Глава 23. О безумии, женской солидарности и нежных жестах

СПАСАТЕЛЬ

В дверь сорок седьмой я не стучусь, а жалобно скребусь, попутно переводя дыхание. Весь путь от костерка в лесу до четвертого этажа ученического корпуса я преодолел бегом и так быстро я, кажется, никогда прежде не бегал. На то, как обитательницы среагируют на мое появление, мне сейчас, если честно, плевать. Здравость собственного рассудка для меня гораздо дороже, чем женская солидарность соседок Принцессы, а удостоверить меня в моем благоразумии может только один человек. И живет он за этой дверью.

В сорок седьмой слышатся шаги, кто-то щелкает выключателем и осторожно отпирает мне. Я щурюсь от яркого света и пытаюсь разглядеть, кто именно из обитательниц мне открыл. Передо мной Игла — высокая темноволосая девушка с раскосыми глазами, наипрямейшей спиной и извечно недовольным выражением лица. При виде меня, она упирает руки в боки и растягивает губы в острой злорадной улыбке. Она стоит в проходе, заступая мне путь, но дверь держит достаточно широко открытой, чтобы я не мог пройти, не проявив грубость, но видел все, что происходит за ее спиной.

— Только гляньте, кого к нам принесло, — говорит она. В голосе слышатся сонные нотки, хотя она явно пытается их скрыть. — Ты не обнаглел?

В комнате копошение и шелест одеял. Хозяюшка и Принцесса приподнимаются на локтях, Белка преисполняется бодрости и свешивает ноги с кровати. Старшая садится, но из-под одеяла вылезать не спешит, глядит на меня строго и испытующе.

— Шел бы ты отсюда, Казанова! — басит со своей кровати Хозяюшка.

Принцесса отбрасывает одеяло и встает. Даже ее ночная сорочка напоминает кукольное платье, а густые светлые волосы кажутся аккуратными, даже после подушки.

— Не надо, — тихо просит она. — Не обижайте его, пожалуйста, девочки...

Ее голос звучит так, будто она вот-вот расплачется. Не могу уследить за своей мимикой, и мое лицо неприятно искажается прежде, чем я успеваю это остановить. Вместе с тем у меня полыхают от стыда уши. Принцесса не сделала мне ничего плохого, ведет она себя благородно и красиво в отличие от меня. Но я не могу ничего сделать с тем, как меня раздражает ее робкий подрагивающий голосок и беззащитная зажатость.

Хочется сказать что-то в свое оправдание или попросить Принцессу не защищать меня, потому что я этого, ей-богу, не заслуживаю — по крайней мере, от нее. Но понимаю, что такие реплики положения дел никак не исправят. Приходится быть мразью до конца, поэтому я даже не перевожу на Принцессу взгляд, а обращаюсь к той, кто мне по-настоящему нужен:

— Старшая, выйди, пожалуйста. Нам надо поговорить.

Мы сталкиваемся взглядами и надолго задерживаем их друг на друге.

Игла бесится, что я ее игнорирую, внутри нее почти зримо закипает обжигающее раздражение. Боковым зрением вижу, как Принцесса опускает голову и обнимает себя за плечи, а Белка прикрывает рот рукой и выжидающе глядит на Старшую. Комната звенит от напряжения так, что просыпается даже Лень. Она зевает, приоткрывает глаза и бормочет что-то невнятное с вопросительной интонацией. На нее не обращают внимания, и она снова опускается на подушку.

— Каков наглец! — восклицает Хозяюшка. — Топай отсюда! Тебе с первого раза непонятно было?

Я продолжаю смотреть на Старшую. Она сжимает губы и старается никак не реагировать на соседок, с видом экзаменаторов ждущих ее ответа.

— Это до утра подождать не может? — недовольно шипит она.

— Нет, дело срочное. Прошу тебя, выйди. Пожалуйста.

