11 Глава

Воздух на кухне казался густым и тяжёлым после ухода остальных. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине. Кира, всё ещё чувствуя на щеках следы слёз, а на веках — неприятную тяжесть, уставилась в стену, пытаясь взять себя в руки. И тут его голос, тихий, но чёткий, пронзил эту завесу молчания.

— Почему ты плакала?

Она резко обернулась. Фред сидел напротив, его поза была расслабленной, но взгляд — пристальным и тёплым, лишённым обычной насмешки. Этот взгляд обжигал сильнее любого обвинения. Сердце Киры ёкнуло, сжимаясь от боли и стыда. Признаться ему? Сказать, что её сердце разрывается из-за него, из-за их прошлого, из-за этой невыносимой неопределённости? Ни за что на свете.

— Уизли, не твоё дело, — отрезала она, резко отводя взгляд в сторону и делая вид, что её внезапно заинтересовала трещинка на столешнице. Её голос прозвучал резко и отстранённо, будто она отгораживалась от него невидимой стеной.

Уголки губ Фреда дрогнули, и на его лице расползлась хитрая, знающая улыбка. Он видел её насквозь — видел эту хрупкую броню, эту попытку спрятаться. Он всегда видел.

— Не скажешь добровольно? — протянул он, и в его голосе зазвучали игривые, провокационные нотки. Это был вызов. Призыв к их старой, привычной игре в кошки-мышки.

Игра, в которую юная Блэк знала все правила. Её зелёные глаза, ещё влажные от недавних слёз, сверкнули решимостью. Она мгновенно натянула на себя маску той самой дерзкой и неуязвимой Блэк.

— Только попробуй начать щекотать, — парировала она, указывая на него пальцем, — сразу получишь по лицу, а потом «Непростительное» в тебя кину. Уверена, папа не будет против.

Она знала его старые, проверенные методы давления. Он всегда использовал физический контакт, чтобы вывести её из равновесия — щекотка, подножки, тычки. Но сейчас она была готова.

Фред  поднял руки в жесте проигрыша , но его голубые глаза, устремлённые на неё, плясали от азарта. Он наслаждался этим поединком.

— И не собирался, — заверил он, но тут же продолжил, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Просто есть способ немного получше. Поэффектнее.

Мозг девушки , отточенный годами дружбы и отношений с этим человеком, просканировал возможные варианты и выдал ответ мгновенно. Её глаза расширились от возмущения, смешанного с невольным восхищением его изобретательностью.

— Сыворотку правды подмешать мне вздумал? — выдохнула она. Глаза её сузились. — Я тогда ничего есть не буду, пока тут. Голодовку объявлю. Умру от истощения прямо на  диване, посмотрим, как ты тогда объяснишься с моим отцом.

Его ответом стал искренний, громовой хохот, который эхом разнёсся по тихой кухне. Он откинул голову, и на его лице читалось неподдельное восхищение.

— Угадала, умничка, — сквозь смех проговорил он, качая головой. — Но уже буду думать что-то другое. Ладно? А то чтобы ты голодала, мне и правда не надо.

И тут его смех стих так же внезапно, как и начался. Выражение его лица преобразилось. Игривый блеск в глазах угас, сменившись на что-то тёплое, глубокое и серьёзное. Он посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел. Увидел её покрасневшие, припухшие веки, маленькие трещинки на губах, которые она закусывала, чтобы они не дрожали, тень усталости в уголках глаз. И в этот момент все его попытки выведать секрет растаяли. Он понял, что сейчас не время для игр. Сейчас время залечивать раны, а не сыпать на них соль.

Он сделал то, чего она меньше всего ожидала — отступил. Не потому что проиграл, а потому что решил проявить милосердие.

— Ты кстати хотела посмотреть квартиру, — сменил он тему, и его голос приобрёл спокойный, деловой, почти нейтральный тон. — Можем сейчас туда трансгрессировать и глянешь, что да как. Если хочешь.

Предложение застало её врасплох. Она кивнула, ещё не до конца осознавая, что соглашается, но тут же её мозг нащупал зацепку, лазейку из этого внезапного приступа паники, который вызвало одно лишь слово.

