Слово - искра в движении сердца

Господин Виктор Левентис отодвинул занавеску и посмотрел на море. Вода стояла ровно, как ровно стояла каждое утро. Каждое такое утро Виктор, провожая на работу жену, посвящал около получаса чтению газеты, после чего завтракал и усаживался в кабинете своего поместья. Названное поместье находилось на берегу Ионического моря, а сам кабинет господина Левентиса, должно сказать, был обставлен довольно дорого – в центре стоял массивный рабочий стол из красного дерева, перед ним – обшитое кожей кресло. По периметру кабинета возвышались длинные книжные шкафы, а высокие напольные часы с окаймленным золотом циферблатом окончательно убеждали каждого гостя – хозяин поместья до неприличия богат.

С первого взгляда на кабинет можно с легкостью сделать вывод о пристрастии хозяина к истории – с не меньше десятка картин средневековых сюжетов свисали по периметру комнаты, множество ограниченных изданий книг о древних мифах, словно экспонаты, были выставлены на полках, а различные статуэтки и украшения виднелись в самых разных местах, и среди всего этого массивным столпом в углу комнаты высилась античная статуя – такие нередко можно увидеть в музейных залах, посвященных Древней Греции.

Стоит сказать, что Виктор – хозяин этого самого кабинета – был известным журналистом и писателем. Он очень любил свое дело – даже жену Виктор выбирал больше из соображений практичности – как бы поменьше мешала ему заниматься творческим ремеслом. Посвящал писательству Виктор времени предостаточно и преуспел в нем не меньше – список его поклонников уходил далеко за четырехзначные цифры.

Виктор прошел в кабинет, уселся поудобнее и разложил на столе стопку конвертов. Пусть у Виктора было достаточно много поклонников, он, перебарывая страх перед тратой времени, всегда с учтивостью читал каждое их письмо. Так, в этот раз он получил корреспонденцию, среди которой числилось два небольших конверта с именами доброжелателей. Закончив чтение, Виктор отложил бумагу и принялся за другую часть пришедшей макулатуры. Однако не успел он схватить горку писем в обе ладони, чтобы слегка исправить беспорядок, как обнаружил, что перед ним нет никакой горки. То, что он считал стопкой, оказалось толстой папкой слегка неопрятно сложенной бумаги.

«Наверное, квитанции» - подумал Виктор и без задней мысли раскрыл папку. Но ненадолго погасло его удивление – при первом же взгляде на содержание глаза мужчины слегка раскрылись. Всё потому, что в папке оказалось самое настоящее послание и начиналось оно со слов «Многоуважаемый господин», без имён и псевдонимов. Имя отправителя также не было указано. Поняв, что перед ним очередное письмо, Виктор прочитал несколько строк и, поглощенный любопытством, уже через пару абзацев погрузился в чтение.

«Многоуважаемый господин,

Искренне прошу прощения, что беспокою Вас своим письмом. Каждый день на Ваше имя приходит множество посланий; Вы достаточно занятой человек и чтение моей длинной рукописи может Вас слегка утомить. Я это прекрасно понимаю. И, понимая это, всё же прошу Вас - обязательно дочитайте мое письмо до конца. Дело в том, что этим посланием я хотел бы совершить акт признания. Я попросту не в силах молчать об этом и потому принял решение поведать Вам о содеянном, а именно – о совершенном мною грехе.

Всё это время мою душу терзали разнообразнейшие чувства, и, каких бы сил ни стоила эта борьба, она всегда не оставляла мне и шанса. Я вынужден поведать Вам о моей тяжкой ноше и, даже в некотором роде, преступлении. Прошу - то, в чем я хочу Вам признаться, и почему эти слова должны прочитать именно Вы, будет сказано далее – обязательно дочитайте послание до последней строки.

Уважаемый господин, я приложу все усилия, чтобы мой рассказ вышел целостным, но ежели мои мысли свернут не туда, простите мне эту оплошность. В конце концов, Вам все равно станут ясны все обстоятельства дела.

Перейдем к началу моего признания. Господин, первое, о чем бы я хотел Вам сказать – всю жизнь я жил в отрешении от остальных. Дело в том, что был я рожден в семье доктора, и с первых дней своей жизни страдал слабым здоровьем. Поскольку со двора меня не выпускали, страшась за мое самочувствие, моё далёкое детство – ах, как же это было давно – протекало среди песков западного побережья нынешней Аттики и не было у меня хороших приятелей, как не было особых пристрастий. Всю жизнь свою я посвятил лишь одному ремеслу – нет, было то не докторское дело, что никогда мне не давалось. То была музыка.

