Глава 13. О разбитых тарелках, хитрости и сестрах милосердия

СПАСАТЕЛЬ

Как ни противно это признавать, Майор оказывается прав в двух вещах: я прекрасно помню, где лазарет, а на полпути к нему понимаю, что сон мне действительно нужен. По дороге меня посещает мысль зайти проведать Пуделя, но я отбрасываю ее. Если он все еще спит, — а такое вполне может быть при условии, что его держат под успокоительными, — то делать мне у него нечего. Если же он проснулся, мне потребуется быть с ним внимательным и осторожным, чтобы не спровоцировать его на новую глупость. А я слишком устал и слишком не в форме, чтобы быть начеку.

Ноги приводят меня в свободную палату, я шатко заваливаюсь туда, падаю на кровать и проваливаюсь во тьму.

Будит меня чей-то резкий вскрик и сопровождающий его звон жести и посуды. От неожиданности тоже вскрикиваю и подскакиваю — кажется, подлетаю на полметра от кровати, судя по тому, как больно ударяюсь копчиком при приземлении.

— Что там? Что случилось? — хриплю неокрепшим спросонья голосом.

Каково же мое удивление, когда в дверях, в окружении руин тарелок и стакана я вижу Старшую. Она стоит, вытаращившись на меня так, будто увидела призрак, и туповато моргает. Перед ней растекается река компота меж пюрешно-осколочных берегов и пирожковых скал. Я встаю, борясь с желанием потереть ушибленный копчик.

— Старшая? Ты... чего?

В голову приходит мысль, что сейчас она впала передо мной в достаточно «идиотическое состояние», чтобы отвесить ей хорошенькую оплеуху в отместку, но почему-то я даже представлять такое не хочу.

— Ты? — с шипящим придыханием восклицает Старшая. Явно злится. А я стою, беспомощно озираясь, и пытаюсь понять, что такого мог натворить во сне. Неужели разговаривал и называл ее дурой?

— Ты кого-то другого здесь рассчитывала увидеть? — нервно усмехаюсь я. — Может, палаты перепутала?

Старшая досадливо смотрит на поднос и осколки тарелок.

— Палата нужная, — обиженно бросает она. — Но увидеть в ней тебя я не ожидала.

Для меня это ничего не объясняет, но Старшая выглядит так, будто теперь не сложить полную картину произошедшего может только непроходимый дурень. Впрочем, кем-то в этом роде она меня и считает, поэтому я вряд ли испорчу себе репутацию, если продолжу задавать вопросы.— Ясно. А... кого ожидала?

Старшая предсказуемо произносит одним взглядом «ты идиот» и складывает руки на груди: когда приходит время отвечать, вид у нее делается странно беззащитный.

— Майора, — тихо говорит она.

Не упростила.

— Так, — качаю головой я и предупредительно демонстрирую ей безоружные ладони, заранее готовый принять град ее ядовитых замечаний. Похоже, у меня иммунитет вырабатывается. — Мне понятна только та часть истории, где меня выгнали с урока и послали к Майору на... — я медлю, вспоминая слово, — инспекцию. Он отправил меня сюда, чтобы я отоспался. То, почему здесь оказалась ты, почему устроила бой посуды и почему рассчитывала увидеть тут Майора, для меня уже загадка. Думаю, не надо объяснять, почему?

Старшая не замечает, что я в который раз возвращаю ей ее же колкость. Она сникает и садится на кровать, соседствующую с моей.

— Хитро, — невесело усмехается она. Я скептически кривлюсь, внутренне кромсая крайне живучую надежду на пояснения. Ждать приходится довольно долго, и я почти не выдерживаю, но Старшая наконец расщедривается: — Я зашла к Майору во время обеда. Он сказал, что не успевает в столовую. Попросил взять ему обед и принести в эту палату. Я удивилась, но расспрашивать не стала, он вообще редко о чем-то просит.

На ее лице появляется горькая усмешка обманутого человека, и я задерживаю дыхание, не представляя, как ее приободрить. Не совсем понимаю, что именно ее задело: просьба Майора или то, что она ее не выполнила, разбив поднос. Предусмотрительно молчу. Утешать такую, как Старшая, промахнувшись с поводом для утешений, чревато.

— Знал, что я не откажу, — уже с досадливой злостью выдавливает она. Мне почему-то кажется, что еще немного, и она расплачется. Прежде чем я успеваю придумать комментарий или хотя бы шутку, Старшая поднимает на меня обжигающий взгляд и шипит: — А тут ты.

Кажется, до меня начинает доходить. И теперь я тоже чувствую себя неловко и хочу придушить Майора.

— Это он... не себе, получается, просил?

Мой желудок предательски громко урчит, и я даже прижимаю живот рукой, но Старшая все равно все слышит и укоризненно кивает.