— А может, воспользуемся летучим порохом? — предложила она, и её голос прозвучал неуверенно, почти робко, что было совершенно несвойственно её обычной дерзкой манере. Она сама не заметила, как ввязалась в эту авантюру, но от одного слова «трансгрессировать» у неё похолодело внутри, а желудок сжался в тугой узел.

Фред не стал подшучивать. Он смотрел на неё с пониманием, в котором не было и капли насмешки.

— Ты до сих пор боишься? — спросил он тихо.

Он знал. Он помнил тот маленький, жуткий секрет, о котором они никогда не говорили вслух. Во время войны Кира пыталась добраться до Гриммо-12, но что-то пошло не так. Неправильное давление, паника, посттравматический стресс — и она оказалась не в безопасном доме, а в холодном, тёмном помещении, лицом к лицу с своей психически нездоровой тётушкой Беллатрисой. Это был всего лишь миг, она сумела вырваться, но шрам на психике остался.

Признаться в своём страхе вслух было невыносимо стыдно. Для неё, дочери Сириуса Блэка, отчаянной и смелой, это было равносильно признанию в слабости. Она не смотрела на него, уставившись в пол, чувствуя, как горят её щёки.

— Да, — тихо, сдавленно выдохнула она, сжав кулаки. Это было всё, на что она была способна.

И тогда он сделал нечто совершенно простое и оттого ещё более значимое.

— Тогда держи меня за руку, — так же тихо проговорил он. — Тогда не будет так страшно.

И он протянул ей свою ладонь. Открытую. Тёплую. Надёжную.

Блэк медленно подняла взгляд, от пола к его лицу, а затем к его руке. В её голове пронеслись обрывки мыслей, быстрые и панические: «А может, не стоит? Это слишком... близко. Слишком много значит. Ой, ну потом как-нибудь попаду, найду другой повод...»

Но потом она посмотрела в его глаза и увидела в них не жалость, а опору. Она собрала всю свою волю в кулак, заставив дрожь в пальцах утихнуть, и положила свою холодную, почти ледяную ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти твёрдо, но нежно, словно заключая нерушимое соглашение.

Мир вокруг сжался в тугой, безвоздушный тоннель. Её резко дёрнуло за пупок, сердце на мгновение замерло, и через секунду давление исчезло. Они мягко приземлились на упругой поверхности небольшого дивана в незнакомой, но уютной гостиной.

Первым делом Кира отшатнулась, выдернув руку, и её взгляд, всё ещё отуманенный трансгреггиацией, за что-то зацепился. На столике рядом, в изящной вазочке, лежали те самые, предательски знакомые конфеты в форме сердечек.

— Епти мать, — вырвалось у неё с неподдельным отвращением. — И тут эти конфеты.

Фред, наблюдавший за её реакцией, тихо рассмеялся.

— Хах, да. Но только они обычные. Без всякого подвола.

Она лишь скептически приподняла бровь, скрестив руки на груди. Её недоверие витало в воздухе почти осязаемой пеленой.

— Не веришь? — он пожал плечами, его улыбка стала шире. — Ну, смотри.

Он взял одну конфету, не сводя с неё глаз, и закинул в рот. Раздался тихий хруст.

— Задавай вопросы, — предложил он, разводя руками.

Кира на секунду задумалась, подыскивая самый простой и очевидный вопрос.

— Как тебя зовут?

— Гарри Поттер, — тут же выпалил Фред, назвав первое имя, что пришло в голову.

Напряжение в плечах Киры немного ослабло. Она с облегчением выдохнула.

— Ладно, не соврал про конфеты, — она потянулась к вазочке и взяла одну шоколадку. Разворачивая фольгу, она с насмешкой покачала головой. — Но на твоём месте я бы ещё немного покошмарила себя. Подсунул бы всё-таки сыворотку. Упускаешь прекрасную возможность для розыгрыша.

— Ага, чтобы потом ты разозлилась на меня? — он фыркнул. — Нетушки, мне такого счастья не надо. Я ещё дорожу своей жизнью и целостностью костей.