Дни и ночи мои протекали в обнимку с кифарой*. Уверен, уважаемый господин умен и хорошо знаком с этим прекрасным музыкальным инструментом. Почему именно она и как этот чудный инструмент попал ко мне в руки – рассказ не из любопытных, ибо касается сплошных случайностей и не играет особой роли в моем повествовании, потому опустим детали. Факт таков, что с ранних лет я шел рука об руку с кифарой и был одинок отчасти благодаря ней.

[*Кифа́ра — древнегреческий струнный щипковый музыкальный инструмент; внешне напоминает лиру, но примерно в полтора раза больше]

Моим мастерами были уличные бродяги и известные музыканты, ремесло которых я подчерпывал во время выступлений. Я искренне наслаждался звучанием музыки и мечтал утонуть в ней и больше никогда не видеть жестокостей внешнего мира – будучи одиноким ребенком, что никогда не мог постоять за себя, вся прочая жизнь казалась мне не милой. Надеюсь, господин, вы как человек высокого искусства понимаете мое восхищение.

Как Вы поняли, я оказался страстным музыкантом. Однако в годы отрочества мне не хватало уверенности в себе, оттого звучание музыки моей было на слуху лишь стен моего дома и безлюдных гор и лесов. Что под слепящими лучами солнца, что под холодным светом луны – убегал я изливать музыку в места, где было бы ни души. Вы, наверное, задаетесь вопросом – как же мог я никогда не выходить на люди с инструментом в руке, если учился ремеслу у музыкантов с людных площадей? На самом деле, я и правда запоминал чужую игру, сидя на ступеньках среди суеты, однако никогда я не показывал людям, как доводил песню до совершенства. А доводил я ее уже под покровом одиночества. Кифара была моей подругой, и хватало мне ее компании сполна.

И всё же рассказ мой посвящен не одам музыке, потому сойдем с этой дорожки и перейдем к делу. Должно быть, господин уже догадался об одной чудной детали моей жизни – протекала эта моя жизнь совершенно не в недавние времена, а брала она свое начало очень и очень давно. Прошу уважаемого господина не глумиться над неправдоподобностью подобного факта и дочитать сие письмо до конца – позднее Вам всё станет понятнее, а пока лишь прошу принять данную деталь к сведению. Когда именно жила моя семья мне доселе точно неизвестно, но поверьте – в тот период уличным музыкантам не было конца, философия до сих пор считалась уважаемым и престижным ремеслом, а управление городами еще вершилось самым честным народным голосованием.

В дни свои молодые я продолжал посещать безлюдные края и придаваться магии музыки. В один из таких дней приютом моего творчества стали развалины разрушенного храма – тогда любой ободранец еще мог без дорогих билетов посетить места наподобие храмов у подножья Афинского Акрополя и выпить там на скамье чарку вина. Что уж говорить о развалинах. Я сидел на склоне у стены, блоки которой до сих пор укрывали собой внутреннее, но уже пустынное убранство помещения. Вдоль глиняной стены шла небольшая тропинка, а в шаге от нее пустынные земли резко уходили вниз. Я сидел на тропинке и вглядывался в заходящее солнце морского края, когда звучание моей кифары прокатилось волной вниз по крутому склону. Хотелось бы мне, уважаемый господин, передать Вам всю глубину моего счастья, что я испытывал в те моменты, но, боюсь, не хватит моих скудных слов, и все же поверьте – тогда само мое существо ощущало единство с миром и был я словно над всеми вокруг.

Я играл очередной печальный мотив, когда вдруг остановился. В тот момент мне захотелось понаблюдать за миром в полной тишине – прослушивание звуков природы было моим лучшим вдохновением. Я вслушивался в пение птиц и шелест ветра, но – даже не знаю когда – звуки природы внезапно превратились в настоящий музыкальный мотив. То была истинная музыка. Мелодия напоминала игру кифары, звучанием струн являя истинное произведение искусства.

