Глава 15

Пробуждение наступило не как мягкое возвращение, а как болезненное падение в реальность. Гермиона открыла глаза, и первым, что она ощутила, была не утренняя свежесть, а тяжелый, свинцовый ком тоски, лежащий на груди. Голова была чугунной, мысли – мутными и беспросветными. Воспоминания о вчерашнем вечере обрушились на нее с новой силой, окрашивая мир в грязно-серые тона. Никакой бодрости, никакого спокойствия, только уныние и гнетущее чувство вины.

Она с трудом поднялась с кровати, ее тело будто налилось свинцом. Одеваясь, она избегала смотреть в зеркало, не желая видеть свое бледное, осунувшееся от бессонницы отражение.

Спускаясь вниз, она уловила знакомый запах кофе и поджаренного хлеба, но сегодня он не вызывал в ней ничего, кроме тошнотворного чувства. В столовой уже накрывали стол. Эмма, сияющая и энергичная, повернулась к ней с теплой улыбкой.

— Доброе утро, милая! — ласково сказала она, подходя, чтобы обнять дочь. Но ее улыбка померкла, когда она увидела лицо Гермионы. — Боже, дорогая, ты хорошо спала? Ты выглядишь уставшей.

Гермиона лишь пожала плечами, отводя взгляд. Ее внимание метнулось к пустому стулу напротив, где вчера сидела Беллатрикс. Комок грусти подкатил к горлу.

— Белла... э-э... она вчера... — начала она, запинаясь, не зная, как сформулировать предложение, не выдав своего отчаяния.

Эмма, уже вернувшаяся к тостеру, кивнула, не видя ее мучительного выражения.

— А, да! Уехала по работе, — легко ответила она, доставая хрустящие тосты. — Оставила мне записку на кухне. Жаль, конечно. Это ваше Министерство... — она вздохнула с легким раздражением, — никогда не дает отдохнуть спокойно даже в выходные. Сказала, что срочный вызов, не могла отказаться.

Она произнесла это как нечто само собой разумеющееся, обычную бытовую неприятность. Но для Гермионы эти слова прозвучали как спасение. Не пришлось выдумывать. Даже тут Беллатрикс о ней подумала.

Она медленно опустилась на свой стул, чувствуя, как под ним уходит земля. Это не было простым тактическим отступлением или демонстрацией обиды. Это был уход. Четкий, недвусмысленный и абсолютно профессиональный — такой, какой не оставлял места для детских обид или ночных провокаций. Беллатрикс не стала тратить время на выяснение отношений. Она просто... уехала. Хотя чего ждала Гермиона, после своей тупой выходки.

Гермиона взяла свою чашку с кофе, но не пила. Она просто смотрела на темную, горькую жидкость, видя в ней лишь отражение собственной пустоты. Завтрак, который вчера казался таким теплым и семейным, сегодня был просто необходимостью, безвкусной и безрадостной. Она снова все испортила. И на этот раз последствия ощущались не как ссора, а как безмолвное, окончательное прощание.

Гермиона кое-как проглотила последний кусок тоста, который стоял в горле комом, и отпила глоток холодного кофе. Ритуал завтрака был соблюден, отбыт как тяжелая повинность. Объятия родителей были теплыми, но их беспечная болтовня о планах на день пролетала мимо ее ушей, не задерживаясь в сознании, затуманенном горем.

Девушка не смогла усидеть на месте. Притворяться, что всё в порядке, стало невыносимой пыткой.

— Мне тоже нужно ехать, — прозвучал её собственный голос, странно отдалённый и чужой, будто его произнесла не она.

Не ожидая вопросов, она поднялась наверх, шаги отдавались в тишине гулким эхом. Войдя в свою комнату, Гермиона остановилась на пороге, будто вид обычной, нетронутой спальни был ей в новинку. Потом, резко вздохнув, она принялась за дело.

Она наспех собрала чемодан. Движения её были лихорадочными и небрежными. Книги, одежда, всё летело внутрь без всякого порядка, скомканное и перекочевавшее с полок и стула. Она не думала о том, что берёт, руководствуясь лишь смутным инстинктом — бежать, немедленно бежать исправлять свою ошибку.