Надавливаю на последнее слово, вкладываю в него все свое апатично ворочающееся отчаяние. Старшая тяжело вздыхает и берется за край одеяла.

— Ты же с ним не пойдешь, да? — скороговоркой спрашивает ее Белка, оглядываясь на Принцессу, которая к этому моменту снова легла в кровать и отвернулась к стене.

Старшая смотрит на меня. Ее рука на краю одеяла замирает и слегка дрожит, глаза умоляют не создавать ей проблем, но я эгоистично продолжаю ждать, что она примет мою сторону. Я не имею на это никакого морального права и ставлю ее в неловкое положение перед соседками. Сволочь? Да уж, пожалуй. И все же... сейчас она безумно мне нужна.

Старшая выжидает еще несколько секунд, а затем решительно откидывает одеяло, тут же поднимаясь и скользя ногами в тапочки.

— Что ты творишь? — шипит на нее Белка.

— Он же сказал, что хочет поговорить по делу, — строго обрывает ее Старшая, надевая серую толстовку поверх белой пижамы и наскоро собирая волосы в небрежный пучок.

Хозяюшка и Белка провожают ее осуждающими взглядами, но Старшая бесстрашно проходит мимо них и останавливается перед Иглой.

— Дай пройду, — спокойно говорит она.

Игла поворачивается к ней очень медленно.

— Я думала, у тебя есть принципы, — цедит она.

— Есть, — невозмутимо кивает Старшая, — и первый из них: дела превыше дрязг.

Она больше не просит Иглу отойти, а грубо отстраняет ее плечом, даже не оборачиваясь. Та багровеет и захлопывает дверь с такой силой, что Старшая прикрывает глаза и поджимает плечи.

Мы остаемся наедине в темноте коридора. Я почти ничего не вижу, лишившись света из комнаты, но даже без этого чувствую, как Старшая буравит меня глазами. Пару секунд она молчит, затем откашливается и складывает руки на груди.

— Так, что там у тебя? — сухо спрашивает она. — Ради чего я обеспечила себе продолжительные проблемы?

Собираюсь с силами, не представляя, как начать разговор. Но как-то явно надо, поэтому вздыхаю и выпаливаю:

— Ты помнишь, после чего я получил свою кличку?

— Ты издеваешься, что ли?! — вскрикивает Старшая. — И ради этого...

— Помнишь, или нет? — перебиваю я.

Старшая возмущенно цокает, хватает меня под локоть и отводит подальше от двери сорок седьмой.

— Так, а теперь объясняй, с чего такие вопросы, — требует она. — Что тебе от меня нужно? Ну помню я, после чего тебя так прозвали. Дальше что?

— Назови это событие, — отчаянно прошу я.

Если и она сейчас скажет про Пуделя и болото, мне кажется, я упаду в обморок.

Глаза немного привыкают к темноте, и я начинаю различать взгляд Старшей. Она смотрит очень многозначительно и напряженно. Ее лицо выражает вопрос, который она озвучивает:

— Зачем?

Во мне разрывается целый снаряд раздражения, и удержать его так, чтобы ударная волна не накрыла все в зоне досягаемости, очень сложно.

— Ты можешь просто ответить? — едва не трясясь, прошу я.

— Отвечу, если скажешь, зачем тебе.

Ну, правильно. Старшей на мои усилия по сдерживанию переросшей в злость паники, плевать совершенно. Она и не обязана их замечать, она ничего мне не должна. Но так трудно сейчас объяснять это себе, так трудно не требовать чего-то от человека, от которого зависит почти всё! Так трудно не злиться на него за то, что он вместо прямых ответов на вопросы, от которых зависит качество твоего дальнейшего существования, просто хочет поиграть и растянуть удовольствие от расспросов.

Не удерживаюсь, издаю стон, съезжаю по стенке на пол и закрываю лицо руками. Старшую это, похоже, дезориентирует. Она наклоняется ко мне.

— Эй, ты чего?