Сначала мне пришла в голову мысль – не поразили ли меня боги музыки и не послали ли мелодию чрез ветра и волны? Однако посмотрел я по сторонам всего-ничего и понял – чужая песнь кифары взаправду раздавалась извне, а если точнее – за стеной разрушенного храма за моей спиной. Мелодия была приглушена – конечно, ведь играли ее за толстыми блоками, –однако скважины позволяли хорошо различить мотив. Я прекрасно знал сие песню – ведь только что из-под моих пальцев звучала именно она. Однако кто же оказался так удачно совсем рядом, подслушивая мою песнь?

Признаваться Вам честно, сначала меня переполнило возмущение. Как посмел сей чудак втайне подслушивать мою игру, а затем производить то же, словно бы насмехаясь надо мной? Ведь игра его, без капли преувеличения, оказалась талантлива и ничем не уступала моей. И, послушав некоторое время затем, осознал я то, что навык незнакомки или незнакомца был в разы искуснее моего.

Оглушенный гневом, я все же смог уловить необычайную красоту чужого исполнения. Я вслушался и ярость моя угасла. Вспоминая то время, я все еще вздыхаю от сияния, что словно богами окутало тот момент.

Музыка лилась из-под струн чужой кифары, как льются реки устьев Истра; столь ровно и без огрехов струились звуки, как гладки воды были у берегов Ахайи; ни на шумных платформах площадей, ни в горных школах искусств я не слыхал столь изящной и отточенной игры на кифаре.

Чем дольше мелодия касалась моего слуха, тем тише становилось пламя моей задетой гордости и тем ярче колыхалось почтение и более того – желание. Желание и любопытство перед тайной – кем же все-таки был этот невиданный мастер? В тот момент, осознав, что только что я имел стыд играть свои скудные песни за стеной от второго Аполлона, я ощутил непередаваемое смущение. Однако оно не смогло пересилить моего восторга перед подобной встречей.

Когда знакомый мне мотив поставил точку на последних нотах, вновь воцарилась тишина. Мечта вновь рассеялась на глазах, и чувство реальности окатило меня, словно ледяной водой. Я всё не мог оправиться от удивления – поймите, господин, музыка действительно была моими душой и сердцем и оттого впечатление нечто подобное производило на меня намного более внушающее.

В тот момент от возбуждения и стыда мне не удавалось найти себе места, оттого ни заговорить, ни тем более – продолжить игру – сил тоже не находилось. Прошла целая вечность, прежде чем мою внутреннюю борьбу прервало звучание музыки за стеной. Мастер вновь принялся изливать тот же самый мотив. Тогда я подумал – как часто приходилось ему повторять один и тот же мотив, чтобы научиться столь плавно и ярко воспроизводить его?

За размышлениями я и не заметил, как музыка затихла на середине.

Надеюсь, господина не томят догадки о том, как скоро удалось нам с незнакомым творцом завести диалог – в тот день того так и не случилось. Видите ли, дело было вот в чем. Прошло какое-то время, прежде чем творец вновь повторил тот же самый отрывок, после чего стыд мой на мгновение рассеялся и меня объяло такое желание рассказать о себе, что из-под моих пальцев полился следующий отрывок – только во время игры я понял, что всё это время музыкант за стеной ждал именно этого. Я ощущал, как он вслушивался в мою игру. Ах, знали бы Вы, господин, как было мне стыдно, но и невероятно радостно делиться тем, что лежало мне так близко к душе и что, должно быть, так же близко лежало к душе другого человека.

В тот вечер мы воспроизвели самые печальные и самые радостные известные нам песни – никогда доселе я не испытывал такого тепла и тяги к другому человеку. Мы словно бы общались, но в то же время и вовсе не видели друг друга – ни силуэта, ни голоса мне так и не удалось узнать. Но того было и не нужно – музыка говорила за нас. Волны обнимали зеленый берег, пока нота за нотой уплывали в небеса над забытыми всеми развалинами, где существовали лишь двое совершенно чужих друг другу музыкантов.

Чтобы долго не мучать Вас догадками, скажу – пусть я и не стал допытываться до мастера по поводу того, кто он такой, пришел я на место и на следующий день, а затем приходил во многие дни и после. Он всегда был там, за стеной. В подобной обстановке я ощущал себя нужным и воспарившим над облаками посланником Муз – всё казалось правильным. Но в то же время меня не покидало престранное ощущение, что не давало мне есть и спать – общение наше было подобно беседе человека и чуднейшего духа, но разве не имел ли я права разузнать о нем побольше? Кто он и отчего прячется внутри развалин? Если же я так и не узнаю этого, зачем тогда судьба переплела наши судьбы столь чудеснейшим образом?

