Глава 8

Антон быстро гуглит «Блок поэма 12» и всё-таки вспоминает содержание. В школе читал, но названия с текстами смешались в какую-то кашу за последние пару лет.

— Очень надеюсь, что вы все прочитали поэму Блока, — обращается Арсений Сергеевич к группе.

Антон понимает, что зря пролистнул последние сообщения в беседе группы, ведь где-то среди них и было сообщение Арсения Сергеевича о том, что к сегодняшней паре нужно прочитать поэму.

— Давайте сразу к делу, назовите мне основные цвета поэмы, — говорит Арсений, желая поскорее задать вопрос Шастуну касательно поэмы.

Внутри у преподавателя с каждой секундой возрастало желание убедиться в том, что Антон знает не всё, что касается литературы. Невозможно ведь знать всё, так? Книг слишком много, Шастун не мог прочитать все.

— Белый, чёрный и красный, — сообщает Фролова.

— Хорошо, а в чём эти цвета выражаются? — спрашивает преподаватель. — Шастун.

Ей-Богу, заебал. Что ни литература, то Шастун.

— Чёрный — хаос, грязь, смерть. Белый — цвет будущего, полная противоположность хаоса. Ну, а красный, очевидно, кровь.

Арсений Сергеевич бесшумно усмехается (но не печально), понимая, что Антон всё-таки читал, а потому слушать его ответы становится чуть менее интересной затеей.

Антон открывает чистый разворот альбома с рисунками. Чем раньше начнёт рисовать плакат — тем быстрее закончит. Что ему мешает сделать набросок сейчас? Ничего.

Слушает вопросы касательно поэмы на фоне и ответы одногруппников, а сам несильно давит карандашом на бумагу.

Слушает теории про Катьку и рассуждения одногруппников насчёт её убийства. О том, какое значение всё это имеет для поэмы и что именно Блок хотел этим сказать.

— Почему в конце поэмы появляется образ Иисуса Христа? — спрашивает преподаватель.

Антон слышит вопрос, но ответы — нет.

А, следовательно, что? Следовательно, Арсений Сергеевич сейчас вновь скажет одно простое «Шастун».

— Шастун, — обращается преподаватель.

Ну пиздец, Тох, тебе и хрустальный шар не нужен.

— Он же вроде как носитель добра, света и всего такого, — размышляет Антон. — Возможно, он напоминает, что люди отреклись от его заповедей и пора бы вспомнить о них, ради нового будущего. Или если анализировать его неотрывно от двенадцати красноармейцев, которые символизируют двенадцать апостолов. То он идёт впереди них, как бы благословляя путь к «новому миру», — выдыхает он, а потом едва заметно хмурится. — А ещё это всё всего лишь мои догадки и размышления, — сообщает Антон и себе под нос добавляет. — И, вероятно, я сейчас просто уверенно сказал какую-то херню.

Как обычно, да?

Арсений Сергеевич лишь закатывает глаза, выслушивая, как Антон обесценивает собственные слова и мнение заодно, называя их «херней». Не то чтобы Арсений и прежде за Антоном такое замечал, однако Шастун делает это с такой лёгкостью, будто такое поведение в порядке вещей.

Высказал свои размышления — назвал их херней — забыли.

— С вероятностью у тебя неважно дела обстоят, да? — риторически спрашивает преподаватель, улыбаясь одними уголками губ.

Хочется сквозь землю провалиться лишь бы не смотреть на такого Арсения Сергеевича. Антону не по себе, под рёбрами что-то зудит, приятно щекочет. От одной только доброй улыбки. Не привык Антон к такому. Не привык, что кто-то так искренне может улыбаться.

Господи, блять, ты откуда такой взялся вообще?

Антон вновь опускает взгляд на альбом с наброском, продолжая водить карандашом из стороны в сторону, обозначая детали.

Так и сидит до конца пары, начинает прорисовывать детали, фоном слушая диалог преподавателя со студентами. Антон и не помнит, когда в последний раз его группа была такой активной на литературе, вероятно, успели подружиться с новым куратором или хотя бы добиться его расположения. Как показал первый курс, хорошие взаимоотношения с куратором — залог успеха.