Застегнув молнию с усилием, Гермиона на мгновение застыла, прислушиваясь. Снизу доносились приглушённые голоса родителей и звон посуды. Обычная утренняя суета, от которой у неё сжалось сердце.

Она скучала по родителям, каждой клеткой чувствовала тепло и безопасность этого дома, но сейчас это было невыносимо. Ей необходимо было исправить свою глупую ошибку. Немедленно. Прямо сейчас поговорить с Беллатрикс.

С новым ощущением цели Гермиона спустилась вниз. Ее шаги были уже не такими неуверенными, а во взгляде появилась твердость.

— Мне пора, — сказала она, обнимая на прощание маму, а затем и отца. — Я позвоню вам вечером.

Не дав им времени на вопросы, которые могли бы поколебать ее решимость, она отошла на несколько шагов. Один резкий поворот и пространство сжалось, унося ее из теплого, пахнущего кофе и тостами дома в неизвестность, где ее ждал нелегкий разговор.

Трансгрессия домой была мгновенной и безрадостной. Она материализовалась в знакомой прихожей, но привычная атмосфера уюта и безопасности, что начала было складываться в последние дни, бесследно испарилась. Воздух был неподвижным и стерильным, как в гостиничном номере после выезда.

Едва она сделала шаг, с тихим хлопком появился Пипси. Его большие глаза смотрели на нее с обычной преданностью, но в них читалась и тень какой-то особой, торжественной серьезности.

— Добрый день, хозяйка! — проскрипел он, низко кланяясь. — Хозяйка Беллатрикс приказала собрать все ваши вещи. Они уже упакованы. Мы можем отправляться в ваш новый дом.

Слова домовика обрушились на Гермиону не как звуки, а как физический удар. Ее на мгновение буквально прошибло током. Ноги стали ватными, и она инстинктивно схватилась за косяк двери, чтобы не упасть.

Она не шутила, – пронеслось у нее в голове.

Мысль пробежала с леденящей ясностью. Все эти дни, все эти разговоры о «свободе», о «клетке» – это не было метафорой или игрой. Беллатрикс восприняла ее истеричные слова с убийственной буквальностью. Она не просто купила дом. Она собрала ее вещи. Она организовала переезд. Она выполняла свое обещание с холодной, безупречной эффективностью, как выполняла бы любой другой рабочий проект.

А вчерашняя ночь, ее жалкая, пьяная провокация, и позорное отступление. Видимо, это стало той самой последней каплей.

Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на аккуратно сложенные у стены чемоданы и коробки. В них была упакована не просто ее одежда и книги. В них была упакована ее жизнь здесь. Ее попытка вернуться. Ее хрупкая, зарождающаяся надежда.

Она медленно провела рукой по лицу, смахивая предательскую, горькую слезу, подступившую к глазам. Глубоко вздохнув, она заставила себя выпрямиться и кивнуть Пипси. Голос, когда она заговорила, прозвучал тихо, но ровно, без дрожи.

— Хорошо, Пипси. Покажи мне дом.

Она сделала шаг вперед, навстречу своей новой, одинокой «свободе», чувствуя, как с каждым движением в груди затягивается еще один виток ледяной пустоты. Дом был куплен. Вещи упакованы. Дорога назад была окончательно и бесповоротно перекрыта. Оставалось только идти вперед, в тишину и одиночество, которые она сама так яростно требовала.

Пространство сжалось и рвануло, и на сей раз Гермиона оказалась не в знакомом особняке, а в центре светлой, залитой солнцем гостиной. Воздух пах свежей краской и чистотой.

Дом был прекрасен. Небольшой, уютный, с высокими окнами, сквозь которые лился золотистый свет, подсвечивая парящую пыль в воздухе. Все в нем — от цвета стен теплого песочного оттенка до изящного камина и встроенных книжных полок, было выдержано в безупречном, сдержанном стиле. И он был ужасающе, оглушительно пуст. Тишина здесь была иной, не благородной и обжитой, как в старом доме, а новой, нетронутой, звенящей от отсутствия жизни.

Пипси, не теряя времени, принялся суетиться, его магия заставляла чемоданы раскрываться, а вещи – аккуратно занимать свои места на полках и в шкафах. Гермиона же стояла как вкопанная, ощущая, как стены этого идеального кукольного домика медленно смыкаются вокруг нее. Это была та самая свобода. Та самая клетка, которую она заказала себе по невежеству и гордыне.