— Ладно, тоже верно, — Кира откусила кусочек конфеты, и сладкий вкус растёкся по языку. Она попыталась вернуться к привычной роли, к своей защитной маске. Закатив глаза и сделав гримасу, она проговорила с наигранной угрозой: — Я страшна в гневе, ууу...

Но шутка прозвучала плоско. В её голосе не было прежней, искромётной энергии. Не было того огня, что зажигал комнату. Это была не та живая, весёлая и улыбчивая Кира, которую он знал. Это была лишь её тень, уставшая и израненная, прячущаяся за ширмой бравады. И он это видел.

-Расскажешь теперь? Когда никого нет, ты можешь быть собой —Его ответ, казалось, висел в воздухе — тихий, но плотный, наполненный невысказанным смыслом. «Сними свои доспехи. Будь собой».

Эти слова обрушились на Киру с весом гири. Она на мгновение замерла, почувствовав, как в горле подкатывает горячий, тугой комок, а глаза предательски наполняются влагой. Это было именно то, чего она так отчаянно боялась — этой разоблачающей, безжалостной нежности, которая грозила разрушить все её укрепления одним точным ударом. Её пальцы непроизвольно сжали край дивана, впиваясь в ткань.

Нет. Она не была готова. Не сейчас. Не здесь. Не так скоро после тех слёз, что высохли на её щеках всего час назад.

— Ой, всё, не командуй тут, — её голос прозвучал резко, почти грубо, отскакивая от его тишины, как камень от стены. Она отпрянула от него, поднялась с дивана так стремительно, что у неё слегка закружилась голова. — Веду себя как хочу. Давай лучше квартиру мне покажешь.

Это была бегство. Откровенное и постыдное. Но оставаться сидеть под прицелом его понимающего взгляда, чувствуя, как трещит по швам её защитная скорлупа, было невыносимо. Сама мысль, что она согласилась на эту авантюру — приехать сюда, на его территорию, один на один с парнем, из-за которого её сердце всё ещё истекало кровью, — казалась ей теперь верхом безумия. Что она думала? Что сможет сохранить хладнокровие, когда каждый угол этой квартиры, каждый его взгляд напоминал ей о прошлом?

Фред наблюдал за её метаморфозой — как её поза стала угловатой, а взгляд ускользающим. Он видел панику, спрятанную за маской раздражения. Не стал настаивать. Лишь тихо вздохнул, поднимаясь с дивана, и снова взял её за руку, как делал это перед трансгреггиацией. Его пальцы мягко сомкнулись вокруг её запястья, и он почувствовал, как она на мгновение замерла, но не вырвалась. Маленькая, непроизвольная уступка, которую он тут же отметил про себя.

Он повёл её по короткому коридору, и она шла за ним, почти на автомате, всё ещё ощущая на своей коже жар от его прикосновения. И тут он совершил ошибку — мысленно обратил внимание на то, как её ладонь лежит в его, как она, вопреки всему, не стремится её отпустить. И будто уловив этот мимолётный импульс, Кира резко, почти отшатнувшись, выдернула свою руку. Пальцы её сжались в кулак, будто обжигаясь.

«Вот кто меня за язык тянул?» — с долей досады и упрёка к самому себе подумал Фред, чувствуя, как между ними снова натянулась невидимая струна напряжения.

Он распахнул дверь в следующее помещение, пытаясь вернуть лёгкость в голос.

—Это кухня, на которой никто почти не готовит. Джордж вообще раз в год на Новый год, а я — по настроению и когда не уставший.

Он шагнул вперёд, давая ей пространство, но Кира замерла на пороге, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по стерильным столешницам и блестящей плите, и на её губах появилась знакомая, язвительная ухмылка.

— Ну, знаешь, было бы наоборот странно, если бы не раздельные, — бросила она, бросая ему вызывающий взгляд. Намёк был прозрачным и дерзким.

Фред медленно обернулся. Его взгляд, обычно полный веселья, на секунду стал тяжёлым и предупреждающим. В нём не было злости, но было чёткое, безмолвное послание: «Не надо. Не сейчас. Не иди по этому пути». Этого оказалось достаточно. Улыбка замерла на её лице, и она, слегка смущённая, отвела глаза, стихнув.

— Ну, вот это комната Джорджа, — уже более спокойно проговорил он, открывая следующую дверь.

