Уродство

Именно я урод. Уродливое, причудливое создание. Я просыпаюсь уродом утром, когда просыпаются, облитые розовым светом, птицы. И засыпаю со своим то ли внешним, то ли внутренним уродством. Я кладу свое уродство в свою чистую, белую постель, ворочаю его то на правый бок, то на левый. Иногда мое уродство и впрямь оживает, и дает мне, своему обреченному хозяину, отпор. Оно будто бы не хочет быстро засыпать. Я понимаю его, я сам такой, люблю долго лежать с закрытыми глазами и осмысливать все то, что первым взбредет в голову. Но, уродство, не лучше ли ему быстрее засыпать и не разочаровывать меня? Может оно хочет меня мучать, упрекать, а после этого невыносимого томления, быстрее пробудить с первыми лучами солнца? Выхватить меня из рук блаженного сна, где я человек, а не вещь, какой поистине являюсь. Может наше родство выразилось именно в этом? В том, что оно такое же упрямое и твердолобое, как и сам я? Быть может.

Мне надоело уже уговаривать каждую ночь свое уродство наконец подчиниться ночному делу, сну. Я пригрозился однажды, что если оно не будет послушно засыпать, то я прекращу спать навсегда и умру от истощения или еще куда хуже, сойду с ума и позабуду его. Сначала, уродство упрямилось, но, когда еще раз взглянуло на меня своими крохотными, черными, как пуговками глазками, и увидело всю мою серьезность намерений, затихло, отвернулось к стене и притворно засопело, но все же вскоре уснуло. Все это происходит почти что каждую ночь.

Утром же, уродство торопливо просыпается, требует к себе внимания. Оно будто бы пёс, просящий немедленной прогулки, будто бы ленивый, упрямый кот, моливший о вкусной еде, будто бы ребенок, полный жизненными силами, начинает жить и безответно радоваться наступившему новому дню. Я как послушный хозяин, как заботливый родитель, конечно же заставлял открывать себя глаза, вставать с теплой постели и выполнять все, что заблагорассудится моему уродству.

Оно так и норовит нечаянно задеть простыню, накинутую на зеркало, которое не успевает запылиться временем. Уродство ликует, когда я смотрю на него, проклинаю его, глажу нервно по лицу, скользя своими кривыми и огрубевшими пальцами по лбу, виску, щеке, подбородку. Оно упивается моим вниманием, моими печальным взглядом, которым я осматриваю его, каждую его ложбинку, каждую трещину, каждую инородную асимметрию. Оно смотрит мне прямо в глаза, которые слегка прикрывают толстые, опущенные природой веки. Оно вглядывается в них, будто бы смотрит театральное выступление бездарных кукол (моих мыслей). Оно наслаждается моей мимикой полной разочарованием и гневом. Мы долго смотрим друг другу в глаза, каждый из нас хочет что-то сказать, но никак не решается. Мой занавес закрывается первым. Я не знаю, закрывает ли свои глаза уродство. Может и нет. Вдруг оно продолжает смотреть на меня ехидным взглядом, когда я не смотрю на него? Но, вопреки желанию уродства, простынь редко обнажает зеркальный мемориал под названием «Это все же я».

После удачной или неудачной попытки сбросить белую мантию правды, уродство бежит впереди меня, протягивает мне руку, как бы говоря: «Эй! Не отставай! Нас ждут приключения!» Как же я ненавижу эти приключения. Но терплю их уже тридцать лет. Уродство бежит на кухню, варит себе кофе, любезно предлагает его мне, но оно, как всегда, забывает, что я его не люблю. Сколько мне еще раз повторить ему? Оно, невзирая на мои просьбы больше не варить его, ибо запах кофе напоминает мне что-то горелое, продолжает метаться по кухне, пританцовывая непонятный энергичный танец и кушать печенье. Я внимательно слежу за ним, так как оно существо неуклюжее и слегка косолапое, частенько спотыкается и набивает себе шишку. Неделю назад, оно так сильно ударилось о стол, что расшибло мне лоб, теперь шрам наверняка останется. Когда же оно наконец насыщается, то сидит неподвижно, смотрит будто бы куда-то вдаль, не замечая меня. А я ведь сижу прямо перед ним. Оно движет своими, поврежденными нервами, губами и я всякий раз стараюсь угадать, что же оно шепчет. Всего лишь пару раз я прочитал его странные мысли, сопровождавшими его утреннее оцепенение за чашкой гадкого кофе. Один раз оно прошептало о том, что хочет избавиться от меня, что я ему надоел, что я будто бы вообразил себя хозяином и не общаюсь с ним на равных. Мне стало не по себе от одной только мысли, чтобы подчиниться ему. Я ничего ему тогда не сказал, а следовало бы. В другой раз, когда я разобрал его кривляние губ, с ужасом узнал, что оно готовится меня убить завтра. Это был удар для меня. Меня хочет погубить мое же самобичевание, мое детище, которое родилось тогда, когда я первый раз взял в руки зеркало.

