Часть 15

Холодный ветер на астрономической башне бил в лицо, смывая липкий запах розовых духов и леденцов, но не боль. Боль пульсировала на тыльной стороне левой руки, скрытой под складками мантии. Ванесса шла, почти не видя пути, сжимая каменный парапет так, что суставы побелели. Слёзы, которые она сдерживала в кабинете Амбридж, теперь текли свободно, оставляя холодные дорожки на щеках и смешиваясь с пронзительным ветром.

Именно здесь, в этом уединённом, продуваемом всеми ветрами месте, она надеялась заглушить внутренний вой бессилия и ярости.

Холодный ветер на астрономической башне обжигал мокрые от слез щеки Ванессы. Она сжала перила так, что суставы побелели, глядя в черную бездну ночного неба, но не видя ни звезд, ни луны. Только белые строки, выжженные на внутренней стороне век, и жгучую, унизительную боль в тыльной стороне ладони.

«Я должна быть прилежной ученицей. Я должна...»

Судорожный вздох вырвался из ее горла. Она хотела закричать, разбить что-нибудь, но тело, все еще помнящее ледяное прикосновение чернильного пера, сжималось от страха. Она была Макгонагалл, ей полагалось быть сильной, как и ее бабушка . Но сейчас она чувствовала себя лишь испуганным, загнанным в угол ребенком.

-Макгонагалл?

Голос прозвучал тихо, почти растворенно в шелесте ветра. Ванесса вздрогнула и резко обернулась, отшатнувшись от перил. Из тени, отбрасываемой зубчатой стеной, вышел Теодор Нотт. Он держался непринужденно, руки в карманах мантии, но его темные глаза, обычно отстраненные и насмешливые, пристально изучали ее лицо, залитое лунным светом и слезами.

-Уходи, Нотт, — прохрипела она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не в настроении для твоих язвительных комментариев.

Он не ушел. Сделал пару медленных шагов ближе, не как охотник, а скорее как человек, приближающийся к дикому, раненому животному.

-Я видел, как ты вылетела из кабинета Амбридж, — сказал он нейтрально. — Или, точнее, как ты из него выбежала.

-Поздравляю с наблюдательностью, — она отвернулась, снова уставившись в темноту. — Теперь можешь идти и рассказывать всем слизеринцам, как ревела Макгонагалл. Отличный повод для праздника.

Он помолчал. Потом раздался скрежет его подошв по полу — он подошел и встал рядом, тоже положив локти на перила.

-Мой отец, — начал Нотт неожиданно, голос ровный, без обычной издевки, — большой поклонник... старомодных методов воспитания. У него в кабинете есть перо с серебряным пером. Он называет его «пером искренности». Оно не использует чернила.

Ванесса замерла. Ее собственное запястье дернулось от новой вспышки боли.

-Я знаю, как оно пишет, — продолжил Теодор, глядя куда-то вдаль. — И знаю, какой звук издает человек, когда им пишет. Тот же самый, что и сегодня из-за двери кабинета Амбридж.

Она сжала губы, чтобы сдержать новый предательский вздох. Стыд и ярость боролись в ней. Он знал. Он понимал.

-Зачем ты мне это говоришь? — спросила она тихо. — Чтобы посочувствовать? Я в твоем сочувствии не нуждаюсь,иди дальше делай вид,что мы враги.

-Нет, — ответил он так же тихо. — Не для этого. Я говорю это, чтобы ты знала: я понимаю, почему ты здесь. И почему у тебя в глазах не просто злость. Там еще и страх. И он имеет право там быть.

Его слова разоружили ее больше, чем любая насмешка. Она посмотрела на него. Лунный свет выхватывал из полумрака его бледное, серьезное лицо, острые скулы, темные,кудрявые пряди волос, падающие на лоб. Он не ухмылялся. Не злорадствовал.

-Она... она заставляет писать этим пером, — сорвалось с губ Нессы, словно прорвав плотину. — Оно вырезает слова на коже. И они появляются на... на обратной стороне. Она называет это «воспитанием характера».

-Она — больная сука, которая получает власть над теми, кто слабее, — отрезал Нотт, и в его голосе впервые прозвучала жесткость, настоящая, не наигранная. — Мой отец — такой же. Разница лишь в том, что у него нет мантии профессора, чтобы прикрывать свое уродство.

Ванесса бессознательно потерла тыльную сторону ладони. Боль притупилась, но воспоминание о ней было живым.

-Я ненавижу ее, — прошептала она с такой силой, что ее тело содрогнулось. — Я ненавижу эту ложь, этот фасад... И я ненавижу себя за эти слезы.

-Не ненавидь, — он повернулся к ней, их плечи почти соприкасались. — Слезы — это не сдача. Это просто... реакция на боль. А боль — доказательство, что ты еще жива. Что она не сломала тебя до конца.

Он медленно, давая ей время отпрянуть, протянул руку. Его пальцы коснулись ее запястья, осторожно, почти невесомо, перевернули ее ладонь вверх. Даже в полумраке были видны свежие, тонкие шрамы, складывающиеся в слова. Его пальцы мягко провели по ним, и Ванесса вздрогнула — но не от боли. От этого странного, неожиданного прикосновения.