Долго я думал о том, как задать сие вопрос моему мастеру, однако вопросить прямо казалось мне поступком недостойным, оттого нашел я другой выход – в обычную нашу встречу я заиграл любимый мотив, а затем осмелился и подать голос, чтобы словно невзначай спеть – каково имя моего друга?

В тот день впервые я услыхал голос его – да, он совсем не колебался прежде чем завести беседу. Звучал мастер молодо – совсем не как старец из моих мыслей. Был тогда я юн, но и голос друга моего за стеной раздавался не менее звучно и живо, однако в тембре и настроении его, как заметил я уже по итогу многих встреч, всегда читались усталость и даже одиночество. Говорили мы, господин, о многом и узнали друг о друге столько же – не видовал я до того человека мудрее. Оказался мастер столь умён и образован, что позволял себе глумиться над глупцами мирскими, и даже моя голова не обошлась от сотни упреков в невежестве. Однако мое восхищение и любовь к другу от этого не уменьшались – он был горд, но очень добр и мудр.

Не один сезон встречались мы с ним, но никогда не желал он показываться мне. Звучанием голоса делиться он не гнушался, однако являть себя никак соглашаться не хотел. Ответ его на мои просьбы запомнил я надолго:

«Во многой мудрости много печали, и кто умножает познание – умножает скорбь».

Тогда я лишь смутно внемлел этой причудливой просьбе. Если бы я послушал его тогда, ах, беды можно было бы избежать.

Однажды вечером, когда облака окутали пустынный край, а первые морозы время от времени не прекращали колоть кожу, я собрал небольшой пучок кипариса и с ним взобрался к разрушенному храму. Общались мы с моим другом недолго, прежде чем я заметил за ним необычайную молчаливость. Стоит сказать, что от одиночества мастер был охотным на слово человеком, однако сам уверял – это у него с рождения. В тот же день уста его тянули речи, словно болезнь какая поразило его. Испугавшись, спросил я его об этом, но ответ опроверг мои ожидания: не без злобы поведал он, что какой-то чужак пожаловал к нему и потревожил его покой. Знал я лишь о том, что друг мой ненавидел гостей, но в чем же действительно лежала причина, удалось мне осознать только долгое время спустя.

Что ж, не стану томить господина долгими ожиданиями. Должно быть, ему интересно, почему мастер не являл себя – неужто был он настолько уродлив, что страшился насмешек? Возможно, то была правда, но лишь отчасти. Дело было вот в чем.

В годы отрочества (Быть может, мне было лет шестнадцать? Я правда не помню) до сих пор я не имел большого опыта общения с людьми, потому не успел еще познать чего-то больше детских измывательств в свою сторону и простых семейных правил. Вечное одиночество и непонимание поселило в моей душе тягу ко всему, что хоть немного откликалось в моем сердце. Я был падок на привязанность, оттого всем своим существом стремился к своему мастеру, и, когда читал между строк его гордой речи настоящую горечь одиночества, мое сердце переполнялось непередаваемыми жалостью и сочувствием. И когда чудаки, случайно или намеренно вторгаясь в этот бедный храм, – единственное пристанище отшельника – нарушали его и так хрупкий покой, я просто не мог не злиться. Мое сердце никогда так не болело за кого-то.

Но – в то же время думал я – разве же ль часто этот одинокий человек встречал близких душой друзей наподобие меня? Я не был чужаком. Со мной ему точно не придется тосковать – ничто не сравниться с общением с глазу на глаз, лицом к лицу. Осознавая это, мне еще сильнее хотелось посетить моего друга и стать ему теплой компанией. Поэтому я совершил то, что совершил, и это предрешило мою судьбу на многие века вперед. Не произойти того, и письмо это также бы не попало в Ваши руки, уважаемый господин.

В то время я действительно был юн и не имел понятия о двойственности такого явления как жалость – ты думаешь, что вершишь добро и оттого можешь зваться героем, но на самом деле лишь отчаянно пытаешься заполнить дыру в собственном сердце. И часто твоя забота только поднимает новую волну беспокойства.