И тогда ее взгляд упал на небольшой деревянный стол у окна. На нем, прислоненный к вазе с живыми, невероятно красивыми белыми орхидеями, лежал конверт из плотного пергамента. Узнаваемый острый, размашистый почерк вывел ее имя.

Сердце екнуло. Она медленно подошла и взяла записку. Бумага была гладкой и будто прохладной на ощупь.

«Гермиона, надеюсь, дом тебе по вкусу. Архитектор работал по старым чертежам и твоим эскизам. Если что-то не понравится или потребуется изменить, скажи Пипси – я решу.

Наслаждайся свободой.

P.S

Спешу сообщить, что в понедельник тебе нужно выйти на работу в Министерство. Все документы и пропуск ждут тебя в кабинете на столе.

Удачи.

Б.»

Гермиона перечитывала эти сухие, безупречно вежливые строчки снова и снова, пока буквы не поплыли перед глазами. Каждое слово было отточенным будто лезвие. «Наслаждайся свободой». Кажется это конец.

А последний абзац, поверг ее в леденящий ужас, затмивший даже боль от прощания. Завтра. Уже завтра ей нужно будет войти в Министерство. Подняться в Департамент Тайн. Сесть за свой стол, к которому она не помнила дороги, и делать работу, о которой не имела ни малейшего понятия. Она представила себе коллег, их ожидающие взгляды, их вопросы, свое собственное беспомощное неведение. Это был кошмар наяву, идеально дополняющий кошмар ее личной жизни.

Она опустила записку и обвела взглядом идеальную, безжизненную гостиную. Свобода обернулась ледяным одиночеством. Независимость – парализующим страхом перед будущим. Она получила все, что так яростно требовала. И теперь эти «подарки» давили на нее с такой силой, что хотелось сжаться в комок и закричать.

Вместо этого она медленно выдохнула, смахнула предательскую слезу и кивнула Пипси, который смотрел на нее с немым вопросом.

— Продолжаем распаковывать, — тихо сказала она, и ее голос прозвучал чужим эхом в пустом доме.

Она повернулась к коробке с книгами, ее пальцы скользнули по корешкам. Завтра понедельник. А сегодня ей предстояло провести свою первую ночь в новом доме. В полной, абсолютной тишине.

Процесс распаковки был механическим. Гермиона перекладывала вещи с места на место, расставляла книги на полки, развешивала платья в пустом шкафу, но ничто не могло заполнить зияющую пустоту. Пустота, как ртуть: собираешь, она рассыпается и снова собирается в центре. Каждая комната, каждый уголок кричали об отсутствии другого человека. Отсутствии того самого, чье присутствие она так отчаянно отталкивала.

Когда Пипси, закончив свои хлопоты, объявил, что ужин подан, она с тоской посмотрела на аккуратно накрытый стол в одиночестве. Они сели, она и домовик. Тишина была настолько гнетущей, что Пипси, видимо, не выдержал. Он нервно перебирал краешек своей новой, нарядной наволочки.

— Простите, что осмеливаюсь спрашивать, хозяйка... — проскрипел он, его большие глаза были полны неподдельного смятения. — Но... почему вы и великая госпожа Беллатрикс больше не живете вместе? Вы же так... хорошо подходили друг другу.

Вопрос, заданный с такой простодушной прямотой, вонзился Гермионе прямо в сердце. Она отложила вилку, еда внезапно показалась ей безвкусной.

— Потому что я дура, Пипси, — тихо ответила она, уставившись в тарелку. Голос ее был плоским, лишенным эмоций, но в нем слышалась вся горечь саморазрушения. — Я... я обидела ее. Глупо, жестоко и без всякой причины. Я говорила ужасные вещи.

Она не стала вдаваться в подробности, но, казалось, домовик и так все понял. Он покачал своей большой головой, и в его глазах вспыхнул огонек преданности, обращенный, что удивительно, к обеим его хозяйкам.