-Слова на коже — это еще не слова в голове, Макгонагалл, — сказал он, не отпуская ее руку. Его взгляд поднялся с ее ладони на ее лицо. — Ты можешь сто раз написать «я должна быть прилежной», но в душе оставаться бунтаркой. Это и есть настоящая сила. Не та, что демонстрируют напоказ. А та, что выживает внутри, несмотря ни на что.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых слезы уже высыхали, уступая место изумлению и чему-то еще, теплому и незнакомому. В этом холодном, циничном слизеринце, наследнике семьи Пожирателей смерти, она вдруг увидела родственную душу,как и тогда,когда рассказывала ему о своей семье.

Такого же заложника чужой жестокости, такого же выживающего.

-Почему ты здесь, Тео?— спросила она, — Почему ты говоришь мне все это?

Он на мгновение опустил глаза, а потом снова встретился с ее взглядом. В его темных глазах что-то вспыхнуло — уязвимость, которую он тщательно скрывал ото всех.

-Потому что, когда я услышал этот звук из-за двери... я увидел не просто плачущую гриффиндорку. Я увидел себя. И я устал делать вид, что мне все равно.

Он был так близко,что она чувствовала тепло его дыхания на своей коже, видела отражение звезд в его глазах. Весь мир — Амбридж, боль, страх,— все это расплылось, потеряло очертания. Остались только они двое на этой башне, под холодными звездами, связанные невидимой нитью общей боли.

И тогда он наклонился.

Это было не стремительное движение, а медленное, вопросительное. Он дал ей все шансы отодвинуться, отвернуться, оттолкнуть его. Но она не сделала этого. Она замерла, завороженная.

Его губы коснулись ее угла рта — сначала осторожно, почти несмело, потом увереннее, смещаясь к центру. Поцелуй был не страстным, а каким-то... горько-сладким. В нем была соль ее слез, холод ночного ветра и тихое, отчаянное утешение. В нем было понимание. В нем было «я вижу тебя. Вижу твою боль. И ты не одна».

Ванесса ответила на поцелуй. Она позволила ему быть, позволила этому мимолетному моменту тишины и странной близости окутать ее, как плащ. Когда он наконец оторвался, осталось лишь легкое, теплое дуновение на ее губах и тишина, уже не пугающая, а почти мирная.

Отстранившись,Нотт быстро развернулся и поспешил прочь,будто совершил самую ужасную ошибку.

— И надень перчатки. Или придумай что-нибудь. Не таскай её «уроки» на всеобщее обозрение.

И он исчез в темноте лестницы, оставив Ванессу одну на ветру. Она медленно подняла пальцы к своим губам, всё ещё чувствуя их прикосновение. Рука пульсировала болью, но теперь это ощущение смешалось с огнём, разлившимся по щекам и заставившим бешено стучать сердце.

Слова Амбридж, вырезанные на коже, всё ещё жгли. Но теперь они жгли рядом с другим, новым и пугающим шрамом — поцелуем, который был одновременно и лекарством, и новой раной. И Ванесса поняла, что ничего не понимает. Ни в Амбридж, ни в Нотте, ни в самой себе. Только ветер на башне выл одинаково беспристрастно, унося в ночь дым от его сигареты и след её слёз.

Подул сильный ветер и девушка поспешила в гостиную.

В укромном уголке гостиной Гриффиндора, у самого камина. Огонь потрескивал, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на лица трёх девушек. Ванесса сидела поджав ноги, её левая рука была заботливо перевязана чистой тканью — работа Гермионы, которая применила немного мази и без лишних вопросов, лишь сжав губы в тонкую ниточку ярости при виде раны.

Рассказ о кабинете Амбридж уже отгремел, вызвав шипящий гнев Джинни и молчаливое, холодное бешенство Гермионы. Но теперь, когда главный ужас был излит, в воздухе повисло нечто иное — тревожное и смущающее.

Несса перебирала край повязки, глядя в огонь.

— А потом... я ушла от неё. И мне нужно было просто... исчезнуть. Ото всех. Я пошла на астрономическую башню.

— В такую погоду? Одна?— покачала головой Джинни, наливая всем по кружке горячего чая из термоса.

— Да. И... я была не одна там, — прошептала Ванесса.

Гермиона, которая до этого изучала узор на ковре с видом стратега, планирующего свержение режима, мгновенно подняла голову. Её взгляд стал пристальным.

— Кто? — спросила она просто, но в этом слове был целый спектр подозрений.

Ванесса сделала глоток чая, чтобы выиграть секунду. Горячая жидкость обожгла язык, но не рассеяла комок в горле.— Теодор Нотт.

В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. Джинни замерла,с кружкой в руках. Гермиона не моргнула.

— Нотт, — повторила Джинни, медленно ставя кружку на стол. Её брови полезли к волосам.

— Он что, сделал тебе ещё хуже? — спросила Гермиона, и её голос стал опасным, низким. В нём зазвучали нотки, знакомые всем, кто видел её в бою. — Если он посмел...