Уже и не вспомню, какая погода стояла в тот день. Помню, что чайки тогда летали низко-низко, и я подумал – то не самый лучший знак. Но я не верил в приметы, в особенности оттого, что мой друг всегда с крайним цинизмом отзывался о них.

В тот день я совершил следующее: прибыл к подножью храма и по обычаю сыграл мелодию на своей кифаре. Прошло какое-то время – друг нередко заставлял меня ждать – и за стеной послышалась музыка чужого инструмента. Довольный и слегка взволнованный, я поздоровался с другом и предложил сыграть один веселый мотив. Мы не раз исполняли его прежде, но тогда я предложил ему самостоятельно сыграть всю композицию, ведь выходила она у него так умело. Недолго думая, мой слегка честолюбивый друг согласился и принялся исполнять ту музыку, что часто слышалась на шумных вечерах с множеством вина и танцев. Слушая, как яркая песнь льется за стеной и с каким энтузиазмом друг мой демонстрирует свой талант, я поднялся с обломка глиняного блока и отошел подальше. Всё дальше и дальше шел я вдоль храма, когда отыскал темную трещину. Я давным-давно прознал о ее существовании, но никогда не пользовался ею. Нервничая, пролез я в узкий проход и шел тихо-тихо.

Я двигался в сторону музыки, и в конце концов вышел в просторную и очень тёмную залу. Мне удалось различить очертания моего друга, что стоял у стены с просветами. Он всё еще поглощено играл песню и, как я различил не без труда, был одет в белые ткани.

Я остановился не очень близко, но и не очень далеко. Вскоре мелодия прекратилась, его рука опустилась со струн, и в то же мгновение под моими ногами закатались камушки. Я что-то сказал ему в приветствие, и тогда его голова мгновенно повернулась. А с его головой – никогда не забуду эту сцену – повернулось еще с десяток других.

Стены храма оглушил крик. То были крики моего друга – впервые я слышал его столь ясно. В то мгновение юноша передо мной сначала закрылся руками, а затем, понимая, что прятаться было поздно, рванул в мою сторону. Я замер. Не помню, внушила ли картина мне страх, но помню, что позже мой друг говорил – застыло мое лицо с совершенно спокойным выражением. Возможно, тогда мое сознание еще не успело понять. Понять то, что моим другом и мастером оказался обладатель ярко зеленых глаз – именно они вынудили меня окаменеть – а также длинного водопада золотых змей вместо волос. Я просто стоял на месте и вскоре и вовсе перестал ощущать свое тело.

Так я превратился в каменную, ничем не отличимую от других человеческую статую. Ах, мой бедный друг. Он много ругал каменного меня и ругал с небывалой грустью. Все, что оставалось делать ему – продолжать коротать свои дни за игрой на кифаре и наблюдать за тем, как возвышаюсь я посреди пыльного воздуха пустынных развалин. У меня же тогда не осталось ровным счетом ничего – я попросту уснул вечным сном. Ах, как же я был наивен и глуп.

Однако же не стоит хоронить меня, уважаемый господин. Пусть в тот момент жизнь моя свернула в совершенно неожиданном направлении, конец ее совсем не настал и даже наоборот – оттянулся на многие века.

Не знаю, сколько простоял я посреди пустынных развалин, но в какой-то момент мне вновь удалось открыть глаза. Стоял я все на прежнем месте и все так же не мог даже вдохнуть – кажется, на то мне и нужды-то не было, разве камню нужно дышать?

Я двинулся, с громким стуком ступив на каменный пол. Все тело словно залили свинцом. Каждое движение сопровождалось скрежетом камня о камень, напоминая собой звук во время прокрутки мельничного жернова. Кругом было темно. Наблюдая погруженный во мрак храм, я вспомнил то, что случилось со мною, и с волнением посмотрел вокруг.

Вопреки страхам друг мой оказался рядом. Как ни странно, я не испытал ни страха, ни злости, ни паники. Змеи на его голове опасливо волновались, но и они вызвали у меня лишь мимолетный трепет. Он сидел, притаившись. И он был зол, но мое сердце при виде него все же неподконтрольно смягчилось. Мы поговорили с моим другом о чем-то и лишь затем он рассказал мне причудливейшую тайну, что стояла за моим пробуждением и которую я должен непременно поведать Вам, господин. Только так Вы сможете все понять.