— О нет, хозяйка Гермиона, вы не дура! — горячо возразил он. — Вы просто... запутались. Но хозяйка Белла... она очень хорошая. Она спасла Пипси! Она никогда не бьет и платит деньги! И она... — он замолчал, подбирая слова, — она всегда смотрела на вас так, будто вы самое большое сокровище. Даже когда злилась. Пипси видел! Вам нужно помириться. Хозяйка Белла очень-очень любит вас. Это Пипси точно знает!

Эти простые, искренние слова, произнесенные с такой уверенностью, стали последней каплей. Они не принесли утешения. Наоборот, они обрушили на Гермиону всю тяжесть ее собственной слепоты и неблагодарности. Пипси, существо, которое видело их вместе, подтверждало то, о чем шептали фотографии, записки и ее собственное, будто очнувшееся сердце. Беллатрикс любила ее. А она растоптала эту любовь в припадке страха и гордыни.

Ком подкатил к горлу, он был таким твердым и болезненным, что она отодвинула тарелку. Вид еды вызывал тошноту.

— Спасибо, Пипси, — выдохнула она, вставая. Голос ее дрогнул. — Я... я не хочу больше.

Она не пошла в гостиную, не взялась за книгу. Она просто побрела в спальню — большую, тихую, ужасающе пустую комнату с одинокой двуспальной кроватью по центру. Раздевшись, она погасила свет и залезла под одеяло.

Темнота не принесла покоя. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как тишина нового дома давит на уши, становясь все громче и невыносимее. Слова Пипси эхом отдавались в ее сознании: «Очень-очень любит вас». И ее собственные: «Я дура».

Она получила все, что хотела. Свободу. Независимость. Свой собственный, идеальный дом. И теперь она понимала, что это была самая страшная тюрьма из всех возможных — тюрьма, построенная из ее собственных ошибок и одиночества. А завтра ее ждала еще одна пытка, необходимость притворяться компетентной на работе, о которой она ничего не помнила. От этой мысли по телу пробежала ледяная дрожь.

Гермиона закрыла глаза, но сон не шел. Она просто лежала в центре большой кровати, чувствуя, как пустота вокруг нее сгущается, превращаясь в нечто осязаемое и невыносимо тяжелое.

Еще до того, как сознание вернулось к ней, ее тело содрогнулось от резкого, безжалостного трезвона. Утро. Слишком рано. Гермиона вздрогнула, отшвырнув одеяло одним движением, полным раздражения. В висках стучало, веки налились свинцом, а во рту был стойкий привкус бессонницы.

— Черт, — прошептала она хрипло, с трудом приподнимаясь на локте. Как же ей было плохо спать. Не просто плохо, а отвратительно. Сон был каким-то рваным, беспокойным, наполненным обрывками тревожных снов, которые рассыпались в прах при первом же луче света, пробивавшемся сквозь щели в шторах.

Она побрела в ванную, двигаясь на ощупь, как сомнамбула. Холодный кафель пола заставил ее вздрогнуть. Не включая яркий верхний свет, она щелкнула выключателем бра над зеркалом. И замерла.

В отражении на нее смотрело разбитое лицо. Не просто уставшее, а именно разбитое. Под глазами залегла густая, фиолетовая тень, кожа была бледной и слегка отечной. Каждый прожитый год, каждая бессонная ночь, каждая тревога, казалось, выгравировала на этом лице свои невидимые письмена. Она провела пальцами по виску, будто пытаясь стереть следы усталости, но они въелись слишком глубоко. Она выглядела ужасно.

Собрав волю в кулак, Гермиона принялась за привычный, отточенный до автоматизма ритуал. Быстрый, освежающий душ, который лишь ненадолго прогнал оцепенение. Затем — одежда. Юбка-карандаш темно-серого оттенка, строгая, безупречно сидящая по фигуре. Белая хлопковая рубашка, натянутая на плечи и застегнутая на все пуговицы, ее личные доспехи. Каждый элемент этого костюма был щитом, призванным скрыть внутренний хаос под маской компетентности и собранности.

Один глоток черного кофе из кружки, оставшейся со вчерашнего вечера — горького и холодного. Больше времени не было. Она схватила свою кожаную сумку. Не было ни секунды на раздумья или сомнения. Сконцентрировавшись на четком образе Министерства, она сделала шаг вперед.