Подперев подбородок ладонью, сложенной в кулак, чуть ли не стекает под парту, полностью погружаясь в собственные мысли и дела, пока «Шастун» в исполнении Арсения Сергеевича не обрушивается на голову.

— А, чего? — подскакивает Шастун, тут же выпрямляясь в спине и убирая ладонь подальше от лица, а заодно и инстинктивно закрывает альбом с рисунками, пряча его на полку под партой, куда обычно прячут рюкзаки или телефоны во время контрольных.

— И давно ты перестал слушать? — интересуется Арсений Сергеевич, скрещивая руки на груди.

— Отключился после цитирования Чуковского, — признается Антон.

Преподаватель тяжело вздыхает, Антон не то чтобы много пропустил, так, всего-то минут двадцать.

— Потрясающе, специально для тебя, Шастун, повторю…

Какая честь.

— На следующей паре вероятнее всего будет контрольная.

— Вероятнее всего?

— Смотря как много людей придёт, — Арсений смотрит на наручные часы. — А сейчас свободны.

Антон поднимается на ноги, скидывает в открытый рюкзак все вещи с парты и быстро его закрывает, закидывая на плечо.

Думает, что двумя парами истории можно пренебречь, а вот дневным сном — нет. Если до часу дня Антону удавалось игнорировать сонливость, то сейчас не удаётся, а потому он быстро шагает в сторону общаги и раздумывает о том, стоит ли пообедать или сразу ложиться спать.

Впрочем, раздумья прекращаются, когда Антон пересекает порог уже родной комнаты и забывает обо всём, кроме сна, падая на кровать.

***

В семь часов вечера, когда подают звонок с пары, Арсений с облегчением выдыхает, думая, что наконец-то всё закончилось и можно спокойно ехать домой.

Студенты быстро расходятся, пока преподаватель собирает все свои распечатанные планы лекций и заметки в одну папку, а потом и вовсе в чёрный дипломат, закидывая заодно и ручку. Берёт ключ от кабинета в руку, крутит на пальцах, пока поднимается к последним рядам и немного наклоняется, рассматривая полки под партами.

Как предупредила Инга Викторовна — студенты часто оставляют там телефоны во время контрольных, а потом забывают в силу своей невнимательности. И лучше будет, если этот телефон обнаружит преподаватель, а не уборщицы, которых потом придётся целую вечность искать по университету.

Везде какие-то бумажки, пустые бутылки из-под воды и фантики от шоколадных вафель.

Замечает чью-то тетрадь и бесшумно усмехается. Видимо, не только с телефонов списывают. Подходит ближе, берёт тетрадь в руки и понимает, что это не совсем тетрадь.

Блокнот, с напечатанным на обложке акварельным рисунком натюрморта, логотип изготовителя в верхнем уголке, надпись курсивом «альбом для рисования», потрёпанный корешок и слегка помятая обложка с прозрачным скотчем по периметру. Видимо, чтобы не сильно изнашивалась обложка — умно.

Убирает в дипломат к конспектам и спешит покинуть аудиторию, в надежде поскорее оказаться дома.

Только появляется на пороге дома, облокачивается спиной о входную дверь и делает пару глубоких вдохов и выдохов.

— Вот и отлично, — шепчет себе под нос, а потом выпрямляется в спине, проводит рукой по волосам, вешает пальто на плечики и убирает в шкаф.

Оставляет чёрные оксфорды в гостиной, а сам вместе с дипломатом шагает мимо гостиной на кухню. Благо одно отделено от другого не стеной, а диваном. Оставляет сумку рядом с журнальным столиком, а сам ставит чайник и с помощью детской считалочки выбирает чай на вечер.

Расстёгивает верхние пуговицы белой рубашки и возвращается к журнальному столику уже с чашкой чая и новыми силами. Делает пару глотков чая прежде, чем откроет сумку и в очередной раз просмотрит конспекты и расписание пар на завтра, чтобы освежить в памяти свои знания.