Борьба смешанных чувств. Во мне разгорелась и пытается до сих пор разжечь плотные угли гражданская война. Я умолял и умоляю себя жить и не подчиняться прихотям уродства, но, с другой стороны, моя усталость от жизни, в которой нет и намека на обычное, людское счастье, подталкивало и подталкивает меня к краю пропасти. Не находя в себе самом силы, я оставался и остаюсь на нейтральной стороне. Но так больше не может продолжаться. Я должен покончить со своей бедой.

Тогда, за столом, я снова не подал виду, но затем лукаво улыбнулся и произнес: «Давай чуть позже, я скажу, когда буду готов. Не переживай, я не заставлю тебя долго ждать». Вы бы видели его изумленное лицо! Оно залилось красной краской, затем неестественно резко стало белым, будто бы кто-то игрался с моей зарисовкой. Так и вижу, что кто-то нашел тридцатилетний альбом, где томится мой искривленный и уродливый образ, созданный кем-то в роковой спешке. На мои щеки будто бы накладывали все новые и новые мазки дешевой краски. Эта мысль настолько стала реальна в моем воображении, что у уродства защипали щеки, возможно, что это фантомная аллергическая реакция. Я кинул скромный смешок и добавил: «Ты знаешь, я боюсь боли. Пообещай мне, что это будет быстро. Я не хочу знать как, где и чем. А сейчас замолчи наконец, дай в тишине доесть печенье». Уродство не сводило с меня глаз, оно долго молчало, но потом все же не вытерпело и выкрикнуло: «Прости, я не хотел об этом думать!» - проговорив это, оно выбежало из-за стола, рвануло к себе в комнату и с дребезжащим грохотом захлопнуло дверь, как вспыльчивый подросток. То-то же, будет знать.

Целый день Уродство просидело в своей комнате и только под вечер вышло, благодаря моим нежным уговорам. Зачем я так с ним? Не понимаю. Я настолько мягкотелый, что даже обнял его. Оно прижалось ко мне и не смело поднять на меня виноватых глаз. Я гладил его по голове и успокаивал, однако я сам нуждался в успокоении. Ведь меня, а не его задумали убить. Я не хотел вновь поднимать болезненную тему, но Уродство осмелилось прошептать мне следующее: «Я думал, ты хочешь сделать это без спешки. Насладиться последним рассветом, который для тебя больше не облачится в день. Думал, ты хочешь этого так же, как и я. Но сегодня я увидел в твоих глазах некое волнение, что сильно испугало меня. Неужели ты хочешь жить так, как живешь сейчас? Постоянно бояться, что мне все же удастся стянуть простынь, показать тебе себя. Напомнить тебе причину твоих негодований и частых ночных слез. Я думал мы оба этого хотим. Ты бы избавился от меня, а я от тебя». Как только я услышал эти слова, произнесенные так искренно, так жалобно, так нежно, я опешил и выдавил из себя несколько слов: «Почему ты не любишь меня? Скажи, чем я тебя обидел?». Уродство поежилось у меня на коленях, похрустело суставами на пальцах, приподнялось. Я, честно говоря, надеялся увидеть виноватый взгляд и услышать слова о прощении, но случилось обратное. Мое дорогое Уродство глядело прямо на меня, улыбалось левым уголком кривого рта. Я впервые за долгие годы почувствовал себя глупо. Уродство встало с дивана, зашагало быстро по комнате, хромая немного левой ногой, а правой неуклюже защищая себя от очередного падения. Оно медленно качало головой, будто бы думало, насколько я наивный и глупый. В гостиной воцарилась жуть, медленно смешиваясь с моим страхом. Моим страхом. Моим...