Мир искривился, сплющился в туннель из цвета и звука, закрутился волчком, а затем так же резко вытолкнул ее наружу. Воздух сгустился, стал будто официальным и прохладным. Она стояла, слегка пошатываясь, на полированном каменном полу главного атриума Министерства магии, прямо перед Золотыми фонтанами. Трансгрессия прошла успешно. Остатки сна и усталости отступили перед лицом необходимости. День начинался.

Воздух в атриуме Министерства был прохладным и неподвижным, пах озоном от магии и полиролью для камня. Гермиона стояла, словно парализованная, ее взгляд метался по гигантскому залу с золотыми фонтанами, по спешащим куда-то чиновникам, по бесконечным коридорам, уходящим вглубь здания. Она зажмурилась на секунду, пытаясь выловить в памяти хоть что-то – дорогу, ориентир, лицо коллеги. Ничего. Только густой, непроглядный туман.

И тогда кто-то мягко, но уверенно взял ее за локоть. Прикосновение было легким, почти невесомым, но в нем читалась такая несокрушимая твердость, что Гермиона инстинктивно позволила себя отвести в сторону, под сень огромной мраморной колонны.

Перед ней была Беллатрикс.

Она выглядела безупречно. Абсолютно. Строгий костюм цвета антрацита, сшитый по последнему слову портновского искусства, идеально сидел на ее статной фигуре. Белоснежная блуза под пиджаком, ни единой морщинки. Волосы, темные как смоль, были убраны в элегантную, но невычурную прическу, обнажающую гордую линию шеи и острые скулы. От нее исходил едва уловимый, но стойкий аромат дорогих духов — что-то холодное, с нотками кожи и ириса. Ничто в ее осанке, во взгляде не выдавало бурю их последней встречи, ее ночной побег, купленный дом и упакованные чемоданы. Она была воплощением ледяного, непроницаемого спокойствия.

Их взгляды встретились. В темных, бездонных глазах Беллатрикс не было ни упрека, ни насмешки, ни тени боли. Была лишь ровная, отстраненная вежливость. Как у старшего коллеги, случайно встретившего растерянного стажера.

— Доброе утро, Гермиона, — ее голос прозвучал ровно, низковато, без единой эмоциональной вибрации. Он был как гладкая поверхность черного озера в безветренную ночь. — Пойдем, я провожу тебя на твое рабочее место.

Она не ждала ответа. Не задавала вопросов. Не спрашивала, как она себя чувствует или помнит ли дорогу. Она просто констатировала факт и предложила решение. Ее пальцы все еще лежали на локте Гермионы, не сжимая, но и не отпуская – легкий, направляющий жест.

Гермиона смогла лишь молча кивнуть, чувствуя, как комок подкатывает к горлу от этой удушающей, вежливой нормальности. Это было в тысячу раз хуже любой ярости. Это была стена. Высокая, гладкая и абсолютно непреодолимая.

Беллатрикс развернулась и пошла, ее каблуки отбивали четкий, неспешный ритм по каменным плитам. Гермиона, словно на привязи, последовала за ней, все еще ощущая на своей коже призрачное тепло того легкого прикосновения.

Они шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам. Беллатрикс не оборачивалась, не проверяла, идет ли Гермиона следом. Она просто вела ее, изредка бросая короткие, сухие реплики, лишенные всякого личного подтекста.

— Поворот направо. Лифт в конце зала не работает, ремонт после инцидента с Нюхлером в прошлом месяце. Используй центральный.

— Этот коридор ведет в архив. Твой кабинет – следующий поворот налево.

— Не обращай внимания на Кроуша из отдела международного сотрудничества. Он любит задавать дурацкие вопросы новичкам. Хотя ты, конечно, не новичок.

Гермиона шла, глядя в спину этой гордой, неприступной женщины, и чувствовала себя абсолютно разбитой. Она была здесь, в Министерстве, на пути к работе, которую не помнила, и единственным проводником в этом хаосе была та, чье сердце она разбила так основательно, что даже упрека удостоиться не могла — лишь эта леденящая душу, профессиональная вежливость.

Наконец они остановились перед неприметной дверью из темного дерева с бронзовой табличкой: «Гермиона Блэк, Отдел регулирования магических артефактов».