Статуи не могут оживать. Но ранее я говорил, что мастер и друг мой был человеком с семью пядями во лбу. Пусть и жил он в отрешении от мира сего, просветленности ему было не занимать. Помнится, говорил он, что изучил учения магов халдейских и ниневийских, науку астролога из Абидоса, Сиаса и Мемфиса, тайны волхвов и прочие другие тайны человеческие, что познать мне так и не удалось. Среди всех этих чудесных наук познал друг мой и столь удивительное ремесло, как ремесло души. Рассказал он мне, что смог он поделить душу свою надвое и что часть ее погрузил в мое каменное сердце. Объяснил он мне, что ныне каждое движение мое подвластно не только моей, но и его воле, и что пробуждение мое тоже станет возможным лишь с его вольного на то слова. Часть его души стала огнем для мой собственной, и так ко мне вновь вернулась жизнь. Но я все еще оставался статуей и уже ничего нельзя было с этим поделать.

Я больше не показывался миру, как не показывал своего лика миру и мой друг. Мы много дней провели вместе. После обращения в камень, как ни странно, чувства мои не притупились – я все так же любил игру на кифаре, с таким же удовольствием беседовал с другом моим и нередко отправлялся с ним за стены храма. Под покровом ночи то было безопасно. До сих пор помню, как часто ходили мы сквозь виноградники под сенью деревьев. Друг мой нередко усаживался под ветвями, а глаза его, затаенные глубокой мыслью, не мигая, были устремлены на восток, в сторону Эгейского моря, - туда, где из-за вод Саронического залива восходило в пламени зари солнце.

Должен сообщить господину, что, как бы ни хотелось обратного, однажды я попросту перестал пробуждаться. Тогда я не имел ни малейшего понятия о причине того, да и, по правде говоря, не мог даже задуматься – пока друг не зовет меня, сознание мое пребывает в спячке.

Совсем я не знаю, какая нить судьбы вела меня затем. Бывало лишь так, что словно сквозь толщу сна до меня доходили некоторые звуки, но ничего не мог я различить детально. Самыми ранними воспоминаниями были звуки некоего скрежета и звона зеркально чистого металла – так нередко звенел щит. Лишь много лет спустя узнал я о судьбе моего друга. Кажется мне, нет нужды лишний раз пояснять господину эту историю.

Из года в год меня посещали мимолетные пробуждения, но никогда не успевал я толком понять, что происходит. Где-то слышал я голос радостной толпы, где-то – оглушительный вой трубы. Просыпался я и в устрашающие моменты пожара, в дыму которого я ничего не мог узнать, а однажды меня разбудил скрип досок судна, покачивающегося на волнах. Много раз глаза мои открывались и не узнавал я мир вокруг – страх поглощал меня целиком, а взгляд рыскал в поисках друга – мне отчаянно хотелось, чтобы он мне всё объяснил. Но больше не видывал я его, как не видывал ничего знакомого мне. Лишь бесконечные путешествия из одного мира в другой проносили меня сквозь века и всё казалось – то лишь сон или иллюзия, порожденная магией моего мастера. Так продолжалось вплоть до одного конкретного дня.

Я вновь открыл глаза. К слову, должен пояснить, что подобным выражением я имею ввиду то, что после пробуждения ко мне возвращается способность видеть – на деле же ни веки, ни зрачки мои шевелиться не могут. Так вот, в тот день я вновь очнулся ото сна и заметил, что упираюсь своим каменным носом в бархатную ткань, свисающую с потолка. Вокруг меня периодически проходили люди, но понять их речь было мне не под силу – язык казался мне знакомым лишь отдаленно. Я понял, что, должно быть, вновь проспал несколько лет, а то и веков. Когда мое тело двинулось – меня на некоторой серебристой повозке двигали к свету – я смог рассмотреть людей. Все они казались мне немного мрачными из-за того, как темны были их одежды. Уже позднее узнал я, что то именуется деловым костюмом, но сперва я и вовсе подумал, что гостей облепили водоросли, - настолько мне все было незнакомо.