— Нет! Нет, всё наоборот, — перебила её Несс, чувствуя, как жар разливается по щекам, совершенно не от огня. Она посмотрела на свои колени. — Он... увидел руку. Видел,как я выбежала из кабинета Амбридж. И он... — она замолчала, слова казались слишком нелепыми, слишком нереальными, чтобы быть произнесёнными вслух.

— Он что, Ванесса? — мягко, но настойчиво спросила Гермиона, отодвигая в сторону свою кружку.

Ванесса закрыла глаза, будто прыгая в омут.— Он поцеловал меня.

Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Джинни села в кресло так, словно у неё подкосились ноги, уставившись на подругу широко раскрытыми глазами. Гермиона медленно откинулась на спинку стула, её лицо стало совершенно нечитаемым.

— Поцеловал, — наконец произнесла Джинни, делая ударение на каждом слоге. — Теодор Нотт. Циничный, саркастичный, холодный слизеринец, который смотрит на всех свысока, как будто мы — интересные, но немного надоевшие насекомые. Этот Нотт. Поцеловал. Тебя. На астрономической башне. После того как тебя пытала наша новая любимая профессорша.

— В этом и была вся суть, — тихо сказала Ванесса, наконец подняв на них взгляд. В её глазах светились смятение, остаточный шок и какая-то дикая, непонятная ей самой надежда. —Это было как... как удар током. Как попытка всё стереть. В нём была злость. На Амбридж, на ситуацию, на своего отца,может, даже на меня. Но ещё... ещё что-то другое. Что-то настоящее.

Гермиона глубоко вздохнула. Она сложила руки на коленях, приняв свой самый рациональный вид.— Ванесса, это очень серьёзно. И очень сложно. Ты в состоянии шока после травмы. Он мог воспользоваться твоей уязвимостью.

— Он не воспользовался, Гермиона! — вспыхнула Ванесса. — Он был... зол. По-настоящему. За меня. Ты бы видела его глаза.

— Я верю, что он мог быть зол на Амбридж, — осторожно сказала Миона.

- Многие из Слизерина не в восторге от её методов, они видят в них унижение для всего Хогвартса. Но это не обязательно значит, что его чувства к тебе... — она запнулась, подбирая слова.

— искренние ? — горько закончила за неё Ванесса.— Не будь такой к нему строгой, Гермиона, — неожиданно вступилась Джинни. Её глаза горели азартом.

Она уже переживала романтическую драму в своей голове. — Ты же сама... — она запнулась, покраснела, но продолжила. — Мы все знаем, что чувства не спрашивают разрешения и не смотрят на факультетские галстуки. Помнишь, что ты говорила про... про Драко?

Гермиона резко покраснела, словно её поймали на чём-то.— Это совершенно другая ситуация, Джинни!— Да? А Блейз Забини — это тоже «другая ситуация»? — парировала Джинни, задирая подбородок. — Или мы все тут сидим и лицемерим?

Ванесса смотрела на подруг, и часть тяжёлого камня с её души будто сдвинулась. Она была не одна в этом безумии.

— Я не знаю, что это было, — честно призналась она, обводя подруг умоляющим взглядом. — Я ненавижу его высокомерие. Я злюсь на каждое его язвительное замечание. Но когда он это сделал... весь этот шум в голове, вся боль — они просто исчезли. Остался только ветер, и он. И это было... важно.

Гермиона наблюдала за ней несколько секунд, а затем её строгое выражение смягчилось. Она протянула руку и положила свою ладонь поверх руки Ванессы, осторожно избегая повязки.

— Ладно. Ладно. Прости. Это, должно быть, было очень...резко с моей стороны.

— И что теперь? — спросила Джинни, придвигаясь ближе, сгорая от любопытства. — Вы поговорили? Он что-нибудь сказал?

— Сказал «надень перчатки» и ушёл, — усмехнулась Ванесса, и это был первый её искренний смешок с того рокового урока.

— Типичный Нотт, — фыркнула Джинни, но в её глазах читалось одобрение. — Романтично, в своём стиле.

— Это не романтика, Джинни, — вздохнула Гермиона, но уже без прежней суровости. — Это... неизвестность. И это может быть опасно. И для сердца, и в практическом смысле. За Амбридж следят. За всеми нами.

— Я знаю, — кивнула Ванесса. Она посмотрела на повязку, под которой жгли шрамы-слова, а затем на дверь, за которой лежал весь Хогвартс — с его враждой факультетов, розовым террором и неожиданными поцелуями на ветру. — Но я не могу просто забыть это. И я не хочу.

Три девушки сидели в тишине, каждая со своими мыслями о сложных, запретных чувствах к тем, с кем, по всем правилам, они должны были враждовать. Огонь в камине отбрасывал тёплый свет на их лица, создавая маленький, хрупкий островок откровенности в бушующем вокруг них море неопределённости и опасности.

———————-Ну как вам?Главы будут выходить не так часто,как раньше,в связи с моей работой,но я постараюсь выпускать их,как можно быстрее)