— Вот, — Беллатрикс отпустила ее локоть. Ее рука опустилась вдоль тела. — Твой пропуск активирован. Все документы на столе. Если возникнут вопросы, — она сделала небольшую, почти незаметную паузу, и ее взгляд на мгновение стал острым, как отточенный клинок, — мой кабинет в противоположном крыле, седьмой этаж. Но, полагаю, ты справишься.

Она не пожелала удачи. Не улыбнулась. Она просто слегка кивнула, развернулась и ушла. Ее темный силуэт быстро растворился в полумраке коридора, а звон каблуков затих, оставив после себя лишь звенящую тишину и густой, терпкий шлейф духов.

Гермиона осталась стоять перед дверью в свой кабинет, в свой новый мир. И впервые за этот долгий, мучительный день она почувствовала не страх перед работой, а нечто гораздо более горькое — леденящую пустоту того пространства, что только что разделяло ее и женщину, уходящую от нее, прочь с безупречно прямой спиной.

Дверь с тихим щелчком закрылась за ней, отсекая шум коридора. Гермиона замерла на пороге, переводя дух и пытаясь освоиться. Кабинет был не маленьким, но и не роскошным – строгим, функциональным. Большой дубовый стол, заваленный аккуратными стопками пергаментов и папок. Книжные шкафы, уставленные фолиантами по магическому праву и истории артефактов. На стене – несколько дипломов и лицензий, выданных на ее имя. От всего этого веяло такой чужой, взрослой и ответственной жизнью, что у нее слегка закружилась голова.

Она сделала несколько неуверенных шагов к столу, ее пальцы скользнули по прохладной поверхности дерева. И в этот момент дверь снова открылась.

На пороге стоял Кингсли Бруствер. Министр магии. Его мощная фигура в элегантной мантии казалась еще более внушительной в скромном пространстве кабинета. На его широком, обычно серьезном лице играла теплая, широкая улыбка.

— Гермиона! — его бас, громовой и привычный командовать, сейчас звучал искренне радостно. Он быстрыми шагами вошел внутрь, не дав ей опомниться, и схватил ее руки в свои огромные ладони, крепко сжав их. — Как я рад снова тебя видеть! Мы все так волновались.

Гермиона почувствовала, как по ее щекам разливается краска. Его непосредственность, его теплота были таким резким контрастом после ледяной сдержанности Беллатрикс, что на мгновение перехватило дыхание.

— Министр... Кингсли, — поправилась она, запинаясь. — Я... я не знаю, что сказать.

— Говори «Кингсли», как и всегда, — он отпустил ее руки, но его взгляд, проницательный и добрый, не отпускал ее. — И не волнуйся. Ни о чем. Беллатрикс мне все рассказала. О твоей памяти. — Он произнес это тише, с оттенком уважения к ее ситуации. — Черт возьми, девочка, ну и передряга. Но мы справимся. Ты не одна.

Он ободряюще хлопнул ее по плечу, и от этого жеста, такого отцовского и простого, у Гермионы навернулись предательские слезы. Она судорожно сглотнула, заставляя их отступить.

— Спасибо, — прошептала она. — Я... я постараюсь не подвести.

— Ты? Подвести? — Кингсли фыркнул, как будто она сказала нечто абсурдное. — Да ты у нас лучший ум в Департаменте! Память — дело наживное. А вот твой гениальный ум, — он ткнул пальцем себе в висок, — никуда не делся. Я в этом уверен.

Он огляделся, словно искал что-то, и его взгляд упал на дверь, которую он приоткрыл.

— Ах, да! Чтобы ты не переживала и скорее освоилась, я дам тебе человека. Он введет в курс дела, подскажет, где что лежит. Опытный сотрудник. — Он жестом подозвал кого-то из коридора. — Заходи, Дороти.

В проеме появилась женщина. Лет сорока, может, чуть старше. Худая, с острыми чертами лица, которые не назвать привлекательными. Ее мышиного цвета волосы были стянуты в тугой, неумолимо гладкий пучок на затылке, отчего скулы казались еще острее, а маленький, плотно сжатый рот – еще уже. На ней была серая, бесформенная мантия, сидевшая на ней мешком. Ее глаза, холодные, цвета свинца, медленно, без тени любопытства или приветствия, обвели кабинет и остановились на Гермионе.