Комната была такой же хаотичной, как и её хозяин. Стол, заваленный чертежами и пергаментами, беспорядок на полках.

— Здесь ничего интересного: записи всякие, ну, впрочем, все документы, которые в срочном времени нужно подписать, у него. Ну, шкаф, кровать. Кст, у меня она больше. Ха-ха. Фордж говорит, что отожмёт её.

Но Кира уже почти не слушала. Её внимание привлекла небольшая, изящная колтография в серебряной рамке, стоявшая на прикроватной тумбе. На ней были запечатлены они втроём — Джордж, Фред и она. Застывший миг беззаботного прошлого: они стояли, обнявшись, на фоне Хогвартс-экспресса, и все трое безудержно смеялись, а Кира что-то кричала, размахивая рукой. Она не сразу осознала, что это за снимок, но сердце её сжалось от чего-то тёплого и острого одновременно.

Фред заметил, куда устремился её взгляд. Он сделал шаг вперёд, заглядывая ей через плечо.

— А, ну да, — проговорил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, искусственная небрежность. — Это наша новая разработка, тип колтографии, которая показывает тех людей, имена которых произносятся чаще всего рядом с ней. Джордж опробовал её, вроде как работает.

Кира медленно повернулась к нему. В её зелёных глазах заплясали озорные, почти торжествующие огоньки. Она склонила голову набок, и на её губах расплылась сладкая, ядовитая улыбка.

— Значит, обсуждаете меня часто? — протянула она, растягивая слова и делая вид, что ужасно возмущена. — Ай-ай-ай, Уизли. Не ожидала от вас. Сплетничаете за моей спиной?

Фред почувствовал, как по его шее разливается знакомый, предательский жар. Он непроизвольно потёр ладонью затылок, отводя взгляд в сторону. Его обычно уверенная речь вдруг стала спотыкающейся и скомканной.

— Я не знаю, это комната Джорджа, я сюда почти не захожу, — затараторил он, чувствуя, как горит лицо. — А эту колтографию он пробовал сам... ну, не пробовал... в общем, ты поняла.

Он был разоблачён, и они оба это понимали. Истина витала в воздухе между ними, густая и неопровержимая. Конечно, имя «Кира Блэк» было одним из самых частых в этой квартире. Оно звучало в их спорах, в воспоминаниях, в тихих, ночных разговорах между братьями. Оно было вплетено в саму ткань их жизни здесь, и никакие отговорки не могли этого скрыть.

Его собственная неуверенная ложь о колтографии, этот предательский жест — потирание шеи — будто ключом повернули замок в его памяти. Стены комнаты Джорджа поплыли, и его ум на секунду провалился в прошлое, в один из тех многочисленных, горьких споров.Воспоминание ворвалось, как ураган, живое и болезненное

... Они стояли здесь же, на этом... самом пятне у двери. Воздух был густым от злости и невысказанного.

— Фред, ты задолбал, ей-богу! — голос Джорджа, обычно такого ровного и насмешливого, был сдавленным от раздражения. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Сам нахурился, наделал глупостей с той дурой , а теперь ходишь и ноешь, как будто это у тебя сердце разбили! Я тебе когда-нибудь врежу, клянусь!

Фред, спиной к брату, сжимал кулаки. Его собственное горе и чувство вины выливались в яростное, упрямое самооправдание.

—Да изменил! — выкрикнул он, оборачиваясь. Его глаза горели. — Но это была только месть! Ты же понимаешь? Она первая разбила мне сердце, когда ушла тогда к этому придурку! Она бросила меня!

— Да блять, Фред, она не изменяла тебе никогда! — Джордж ударил кулаком по косяку двери, и дерево с хрустом поддалось. — Я же тебе сто раз говорил! Она ушла, потому что ты сам её оттолкнул...

— Ага, конечно! — пафосно, с горькой усмешкой бросил Фред, снова отворачиваясь. Ему было невыносимо больно слушать, и он защищался единственным известным способом — сарказмом и отрицанием. — Она тебе всё сама рассказала, да? И вы вместе за чашкой чая обсуждали, какой я козёл?

В голосе Джорджа послышалась ледяная, окончательная усталость.