— Я стал Спасателем не сразу после того, как вытащил Пуделя из болота, — обессиленно говорю я.

Старшая внимательно следит за мыслью и кивает.

— Не сразу. Тебя так назвали соседи.

— Ночью, — уточняю.

Старшая молчит. Я резко поднимаю на нее взгляд.

— Ты помнишь, что произошло? — продолжаю допытываться.

— Слушай, да чего ты меня допрашиваешь?

— Допрашиваю, потому что «Холод сосчитает «Пять» — люди станут забывать», — выпаливаю я. — Знакомая считалочка, да?

Старшая громко втягивает воздух через нос и молча на меня таращится.

— Все забыли, что случилось, понимаешь? Включая меня. Я жил, не помня о том, что произошло в мою первую ночь в интернате. Ты — помнишь? Или я с ума схожу?

Перед ее ответом темная зависшая вечность успевает несколько раз разорвать меня на части. А затем:

— Помню.

Я вскакиваю и пристально смотрю ей в глаза. Старшая отшатывается от неожиданности.

— Правда?

— Правда, — устало говорит она. — Я же включила вам свет после того, как... как Холод тебя коснулся.

Не удерживаюсь и крепко обнимаю ее. Она осторожно гладит меня по спине в ответ, будто не понимает, как себя вести в таких ситуациях. Когда я отстраняюсь, она вздыхает — кажется, с облегчением. Это немного обидно, но сейчас я слишком ей благодарен, чтобы по-настоящему расстроиться.

— Почему остальные забыли? — продолжаю расспрос. — Почему ты не забыла?

— Ну я не одна такая уникальная. Ты, как видишь, тоже в итоге вспомнил, — пожимает плечами она, неловко убирая за ухо несуществующую выбившуюся прядь волос.

Очень девичий жест, нетипичный для такой, как Старшая. Для нее характерно что-то более резкое, не настолько... кокетливое. Эта мысль меня обезоруживает, и мне с трудом удается не потерять пол под ногами.

Она, что, кокетничает? Со мной? Вот прямо сейчас?

— Чего ты так смотришь? — В ее голос возвращается прежнее напряжение, отрезвляющее меня.

— Ничего. Просто... это было со мной, а я умудрился на какое-то время забыть. Но я почему-то знал, что ты будешь помнить. С тобой... тоже бывало, что он тебя касался?

— Со мной много чего бывало, — отвечает Старшая.

— И ты никогда не забывала...

— У меня есть дежурства. Как раз чтобы не забывать.

Виновато опускаю взгляд.

Что ж, уделала, крыть нечем.

Я только сейчас понимаю, как со стороны выглядит поведение Старшей. Одинокая девчонка, зачем-то взявшая на себя ответственность за спокойствие школы, выходит одна по ночам патрулировать территорию и готовится к встрече с Холодом, чтобы не дать ему никого утащить. Надо думать, Старшая ни к кому за помощью не бегает и ни у кого не просит советов. Она не похожа на ту, кто стал бы так себя вести. Я на ее фоне просто размазня, которую почему-то окрестили героем.

Смотрю на нее с видом побитого пса. Пожалуй, сейчас я должен быть ей противен. Заслужил, чтобы такое отношение вернулось ко мне от важного человека после того, как обошелся с Принцессой, так что даже осудить, наверное, не смогу.

Но непохоже, чтобы Старшей был противен мой жалкий вид.

— А в напарники ты никого не принимаешь?

Мой вопрос ее искренне удивляет.

— В напарники? На дежурствах?

— Да. Но если тебе нужна компания где-то еще, то я готов.

— Тебе зачем это? Сложностей в жизни мало? Героем решил побыть?

Шагаю к ней и качаю головой.

— Плевать мне на героизм. Возьмешь в напарники, или силой придется набиваться? — нервно усмехаюсь я.

— Ты все-таки отбитый, да? — возвращает мне усмешку Старшая.