— Миссис Блэк, — произнесла она. Ее голос был таким же плоским и безжизненным, как ее внешность. — Дороти Крик. Ваша помощница.

Ее взгляд, казалось, не видел перед собой человека, пережившего травму, а лишь новую, временную начальницу, которая создаст дополнительные хлопоты.

Кингсли, казалось, не заметил ледяного приема. Он бодро кивнул.

— Вот и отлично! Дороти у нас знает все протоколы и каждый уголок в архиве. Она тебе поможет. — Он снова обернулся к Гермионе, и его лицо снова стало серьезным. — Гермиона, не дави на себя. Входи в ритм постепенно. Если что – мой кабинет всегда открыт. Для тебя. — Он подмигнул ей, снова став на мгновение тем самым Кингсли, который когда-то сражался с ними плечом к плечу.

Он еще раз ободряюще кивнул им обеим, развернулся и вышел, оставив за собой легкое колебание воздуха и запах дорогого табака и цитрусового парфюма.

Дверь закрылась. В кабинете воцарилась тишина, на этот раз густая и некомфортная. Гермиона стояла посреди комнаты, чувствуя на себе тяжелый, оценивающий взгляд Дороти Крик. Та не двигалась с места, ее руки были сложены перед собой.

— С чего вы планируете начать, миссис Блэк? — спросила она, и в ее голосе не прозвучало ни капли готовности помочь. Лишь ожидание приказа и, возможно, легкое презрение ко всей этой суматохе.

Гермиона медленно выдохнула, заставляя себя встретиться с этим ледяным взглядом. Один барьер – ледяная вежливость Беллатрикс, сменился другим: откровенной, недружелюбной холодностью. Ее первый день на работе, который должен был стать возвращением, грозил превратиться в новое испытание на выживание.

Гермиона сидела за своим столом, пытаясь сфокусироваться на верхнем документе в стопке. Буквы расплывались перед глазами, сливаясь в устрашающие узоры незнакомых терминов и протоколов. Она чувствовала себя мошенницей, занявшей чужое место.

— Миссис Крик, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не могли бы вы... я хотела бы понять, с чего мы обычно начинаем день. Какие приоритетные задачи? Может, пройдемся по текущим проектам?

Дороти Крик, сидевшая за своим небольшим столом в углу, даже не подняла головы от пергамента, который разбирала с убийственной медлительностью.

— Приоритетные задачи обозначены в ежедневном отчете, миссис Блэк, — ответила она монотонно. — Он на вашем столе. Слева. В синей папке.

Гермиона отыскала папку. Внутри был лаконичный список из десяти пунктов, каждый из которых звучал как заклинание на забытом языке: «Ревизия инвентаря сектора «Г», сверка с реестром артефактов 3-го класса, подготовка заключения по запросу Отдела магических катастроф о инциденте с Зеркалом Эинабуд...»

— Я... я не совсем понимаю, с чего начать, — призналась Гермиона, чувствуя, как жар стыда заливает ее шею. — Может, вы покажете мне, как ведется ревизия? Или поясните, что за инцидент с зеркалом?

Дороти наконец подняла на нее взгляд. Холодные свинцовые глаза скользнули по ее лицу с выражением, граничащим с презрением.

— Это стандартные процедуры, миссис Блэк, — произнесла она, и в ее голосе впервые появились нотки чего-то острого, ядовитого. — Они подробно изложены в руководстве. Раздел седьмой. Полка справа от вас. — Она сделала паузу, давая словам просочиться, как кислота. — Или вы и руководства тоже не помните?

Гермиона сглотнула. Воздух в кабинете стал густым и спертым.

— Я просто прошу о помощи, — тихо сказала она, уже ненавидя себя за эту слабость. — Я хочу разобраться.

— Разумеется, — Дороти медленно отложила перо. Ее тонкий, плотно сжатый рот искривился в подобие улыбки, лишенной всякого тепла. — Полагаю, так и должно быть, когда на ответственную должность возвращают... человека в вашем состоянии. — Она произнесла это слово с такой уничижительной интонацией, что Гермиона почувствовала, будто ее ударили. — Но я не нянька, миссис Блэк. У меня своя работа. Настоящая работа. И пока вы будете сидеть и листать руководство, ее придется делать мне.

