Глава 21. О лазарете, снах и яви

ПУДЕЛЬ

Ненавижу иголки, таблетки, микстуры и все, что связано с лазаретом.

Ненавижу медицинский персонал. Любой: ласковый, строгий, безразличный, назидательный. Терпеть не могу тех, кто приходит ко мне под личиной медсестер, врачей или психологов. В жизни они могут быть сколь угодно нормальными людьми, но в этой личине становятся уродливыми жуткими монстрами. Меня тянет орать и биться в истерике от их прикосновений, но в их присутствии я почти всегда амеба. Не то что сопротивляться — шевелиться с трудом получается!

Когда могу, стараюсь отказываться от химии, которой они меня пичкают. Я от нее почти постоянно сплю и просыпаюсь разбитый.

Несколько раз мне удавалось втайне не принимать лекарства по несколько дней и накопить немного сил, чтобы спланировать побег. Я решил вырваться из Лазарета ночью и покинуть интернат во что бы то ни стало. Мечтал нарваться на Холод, но когда понимал, что поблизости его нет, пытался рвануть обратно к болоту. Мне невыносимо здесь находиться! Это место затягивает, как трясина. Я ни жив ни мертв здесь, я в полусне, в полубреду, от меня смердит, как от покойника, мне здесь дышать нечем! Бросает в дрожь от одной мысли прожить здесь еще хоть день, а они вынуждают меня, связывают транквилизаторами и заставляют глубже погружаться в эту полужизнь-полусмерть. Я толком ничего не в силах выразить, но я почти всегда в панике, мне хочется закончить это, перестать барахтаться в этой тине и оборвать все! Лучше не видеть ничего, чем постоянно лицезреть Казарму и ее жуткий Лазарет, полный монстров в белых халатах.

И Майора...

В нем не получается увидеть монстра, но он страшнее всех, потому что все видит и умело прячется.

Сколько раз он оказывался быстрее меня! Сколько раз перехватывал! Ловил, скручивал, сгребал в охапку... я опомниться не успевал, как вновь оказывался в койке, нашпигованный химией.

Кажется, постепенно мы все устанем — и я, и Майор, и медперсонал. Меня оставят тихо гнить в койке, я закрою глаза и однажды просто не открою их. Я очень на это надеюсь.

***

Очередная ночь.

Я сплю и не сплю.

Я между «везде» и «нигде».

У меня давно не получается разобрать, где сон, а где явь и существует ли в этом проклятом месте хоть что-то из этого. Днем меня убеждают, что я живу в иллюзиях, ночью иллюзии убеждают меня, что я не живу. Я страшно устал от этой бешеной карусели, но не вижу никакого способа с нее сбежать.

Стук шагов отрывает меня от моих мыслей. Я прислушиваюсь. Как правило, ночью в лазарете тихо, никто не хочет бродить по темным коридорам и будить старых призраков. Но сегодня все не так: до меня доносится звук чьих-то шагов, ровных, как марш.

Стылый страх сковывает мое тело. Что меня ждет? Новая порция уколов? Может быть, на этот раз привяжут к кровати, чтобы не сбежал? Они могут. Удивлен, что они до сих пор этого не сделали. Нет смысла сомневаться, что идут именно ко мне — в такой час больше ни к кому никто не ходит, я-то знаю!

Дверь открывается. Фигуру Майора я различаю безошибочно и жалобно, беспомощно скулю. Он не реагирует, подходит к моей кровати и вырывает из-под моей головы подушку. Я не успеваю понять, что происходит, меня не хватает ни на вскрик, ни на попытку к сопротивлению. Тяжелая подушка опускается мне на лицо. Секунды три мне кажется, что через нее даже можно дышать, но затем это чувство пропадает.

Я уже ничего не контролирую, не знаю, что происходит с моим телом. Мне кажется, я уже давно должен был задохнуться, но этого не происходит! Тело будто застревает в состоянии вечной агонии и готово биться в конвульсиях бесконечно.

Затем подушка исчезает, и я делаю вдох. Самый сладостный вдох на свете! Он похож на крик и, кажется, может разорвать легкие...

Подушка опускается снова — и все повторяется.

Новый вздох, потом — новая пытка.

С каждым разом я обнаруживаю, что за окном становится светлее. И я согласен со светлеющим небом, которое будто говорит, что эта пытка длится невообразимо долго! Я рыдаю, захлебываюсь и схожу с ума.

— Ты понимаешь? — с остервенением шипит обезумевший Майор, отнимая подушку от моего лица. — Понимаешь?!

Я не знаю, что должен понять.

Признаюсь, я даже рад почувствовать укол в плечо, после которого на меня наваливается темнота. Темнота всегда была лучше, чем все это...

— Так — ты не уйдешь, — слышу я.

И, кажется, умираю.

***

Открываю глаза утром. За окном — светлая осенняя серость, в лазарете тихо. Вокруг, как всегда, никого. Подушка преспокойно лежит под моей головой, в палате никаких следов ночной борьбы.

Сон?

В таком случае, это самый страшный кошмар из тех, что мне здесь снился.

Я прислушиваюсь к себе: никаких неприятных ощущений в теле нет, даже бодрости будто прибавилось.

Я осторожно встаю с кровати и подхожу к окну, наверное, впервые за долгое время не чувствуя себя смердящим покойником. Так — ты не уйдешь. Меня не оставляют эти слова. Скорее всего, они мне просто приснились, но есть ощущение, что в них очень много смысла. В остервенении Майора из моего кошмара мне мерещилась усталость. Я безумно его утомил своими выходками, и он будто попытался дать мне подсказку с помощью встряски. Возможно, по его меркам, то, что он делал, вполне подпадает под эту категорию.