—Блять, просто уходи. Всё. Не хочешь послушать — не надо. Выход знаешь где...

Оно отступило так же внезапно, как и нахлынуло, оставив после себя лишь горький привкус и тяжесть в груди. Фред сглотнул, снова почувствовав на своей шее тот самый, предательский зуд. И он знал — Кира его видела. Она всегда замечала этот жест.

— Ладно, ладно, — проговорила она, и в её голосе он уловил не насмешку, а какое-то странное, уставшее понимание. Она видела, что он лжёт, видела его дискомфорт, но, к его удивлению, не стала добивать. Не стала смаковать его смущение. Это была неожиданная пощада.

— Пошли дальше, — поспешно проговорил он, чувствуя, как жаждет покинуть эту комнату, насквозь пропитанную неудобными воспоминаниями.Парень распахнул дверь напротив, в свою собственную территорию.

—Это моя комната. Ну, тут тоже ничего интересного, — начал он свой заготовленный небрежный комментарий, но голос внезапно застрял у него в горле. Его взгляд упал на письменный стол. И на ту самую, аккуратную картонную коробку. Она стояла на самом видном месте, будто ждала этого момента. Его имя, выведенное её размашистым, уверенным почерком, будто горело на крышке. Поздно что-то прятать, поздно что-то говорить. Блэк уже скользнула в комнату и, как загипнотизированная, приближалась к столу.

— Интересно тут, — сказала она, и её палец, одетый в чёрный кружевной напёрсток, провёл по пыльной поверхности, оставив за собой чистую полосу. Её взгляд скользнул по относительно упорядоченным полкам, по аккуратно застеленной кровати. — Тут так чисто. Это как-то не по-вашему. Где хаос? Где взрывоопасные компоненты в носках?

Он заставил себя расслабиться, сделать шаг вперёд. Он подошёл к ней совсем близко, почти вплотную, желая перехватить её внимание.

—Ну, так да, это потому что мы почти не бываем дома. Постоянно на работе, в квартиру приходим только переночевать либо на выходные, если не  в Нору.

Но он недооценил её рефлексы. Она стояла спиной, полностью поглощённая осмотром комнаты, и когда его тень упала на неё, её тело среагировало быстрее мысли. Резкий поворот на , взметнувшаяся с локтя рука — отточенное движение, вбитое в мышечную память часами тренировок с отцом. Удар пришёлся точно в бок, в старое, почти забытое ребро.

— Айй! — Фред непроизвольно согнулся пополам, схватившись за бок. Боль, острая и жгучая, на секунду вытеснила всё остальное.

— БЛЯТЬ, ИЗВИНИ! — её крик был полон неподдельного ужаса. Глаза стали огромными, испуганными. — Ну кто же со спины подходит, Фред, ё-маё! Идиот! Давай, присядь, дурак!

Он, с трудом разгибаясь, попытался улыбнуться сквозь гримасу боли.—Да всё хорошо... — прохрипел он. — Просто... по шраму попала. Меткая. Но всё-таки удар ещё надо правильно поставить... чтобы не в рёбра била, а сразу в голову. Обездвиживала бы противника.

— Ага, — выдохнула она, всё ещё не оправившись от испуга, её рука дрожала. — Мне бы хоть куда попасть, чтобы отвлечь противника, а потом грамотно съебаться. Большего и не надо.

— Отец научил? — спросил он, всё ещё потирая бок.

— Ну да, когда ещё война шла, — она кивнула, наконец опуская руку. — Ну, в нашем с ним случае, это было «шлёпнуть патронуса и бежать, не оглядываясь». Но сейчас я этого делать не буду, ха-ха, — она попыталась шутить, но смешок вышел нервным. — А ну и убегать тоже не буду.

— Ну да, я же не враг, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая грусть.

— Ага, — просто проговорила она и, чтобы избежать его взгляда, снова повернулась к комнате. Её внимание привлекла кровать. Большая, двуспальная, с массивным деревянным изголовьем. Определённо больше, чем у Джорджа.

— Я же говорил, что у меня больше, — промолвил Фред, следя за её взглядом, и в его тоне снова появились знакомые игривые нотки.