Она снова взялась за перо, демонстративно отвернувшись. Диалог был окончен.

Гермиона сидела, уставившись на синюю папку. Ком в горле рос с каждой секундой, сжимая дыхание. Она пыталась дышать глубже, но воздух не шел. Слезы, предательские и горячие, подступили к глазам, застилая зрение. Она отчаянно моргала, пытаясь их сдержать, но одна упрямая капля выкатилась и упала на пергамент.

Это стало последней каплей. Унижение, беспомощность, ледяная враждебность этой женщины – все это обрушилось на нее разом. С глухим всхлипом она вскочила с места, сбивая стул, и, не глядя на Дороти, выбежала из кабинета.

Она почти не видела дороги, ее глаза были залиты слезами. Она метнулась в первый же попавшийся боковой коридор, глухой и пустынный, прислонилась лбом к прохладной каменной стене, и ее плечи затряслись от беззвучных, душащих ее рыданий. Она пыталась сдержаться, зажать рот ладонью, но это было бесполезно.

И вдруг – шаги. Быстрые, уверенные. Знакомые. Прежде чем она успела опомниться, чья-то рука легла на ее плечо и развернула ее.

Перед ней стояла Беллатрикс. Ее лицо, обычно такое бесстрастное, было искажено тревогой. Темные глаза, широко раскрытые, метались по ее лицу, по дорожкам от слез и дрожащим губам.

— Гермиона? — ее голос прозвучал резко, сдавленно, в нем не было и тени утренней холодности. В нем была чистая, неподдельная паника. — Что случилось? Говори!

И она не выдержала. Все, что копилось — страх, растерянность, унижение от слов Дороти, ледяное одиночество в новом доме, боль от ее ухода – все это хлынуло наружу в беспорядочном, прерывистом потоке слов.

— Она... эта женщина... Крик... — рыдала Гермиона, хватая ртом воздух. — Она не хочет помогать... Говорит, что я... что я некомпетентна... Что я не должна быть здесь... И я не знаю, что делать! Я не помню протоколов, не знаю, с чего начать... Все на меня смотрят, и я... я не та Гермиона! Я не справлюсь!

Она говорила, захлебываясь слезами, и Беллатрикс слушала. Не перебивая. Ее рука все еще лежала на ее плече, но хватка из направляющей стала крепкой, опорной. Ее лицо постепенно теряло выражение паники, сменяясь на нечто жесткое, холодное и опасное. Когда Гермиона закончила, просто бессильно всхлипывая, в глазах Беллатрикс вспыхнул знакомый огонь, не гнева на нее, а той самой хищной, безжалостной ярости, которую Гермиона видела лишь мельком.

Беллатрикс не стала утешать ее. Не стала говорить, что все будет хорошо. Она мягко, но неумолимо притянула Гермиону к себе, прижав ее голову к своему плечу. Ее пальцы вцепились в ее спину.

— Довольно, — прошептала она ей в волосы, и ее голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Тихо. Все. Уже все.

Она отстранилась, держа Гермиону за плечи, и посмотрела ей прямо в глаза. Ее взгляд был острым, как отточенный клинок, и абсолютно ясным.

— Слушай меня, — сказала она твердо. — Ты пойдешь в мой кабинет. Сейчас же. Сядь там, выпей воды. Никуда не уходи. Поняла?

Гермиона, все еще плача, но уже более сдержанно, кивнула. Ее тело пробила мелкая дрожь.

Беллатрикс провела большим пальцем по ее мокрой щеке, смахивая слезу. Жест был неожиданно нежным, но в ее глазах бушевала буря.

— Я разберусь с этой... особой, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала такая леденящая душу уверенность, что по спине Гермионы пробежали мурашки. — Никто не имеет права говорить с тобой в таком тоне. Никто.

Она развернулась. Ее осанка изменилась – плечи расправились, спина выпрямилась. Она была больше, чем просто рассерженной женой. Она была Беллатрикс Блэк, и кто-то посмел тронуть ее собственность. И сейчас она шла вершить суд.