Я попросил у Уродства прощение, не знаю почему, возможно потому, что боялся его дальнейших действий. Я сказал ему, что принимаю его таким какой он есть и буду всю жизнь с ним, никогда его не брошу одного (хоть это и невозможно). Мои слова кого угодно бы утешили и задобрили, но не его. Он предстал предо мной как серый камень, лишенный всяких чувств. Я видел, как он из мелкой гальки превращался в огромный, неподъемный валун. Он рос на глазах. В тот вечер мое Уродство повзрослело.

Да, я все же жду, когда подлый нож нырнет мне прямо под лопатку. С такой мыслью я живу уже полгода. Она, словно колючая заноза, не дает мне покоя. Мы перестали с ним разговаривать. Каждый жил сам по себе. Мы даже купили кошку и собаку. Я с целью избавиться от одиночества, а он не знаю зачем. Я назвал свою пушистую избранницу Добротой, чтобы каждый раз как я буду подзывать ее к себе, напоминать моему Уродству о доброте и мире. Он же ответил мне тем же, назвав собаку Гневом, чтобы постоянно напоминать мне о его душевном состоянии. Это ни к чему не привело, кроме как к еще одному раздражающему фактору. Мы снова остались одни.

Я несколько раз пытался с ним поговорить, но он жестом показывал мне знак «Тихо!», прикладывая указательный палец к губам.

Но вот, сегодня, мы наконец-то сидим с ним в одной комнате, молчим. Он сидит напротив меня. Я заметил, что, когда пишу вам обо всем этом, он пристально рассматривает меня. Когда же я поднимаю голову, чтобы поймать его взгляд на себе, что послужило бы поводом для разговора, он успевает отвернуться. Эти прятки продолжаются уже больше получаса. Даже сейчас, в эту самую секунду, он смотрит на меня, я чувствую затылком, как его пронзительный взгляд скользит по моим рукам, плечам, этим листам, коленям и ступням. Он будто бы сжигает меня глазами, выворачивает наизнанку своей энергетикой, своей ненавистью. Меня даже немного тошнит от этой гнетущей атмосферы, что клубится ядовитым паром между диваном и зеркалом.

Краем глаза я только что увидел, что-то блестящее. Что же это может быть? Примирительный подарок или тот нож, который я так долго ждал?

...«Я люблю его, люблю! Каждый его изъян, каждое неуклюжее движение, его хромую походку, его резкие словечки, его непослушание, его привычки, что я так не любил прежде, даже аромат кофе, мне кажется не таким гадким, его взгляды, его голос, его кривой рот, его грустные глаза, прикрытые тяжелыми веками, его костлявые руки, кривые пальцы, непослушные волосы, его горб, его ломаные плечи, торчащую грудную клетку, его острый кадык, его огромный, горбатый нос, длинные мочки ушей, его старую одежду, его старые ботинки, его несчастную жизнь, его отражение в зеркале, на посуде, в окне.. Люблю его, люблю как никогда прежде! Люблю его всего. Люблю...» - эти мысли только что пробежались по моему сознанию. Он ненавидел меня, потому что чувствовал, что я не ненавидел его.

Повинен ли он в своих проделках? Не я ли мучил его? Стягивал мантию правды, чтобы показать ему, каким он является на самом деле. В мыслях мы все красивые, а в жизни оказываемся уродливее, чем мы думали. Я мучил его этим кофе, этими мыслями. Неужели я хотел избавиться от него? Я отказываюсь в это верить. Я чувствую себя все еще жертвой. Никак не подстрекателем и убийцей.

Подождите...

Мы наконец встретились глазами. Это рано или поздно должно было произойти. Он улыбнулся и поманил меня указательным пальцем. Я послушно подкрался к нему. Мы были так близко, я чувствовал его дыхание на своих губах, чувствовал ладонь, подушечки пальцев, которые слились в одно целое, мы глядели друг другу в глаза. Я пытался выразить в этом взгляде всю нежность, всю любовь к нему. Я впервые в жизни его полюбил по-настоящему.

Он вытащил из кармана, что-то острое и блестящее.

Когда, я начал отстраняться от него, то поймал себя на одной странной мысли: кто смотрит сюда из зеркала? Он на меня или я на себя? Я на него или он на себя?

Сверкнула правда.

P.S. Дорогой читатель, если ты дочитал историю до конца и почувствовал какую-либо незаконченность или не понял смысла. Настоятельно рекомендую вернуться в начало и перечитать первый абзац. В нем находится большинство ответов на вопросы, которые созрели у тебя в голове. Надеюсь, ты поймешь... С любовью, автор.