Не тот ребёнок. Финал

После той ночи я перестала спать.

Он стоял у моей кровати. Тихо. Долго.Я открыла глаза и увидела его силуэт — тонкий, детский, но не мой. Он просто смотрел. Лицо освещалось ночником — бледное, почти светящееся.Во мне поднялся страх — липкий, животный. Но я выдавила:

— Верни моего сына... Прошу...

Он не шелохнулся. Только наклонил голову на бок, как птица.

— Я и есть твой сын.

Потом подполз под одеяло. Медленно, будто бы изучая каждое движение. Обнял. Его руки были ледяные, как у покойника.Я лежала с открытыми глазами до самого утра. Он спал, тихо посапывая, но я знала — он не спит. Он следит.

Я начала замечать странное. Царапины на его ногах, глубокие, будто от кустов.— Откуда это? — спросила я.Он пожал плечами.— Наверное, на улице. Не помню.Но он не играл на улице. Он почти не выходил.

Я сводила его к врачу. Всё в порядке, сказали. Просто спокойный мальчик. Умный, тихий.Но Артём никогда не был тихим.

На следующую ночь я проснулась от скрипа. Он снова стоял у кровати.Я больше не могла. Страх сжигал изнутри, превращал мысли в гудящий туман.

Утром, пока он завязывал шнурки, я спросила:

— А мама Ильи... Ты с ним общался в лагере?Он кивнул.— А его мама? Она не звонила?

Он ничего не ответил. Только посмотрел. Очень долго. И снова эта улыбка, как трещина на стекле.

Я отвезла его в школу. Он поцеловал меня в щёку, как всегда.— Пока, мам. Я люблю тебя.Голос был ровным, будто заранее отрепетированным.

Я поехала к Марине, матери Ильи. Долго звонила. Никто не открывал.Дверь оказалась незапертой.

Я зашла.Тихо.В доме пахло мёртвой водой и чем-то ржавым.— Марина? — крикнула я.Ответа не было.Я поднялась по скрипящей лестнице и нашла её в ванной.

Ванна полная, вода розовая. Вены на руках вскрыты. Лицо спокойное. На зеркале — отпечатки маленьких ладошек.Меня вырвало.

Я вызвала полицию, но пока они ехали, что-то потянуло меня в спальню.Я нашла странное: старые книги, статьи, чьи-то записи. Всё — про некое исчезнувшее племя Ротагай, жившее в этих краях.Они хоронили мёртвых в стоячем положении, лицом к лесу, чтобы дух мог «смотреть в мир» и возвращаться, если его позовут. Их кладбище располагалось у подножия горы, в трёх километрах от лагеря.

Была заметка археолога, фамилия Лыткин:«Дети первыми чувствуют зов. Особенно ослабленные или забытые. Один раз подойти к могиле — и уже не уйдёшь. Дух входит легко, как воздух в пустую оболочку».

Был и способ избавиться.Уничтожить оболочку.Без шансов на спасение. Душа человека уже не здесь. Только гость, поселившийся в теле.

Я ехала домой, дрожа, вытирая слёзы. Руки не слушались. Всё внутри кричало. Но я знала: надо торопиться. Пока не стало хуже.

Когда я вошла в дом, первое, что почувствовала — запах сырости. Как из подвала.

А потом увидела их.

Он сидел за столом. Артём. А рядом — ещё трое детей. Лица знакомые — с тех фото из лагеря. Стеклянные глаза. Тихий гул в груди. Внутренний холод.

Он улыбнулся.

— Привет, мамочка. Мы ждали. Садись. Это совсем не больно.

Я не сопротивлялась.Я просто села.Потому что всё уже было решено.

И потому что я больше не верила, что можно что-то исправить.

Вечером соседи слышали детский смех из нашего дома.И долго-долго он не прекращался.