Внимание перетягивает на себя потрёпанный альбом с рисунками, и Арсений всё-таки берёт его в руки. Может, он внутри подписан? Открывает и разглядывает форзац в надежде обнаружить там имя автора — не находит. Зато минут на десять зависает, разглядывая карандашный рисунок змеи.

Откидывается на спинку дивана, шумно выдыхая. Листает дальше, напрочь забывая о том, что это всё-таки чья-то собственность и такое поведение не особо тактично. Однако интерес берёт верх.

На страницах полнейший хаос. Разные цвета карандашей, размазанные пятна от мягкого грифеля, надписи с пляшущими буквами, которые Арсений велит себе не читать.

«Грязь.Желчь.Мазут.»

Три слова в столбик у Арсения никогда такой тревожности не вызывали. Сидит и неотрывно смотрит на буквы, не понимая, отчего они заставляют его так сильно паниковать? Это же просто слова. Вне контекста. Горло сдавливают невидимые, но ощутимые пальцы.

Напрочь забывает о личных границах, листая одну страницу за другой при этом внимательно изучая не только рисунки, но и какие-то, словно спонтанные, штрихи. В надписи не вчитывается — большинство из них, кажется, и невозможно прочитать. Если разве что те, которые печатными буквами.

«Если Бог умирает, значит это был не Бог.

Увидел в новостной ленте, и, признаться, слегка напуган что ли… Это разве не зависит от того, кого считаешь Богом? Блять. Считал. Что с окончаниями?»

Арсений читает чуть ниже.

«Чёрт, скажите, что зависит.»

— Твою мать, Арсений, прекрати, — велит он сам себе, откладывая альбом с рисунками в сторону и занимая руки чашкой чая, который уже остыл.

А руки всё равно тянутся к блокноту, и Арсений мысленно себя ругает.

«Ну вот, опять ты за своё, придурок несчастный. Он научил тебя рисовать. А ты не можешь теперь без чёртовых слез карандаш в руках держать. Он научил тебя рассуждать обо всём подряд. А ты свои рассуждения называешь херней. Что с тобой, блять, не так? Почему ты обесцениваешь всё, что с ним связано?»

Как наждачкой по коже — больно.

«Давно ты, придурок, начал к себе во втором лице обращаться? Господи, Тох, ты действительно ёбнутый.»

— Тоха, — шепчет Арсений. — Блять, Шастун!

Особо и гением быть не пришлось, стоило только сопоставить «Тоху» и место, где был найден альбом с рисунками, — там, где Шастун обычно и сидит.

***

Антон просыпается лишь тогда, когда понимает, что ему не хватает воздуха. Капюшон толстовки перетягивает горло, перекрывая доступ кислорода. Он переворачивается на спину, шумно выдыхая в потолок, и не сразу открывает глаза.

— О, проснулся, — замечает Сабитов. — Кофе будешь?

— А сколько сейчас?

— Десять вечера, — отвечает Тимур.

— Буду.

— Класс.

Тимур поднимается на ноги, убирая телефон в карман спортивных штанов и выходит в коридор, шагая по направлению к кухне.

Шастун в это время ворочается в кровати, первым же делом проверяя социальные сети и сообщения в беседе группы. Всего пара сообщений, скриншот расписания и уточнение, что пары будут по часу. Листает дальше, — Арсений Сергеевич.

Правда, на странице диалогов указано лишь:

Арсений ПоповТвоё?*фотография*

Антон открывает диалог, видит обложку своего альбома с рисунками и к голове тут же приливает холод. То ли страх, то ли паника, то ли всё вместе.

Повторю, если забыл! Ебанись. Головой. О. Стенку.

Антон ШастунВы его открывали?

Арсений ПоповНу, а как бы я понял, чей он?

Антон ШастунБлять.

Арсений ПоповНе выражайся.

Антон ШастунНе бери чужие вещи.

Что у тебя блять с окончаниями?

Антон ШастунТе.Не берите.

Арсений ПоповТак это моя вина?

Антон тяжело дышит, ясно понимая, что преподаватель видел то, чего Антон не хотел бы никому показывать.

Антон ШастунНет. Это я придурок.

Арсений ПоповТы не придурок. Просто забывчивый)