И всё же дело было не в этом. Уважаемый господин, в тот день я оказался на событии под названием «аукцион». Должно быть, не раз за эти века тело мое подлежало продаже, но тогда я еще не мог того понять, да и не нужно было мне то, ведь волновался я о другом. Находясь среди шумной толпы богатеев, я ощутил кое-что. Все же было что-то странное в том, что я очнулся и мог столь отчетливо различать происходящее, как и давным-давно, когда по-прежнему мог гулять вдоль коридоров разрушенного храма. Но не успело осознание дойти до меня, как удар молотка в паре шагов от меня пробил три раза, и моя повозка отправилась обратно за бархатную ткань. Затем события развивались быстро и едва ли понятно для меня. Сейчас помню я лишь то, что погрузили меня в темный ящик. Именно тогда, оставшись наедине с самим собой, я наконец понял, какое чувство обуревало меня и в чем же, должно быть, заключалось дело. Я вспомнил слова своего друга – я всегда помнил их, поскольку они - самое теплое и яркое, что когда-либо происходило со мной.

Ближе к делу – уважаемый господин, должно быть, помнит, что друг мой, когда подарил часть своей души, рассказал все правила, согласно которым он мог управлять мною. И ключевым аспектом было вот что – что движение мое, что пробуждение – все могло происходить лишь по его собственному желанию. Души наши были тесно связаны, и потому не мог я открывать глаза без его ведома, как не мог быть в сознании, пока его не было рядом.

Многое мастер и друг мой рассказывал мне, но поведал мне и то, что знали мастера с далёких восточных земель, а именно то, что тело человека – лишь оболочка, а душа его – словно змея, которая, когда эта оболочка устаревает, меняет её. Душа всегда и непременно остается одна и всего лишь путешествует из одного тело в другое, пока не искупит всю вину, что учинила она за все свои жизни. Но главное здесь то, что любая душа, как и душа моего друга, всегда одна и рождается она каждый раз заново, как и каждый раз заново умирает. Значит, стало быть, и каждое мое пробуждение ознаменовывало очередную встречу с моим далеким другом, который, сам того не зная, будил меня, а затем своим уходом вновь усыплял. Просто вышло так, что ни разу не получилось нам встретиться лицом к лицу. Не удалось, пока меня не вынули из ящика после покупки на аукционе.

Поняв, в чем было дело, я молился всем богам, чтобы судьба вновь не развела наши судьбы. Как же сильно хотел я увидеть его, своего мастера. И, вот, счастье ниспослали мне свыше, когда, будучи распакованным, я обнаружил себя в стенах дорогого поместья. Я все еще ощущал себя в сознании и оттого радовался не меньше. Я вглядывался в лица каждого проходящего, когда ко мне подошел молодой человек, и вот тогда узнал я его.

Господин, я вырезал в памяти детальный портрет моего друга – это был он, и только богам известно, как удалось мне удержать себя на месте. Он довольно осмотрел меня и что-то сообщил людям подле него - я все еще не понимал ни слова. Но, тем не менее, как бы забавно это ни звучало, я не находил себе места от преисполнивших меня чувств.

Меня поставили в углу дорого обставленного кабинета. Я также больше не засыпал. День и ночь наблюдал я за происходящим вокруг и мог любоваться своим долгожданным другом, что бродил по помещению и занимался своими делами. Друг мой оказался писателем и часто засиживался допоздна. Кажется, работа увлекала его, но и заставляла немало помучиться – такая сцена напоминала мне то, что я всегда представлял под работой философа. Часто, наблюдая за ним, я хотел улыбнуться. Также хотелось мне не раз заговорить с ним и поддержать его, и, право слово, вновь предложить ему отвлечься от суеты за игрой на кифаре, но все то были мимолетные порывы, которые я, осознавая свое положение, подавлял.

Должен заметить, что со временем я обнаружил в себе возможность шевелиться. Однако мне не хотелось так просто выдавать себя (все-таки мне даже язык здешний был непонятен) и потому я принял решение пробуждаться ночью. Так я и делал в течение долгого периода времени. Так, господин, я и выучился вашему языку, научился читать и писать, а также разузнал множество всего, чтобы понять реалии сегодняшнего дня...»

Виктор сделал паузу и отложил письмо. От прочитанного он ощутил себя до болезненного неуютно, желая не читать дальше. Однако после непродолжительной паузы любопытство все же взяло вверх и, неосознанно избегая взглядов в угол кабинета, Виктор продолжил чтение.

