, замерли, будто испугавшись спугнуть нечто, пока она читала свое стихотворение. Мне вдруг почудилась легкость в груди. И чувство было такое, будто я как никогда близко подобрался к Источнику. Так близко, что голова закружилась.

Я сидел с безразличным видом. Но в мыслях моих все встало на свои места. И я был счастлив.

Господи, как я был счастлив!