Я пытаюсь убедить себя в нереальности произошедшего, но не могу. Слова застряли в голове, я не в силах их оттуда вынуть.

Мне нужно его увидеть! Прямо сейчас!

Выбегаю из палаты в запревшей от времени пижаме. Удивляюсь, что вполне в силах бежать. Мимо ходят медсестры, но будто не замечают меня. Это заставляет меня только сильнее увериться в том, что их кто-то подговорил не обращать на меня внимания! Раньше каждый мой чих привлекал толпы монстров в белых халатах. Теперь — всем плевать.

А, может, я призрак?

Все-таки умер и остался в этом страшном месте?!

От ужаса я запутываюсь в ногах и заваливаюсь вперед, но кто-то подхватывает меня под руку и восстанавливает мое равновесие.

— И куда это ты так несешься? Неужели опять на болото?

Я задерживаю дыхание и отшатываюсь.

Майор. Вид у него спокойный, обыденный. Как будто ничего не было, как будто ночью он не пытал меня удушьем.

— Вы... — срываюсь я. — Вы пытались меня убить!

Майор приподнимает бровь.

— Интересные новости. Неужели не преуспел?

Я вздрагиваю от его снисходительной усмешки. У меня путаются мысли, но я чувствую, чувствую, что действительно пережил настоящую пытку! И пусть ничто мне об этом не говорит — ни тело, ни комната, — но воспоминания слишком явные, чтобы посчитать их сном!

Вопрос Майора при этом ставит меня в тупик. Я понятия не имею, что отвечать.

— Вы... вам не удалось!

— Да что ты? — Майор складывает руки на груди. — История становится все интереснее. Подробностями поделишься? Если я, взрослый и далеко не тщедушный мужчина, вознамерился причинить тебе вред, что же мне помешало? Ты сам, или случайный свидетель?

— Вы... издеваетесь?

— Ничуть. Просто хочу услышать твою версию. Создается впечатление, что говоришь ты всерьез, и я хочу понять, насколько все запущено. Так что излагай.

От меня ускользают все доступные слова, а ноги начинают дрожать — на этот раз не от слабости, а от страха перед этим жутким человеком.

— Может, присядешь? Ты, кажется, сейчас упадешь.

Он кладет мне руку на плечо и направляет к скамейке в коридоре, как самый настоящий заботливый воспитатель. В его искренность вполне верится. Сейчас он совсем не похож на мучителя, который явился ко мне ночью. Я безвольно следую за ним, глаза смотрят в никуда, я чувствую себя растерянным и беззащитным.

— Мне это... приснилось, да?

— Что — приснилось? — терпеливо спрашивает Майор. — Что я тебя убиваю? Я, если ты помнишь, несколько раз не позволял тебе самому успешно справиться с этой задачей. Прости, но так ты отсюда не уйдешь. Я за тебя отвечаю.

От услышанного я хочу вскочить, как безумный, но останавливаюсь. Поворачиваюсь к Майору и смотрю на него.

— Как — «так»?

— Через болото, — спокойно отвечает он. — Или какие там у тебя еще способы? — Он качает головой и устало улыбается. — Извини, парень, но такой дорогой я тебя отсюда не выпущу. Отсюда только нормальной дорогой можно уйти, по-человечески.

Я вытаращиваю на него глаза.

— Это какой?

— Обычной, — нервно усмехается Майор. — С асфальтом и обочинами... — Он хмурится. — Да что с тобой? Слушай, мне на секунду показалось, что ты пошел на поправку. Но я начинаю в этом сомневаться.

В ответ я энергично мотаю головой.

— Нет, я... пошел! Я... кажется, понял.

— Что ты понял?

Майор говорит буднично, и я убеждаю себя, что многозначительность в его словах мне просто мерещится. Толку ноль от моих убеждений, все равно мне кажется, что мой сон был вовсе не сном, а теперешние слова Майора — подсказка, которой нужно воспользоваться.

— Что мне... пора прекращать... ходить на болото, — осторожно лепечу я.

Майор улыбается.

— Приятно слышать. Это место не тюрьма, парень. — Он хлопает меня по плечу. — И то, что ты втемяшил себе в голову желание утопиться, чтобы сбежать — ненормально. Ничего у тебя в мою смену не получится, уяснил?

Сглатываю и киваю.

— Хорошо, если так, — говорит Майор и тяжко вздыхает. — Понаблюдаем за тобой еще несколько дней. Потом, если поверю, что ты больше не будешь чудить, вернешься на свободу. Ясно?

Опять киваю.

— Надо же! — Майор издает нервный смешок. — Что ж тебе все-таки ночью привиделось, что ты стал такой сговорчивый? Прямо глоток свежего воздуха.

— Как-как? — встрепенувшись, переспрашиваю.

Майор склоняет голову набок и прищуривается.

— Сговорчивый, но непонятливый, — заключает он. — Через пару часов зайду за тобой, пройдешься. Кажется, засиделся ты в палате, тебе воздух нужен... У тебя, что, тик начался? Что ты дергаешься все время?

— Н-ничего. Это у меня остаточное. После сна! — выпаливаю скороговоркой. Майор подозрительно прищуривается, но, кажется, верит. Или делает вид.

— Иди, приведи себя в порядок.

Он удаляется прочь, а я закрываю глаза и слушаю его шаги — ровные, как марш.