— Знаешь, — обернулась она, и на её губах заплясала та самая, язвительная ухмылка, — звучало двусмысленно.

— Конечно, — он фыркнул. — Как ты без шуток такого рода. Иначе это была бы не ты.

Но его собственный взгляд снова, невольно, упёрся в коробку. И в этот момент он принял решение. Внутреннее, твёрдое. Если она спросит — он скажет правду. Всю. Пусть она заглянет в эту бездну и увидит, что на дне — не пустота, а всё то, что он так тщательно хранил все эти месяцы. Каждую строчку, каждую чёрточку, оставленную её рукой. Пусть знает. Пусть увидит его душу, выставленную напоказ в этой картонной шкатулке. Или испугается, отшатнётся и убежит. Но он шёл ва-банк. Ставка была слишком высока — его будущее, его сердце. Либо она, либо никто.

И словно услышав его безмолвный вызов, её голос нарушил тишину, звонкий и ясный:

—Мой внутренний перфекционист не может не спросить, почему эта коробка стоит здесь, так как она здесь не смотрится. Она слишком... аккуратная для этого царства мужского хаоса. А так же моё любопытство спрашивает, что там внутри.

Он сделал глубокий вдох, встречая её взгляд. Его голос прозвучал тихо, но с невероятной чёткостью, без тени сомнения:

—Посмотри.

Девушка, словно боясь, что он передумает, быстро подошла обратно к столу и приоткрыла крышку. И ахнула. Это была не просто коробочка. Это был архив. Хроника их любви. Внутри, аккуратно сложенные стопками и перевязанные ленточками, лежали все её записки. Все до единой. От первых, немного робких открыточек с забавными рисунками единорогов и глупыми стишками, до тех самых, страстных, написанных наспех на клочках пергамента посреди скучного урока зельеварения. Записки-признания, записки-ссоры, записки-приглашения прогуляться у озера. Всё. Каждая строчка, каждый клякса, каждое «люблю тебя», которое она когда-либо ему написала.

Блэк невольно улыбнулась, но улыбка эта была дрожащей, уязвимой. Её сердце сжалось от чего-то тёплого, щемящего и невероятно трогательного. Кто бы мог подумать? Фред Уизли. Король розыгрышей, душа любой вечеринки, человек-фейерверк. Он хранил вот это. Все эти месяцы разлуки, злости и непонимания. Эти клочки бумаги были для него сокровищем.

— Мило, — прошептала она, опуская крышку, будто боялась расплакаться. Это было единственное, что она смогла выжать из себя, потому что её разум отказывался обрабатывать этот поток эмоций. Её сердце же, напротив, забилось с такой бешеной скоростью, что она почти слышала его стук.

— И всё? — его голос прозвучал прямо у неё за спиной. На этот раз он подошёл громко, давая ей понять своё присутствие. — Больше ничего не скажешь?

— Опять сзади подходишь? — она не обернулась, боясь, что он увидит дрожь в её плечах и предательскую влагу в глазах. — Не боишься опять получить?

— Ну, в этот раз меня же пронесло, — он тихо рассмеялся, и она почувствовала его дыхание у себя на затылке.

— Ну, это в этот раз, — закрывая коробку с лёгким щелчком, проговорила она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ладно, давай возвращаться назад, а то нас могли уже потерять. Джордж, наверное, подумал, что мы сбежали в клуб, без них.

Она так и не дала ему ответа. Не призналась, что этот простой жест растрогал её до слёз. Она оставила его в подвешенном состоянии, но Фред не стал настаивать. Не стал требовать большего. Сам факт того, что она увидела, что он позволил ей заглянуть в свою святыню, уже был огромным шагом вперёд.

— Да, — просто согласился он. — Давай руку.

Блэк снова, на этот раз почти без колебаний, положила свою ладонь в его. Их пальцы переплелись сами собой, будто вспоминая давнюю привычку. Мир снова проплыл перед глазами, закрутился в калейдоскопе цветов и звуков, и через мгновение они уже стояли в знакомом, тёмном коридоре на Гриммо-плэйс 12, где воздух пах стариной и тайнами, а их сердца продолжали биться в унисон, оглушённые невысказанными словами.