Как ни странно, в ее словах сейчас нет ни грамма сарказма или желчи. Я невольно улыбаюсь ей.

— Может, даже больше, чем ты думаешь.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, нахожу ее руку и зажимаю в своих. Старшая напрягается, и, кажется, перестает дышать. Мне сложно прочитать, отчего так. Хочется верить в ту версию, которая мне больше всего нравится, но... это же Старшая. Сейчас она не дышит, глядя на тебя, а через секунду выбьет тебе пару зубов, и ты поймешь, что она просто готовилась к атаке, аккумулируя злость. Она, как бешеный зверь — непредсказуемая и резкая. Кто-то может даже посчитать ее монстром. Но будь я проклят, если это не лучший человек из всех, кого я знаю!

— Если тебе неприятно, скажи. Я уберу руки, — усмехаюсь. — Только не надо сразу бить, ладно? А то ты не в таком «идиотическом состоянии», чтобы я смог тебе ответить.

Жду ее приговора, как заключенный-смертник. Но Старшая молчит.

— Н-ну ладно, — наконец, неровным голосом отзывается она. — Хочешь быть напарником — будь им. Если сам не взвоешь от необходимости обследовать территорию школы по ночам, бродить в темноте и мало спать, то добро пожаловать.

— Это лучшее предложение в моей жизни, — тихо отвечаю я.

Ее улыбка становится нехарактерно застенчивой. Я вдруг понимаю, что находиться рядом со мной Старшей все-таки приятно. Она не спешит освободить свою руку из моих, не отстраняется, а глаза у нее как-то странно поблескивают. С того момента, как она совершенно безразлично клала руку на мое колено и расспрашивала об общем состоянии после встречи с Холодом, что-то явно изменилось. Что-то существенное.

И, похоже, не только у нее.

Да признайся ты уже, что она тебе нравится! — вопит мой внутренний голос.

Обычно мне хочется послать его куда подальше, потому что он любит напоминать мне о героизме. Но в этот раз я такого желания не испытываю.

Признаваться на словах не решаюсь — это выглядит глупо во всех вариантах, которые я воображаю. Вместо того подаюсь вперед и целую Старшую. Точнее, это больше похоже на попытку ее клюнуть, потому что я еле-еле касаюсь ее губ, отстраняюсь почти тут же и готовлюсь получить пощечину. Но Старшая не спешит так реагировать. Вид у нее растерянный и ошеломленный.

— Я думал, ты мне врежешь, — честно говорю я, когда пауза непростительно затягивается.

Старшая смущается, заставляет меня выпустить ее руку и старается погасить сияние глаз. Затем тянется к моим волосам и неловко их взъерошивает. Похоже, набор нежных жестов у нее скудный и в основном применяется к младшеклассникам, но я ценю и это.

— Врезала бы, если б ты извинился, — бурчит она.

— Кажется, мне повезло, что это не самая сильная моя черта.

— Иди уже спать, напарник, — хихикает Старшая.

Я не спешу подчиняться и сначала провожаю ее до двери в комнату.

— Тебя назад-то пустят? — спрашиваю. — Может, у нас переночуешь? У нас кровати свободные есть...

Обрываюсь на полуслове: осознаю, как нелепо звучит мое предложение вслух, хотя в голове оно казалось жестом галантности.

Старшая прыскает со смеху.

— Тогда мне придется насовсем у вас селиться.

Мы оба слегка теряемся и отводим взгляды.

— Нормально все будет, — заверяет меня Старшая и проводит рукой по моему плечу. Похоже, она сама не определилась, что этот жест должен был значить, поэтому я в ответ на него только неловко киваю.

— Иди, — говорит Старшая. — Увидимся... скоро.

Я снова киваю и нехотя пячусь. Мои страхи безумия развеялись, как дым, и мне так жарко, что я твердо уверен: сегодня, если Холод реально вздумает явиться еще раз, он растает, если меня коснется.