— И, видимо, неспроста, — фыркает она. — Уж прости, официантка из меня никудышная.

Я отвожу взгляд, и смотрю на то, что осталось от обеда, сглатывая слюну.

— Ну... там пирожки есть, они, вроде, целые.

Уже порываюсь взять один из пирожков, который умудрился не полностью распластаться по полу, а упасть на него только краешком. Старшая ошалело таращится на меня и подскакивает с кровати.

— Ты с ума сошел? Там же осколки могут быть!

— Да там, вроде, нет...

— А если мелкие? Ты правда такой идиот, или прикидываешься? — восклицает она. Ответ ее, как водится, не интересует. — Неудивительно, что ты... — Ее голос резко обрывается. Всего на секунду, но я замечаю это и непонимающе хмурюсь. Старшая, конечно же, ничего не объясняет и продолжает, как ни в чем не бывало: — ... заработал такую кличку. Тебе, похоже, все равно, что с тобой будет и насколько ты пострадаешь.

Она замолкает, а я не парирую. Что мне ей отвечать? Что просто хотел развеять неловкость? Это ей покажется не менее глупым, чем любое другое объяснение. Так какой смысл искать что-то удобоваримое и достойное?

— Если Майор так хотел, чтобы я пообедал, мог бы просто разбудить, — бурчу я. — Зачем такие сложности?

Старшая усмехается. Цеплять меня не собирается: похоже, слишком рада разрушению неловкого молчания между нами.

— Он нас подружить хочет, — объясняет она. Я и без лишних комментариев вижу, насколько гиблой идеей ей это кажется. — Вот и сводит. Сталкивает. Он почему-то решил, что мы с тобой похожи. — Последнее слово сочится ядом, и мне становится неприятно, хотя я тоже не считаю, что между нами со Старшей есть что-то общее.

— Он странный, — заключаю я.

— Он не странный, — не соглашается Старшая. Щеки у нее застенчиво рдеют, и она опускает глаза. — Он умный и проницательный... во многом. Но все иногда ошибаются.

— Но не все считают при этом, что могут раздавать приказы.

Старшая вспыхивает.

— Он ничего не приказывал! — заявляет она явно громче, чем нужно. — И вообще, — ее лицо кривится, — ты, что, тоже считаешь, что я во всем его слушаю?

— Я считаю, что ты имеешь полное право здесь не оставаться, если не хочешь, — выдаю единственный достойный ответ.

Она растерянно моргает и порывается встать, поэтому я поспешно добавляю:

— Но я не против, если ты останешься. Или сестра милосердия из тебя тоже никудышная?

Старшая хихикает. Я невольно трясу головой от непонимания: все никак не возьму в толк, какие шутки ее бесят, а какие смешат. Не знаю, зачем мне это знать, но почему-то интересно.

— Насчет сестры милосердия не знаю, но поднос уберу, — вздыхает она. — В конце концов, сама его уронила. Ты... вообще-то, не виноват.

Мне требуется пара секунд, чтобы переварить такое откровение.

— Вместе уберем, — киваю. — Не могу спокойно сидеть, пока другие работают.

— Можешь полежать, — ухмыляется Старшая.

— Чтобы ты мне это потом до самого выпуска припоминала?

Она снова смотрит на меня очень внимательно, будто пытается прочитать какой-то текст под моей кожей. Лично я — в полной уверенности, что под моей кожей никакого текста нет, поэтому от ее взгляда становится не по себе.

По счастью, она переводит внимание на устроенный ею же кавардак. Вместе мы кое-как собираем осколки на поднос и протираем пол висящим на кровати полотенцем, уверенные, что нам за это попадет. Чтобы не молчать в процессе, Старшая сбивчиво рассказывает мне о состоянии Нумеролога, которому, по ее словам, заметно полегчало уже за полдня пребывания под надзором Майора.

— Так что, как видишь, Казарма — не плохое место, — наставническим тоном заканчивает она.

— Угу, — пожимаю плечами. Спорить все равно не будет смысла.

— Ну а ты... как? — после неловкой паузы интересуется Старшая.

— Я?

До меня не сразу доходит, о чем она спрашивает.

— Ну да. Ничего не болит больше?

Молчу еще несколько секунд. Почему-то воспоминания о ледяной боли в груди очень неохотно выуживаются из памяти, и меня это удивляет. Неужели разум и вправду пытается их вытеснить? Я слышал о таком, но не думал, что это работает так быстро.

— Нет, все хорошо, — отвечаю. — Похоже, ты права: мне ничего не грозит. Может, я и безрассудный, но, судя по всему, везучий.

Старшая пожимает плечами. От нее исходит даже не скепсис, а полновесная горечь. Как будто она искренне уверена, что везучих не бывает. По крайней мере, здесь.