«Говоря откровенно, сперва мысли о встрече я погасил довольно быстро – боялся я неаккуратным движением и словом отпугнуть друга, потому решил жить в отрешении и, изучая мир вокруг, молча наблюдать за протекающей на моих глазах жизнью. Однако, чем дольше узнавал я, чем большему выучивался, тем непреодолимее становилось мое стремление заговорить с ним – сколь бы яро ни подавлял я эти мысли, они являли себя вновь и вновь, соблазняя меня возможной радостью от сцен, приходивших мне на ум. Я стал воображать, как вновь обсуждаем мы музыкальную гармонию, как вновь в молчании внемлем тишину в тусклом свете факела. От тоски не находил себе я места. Так, я проснулся ночью и нашел в кабинете друга чистый лист бумаги.

И все же стоит престать оттягивать момент и сказать прямо то, о чем господин, должно быть, уже догадался. Да, Вы и есть мой друг из прошлого, если позволите мне Вас так называть! Понимаю, что в памяти Вашей не сохранилось и кусочка из событий Вашей прошлой жизни, оттого и описал я все так подробно. Я уже давно наблюдаю за Вами, но лишь сейчас, понимая, что уже не в силах таить тоску, решил написать это письмо. Как и все, что я делаю, было оно написано под покровом ночи. Я использовал Вашу тушь, надеюсь, Вы простите мне ее.

Сейчас я все еще стою в углу кабинета и наблюдаю, надеюсь, это не слишком пугает Вас – у меня и в мыслях нет причинять Вам вред. Целью моего письма было встретиться с Вами, коли Вам то угодно. Я решил признаться и теперь вверяю себя в Ваши руки. Искренне надеюсь, что удастся нам с Вами поговорить хотя бы один несчастный раз, и тогда даже оборвать свою жизнь мне будет не грустно.

Уважаемый господин, ежели Ваше желание совпадает с моим, прошу Вас обратиться ко мне напрямую, и тогда я двинусь и заговорю с Вами. Я понимаю, что дневное время – самое занятое для Вас, потому всегда готов ожидать удобного для Вас часа.

Если Вас это беспокоит, то знайте – я не собираюсь показываться кому-либо еще, ежели нет на то Вашего желания»

Так заканчивалось письмо.

Виктор положил письмо на стол. Затем с некоторой резкостью отодвинул его от себя. Он встал и быстрым шагом вышел из кабинета, так и не взглянув на скульптуру в углу комнаты.

Еще на середине письма его посетило плохое предчувствие, но он все же решил дочитать до конца. И, вот, его страхи оправдались.

Виктор в спешке спустился по лестнице, зашел в гостиную и ухватился за стол. Он был в ужасе и смятении. Его охватила неконтролируемая дрожь. Как такое вообще могло произойти? Да как такое возможно?

Но он правда купил эту статую на аукционе. Но это не может быть она. Нет, он никаким образом не мог вернуться в кабинет и посмотреть в сторону скульптуры.

Он ведь так любил эту статую, так давно хотел кабинет с греческой скульптурой в углу. Сколько она уже стоит там? Три года? Четыре? Этой статуе ведь по меньшим меркам в действительности не менее тысячи лет. Он за баснословные деньги выкупил ее! И потом каждый раз любовался ею и даже иногда говорил с ней, но уж никак он не мог подумать о том, как все было на самом деле.

А если заговорить с ним? Боже, нет, он не сможет заговорить с ним. Это просто невозможно.

- Господин, Вам корреспонденция.

Виктор повернулся. Ухватившись за край стола, он увидел прислугу с письмом в руках. Виктор принял конверт, после чего поблагодарил девушку и насилу выровнял дыхание. Ему понадобилось время, чтобы вскрыть новое письмо. Однако тут же, словно обжегшись, он чуть было не отбросил его прочь. На бумаге был тот же самый почерк, что и в послании из той толстой папки. Пересиливая дрожь в руке, Виктор опустил взгляд на строчки и от прочитанного в очередной раз лишился дара речи.

«Уважаемый Виктор Левентис,

Простите, что в очередной раз беспокою Вас. Так вышло, что мое прошлое послание ушло вперед, прежде чем я успел сделать правки. Я побежал в почтовое отделение, но папка уже была отправлена, так что пишу Вам еще одно письмо, надеюсь, мои послания не слишком докучают Вам. Присланная на Ваше имя папка – моя последняя рукопись, и, если то не слишком затруднит Вас, мне бы хотелось услышать Вашу критику в ее адрес. Что Вы скажите? Я пока не дал ей названия, но, думаю, озаглавить ее как «Человек-статуя»...».