Часть 9

Оказавшись у порога моей съёмной квартиры, я застыла как вкопанная.

Перед дверью лежал не букет, а целая охапка, целый куст алых роз. Таких насыщенных, бархатистых, совершенных. Их было так много, что они не помещались вертикально и были бережно уложены на бок, образуя ароматную, огненно-красную гору на потрёпанном коврике. Здесь явно было не меньше двух тысяч, а возможно и больше. Рядом с этим безумным великолепием стоял чёрный глянцевый пакет с золотым логотипом — мне не нужно было заглядывать внутрь, чтобы знать: там будет что-то невероятно дорогое.

Удивительно, что никто из соседей в этом не самом благополучном доме не решился прикарманить такой трофей. Но, присмотревшись, я поняла почему. Розы были уложены слишком аккуратно, слишком «поставлено». А главное — от них исходила такая аура дорогой, запретной собственности, что даже местные воришки инстинктивно понимали: трогать это — себе дороже.

Сердце упало куда-то в ботинки. Я медленно, будто подходя к краю пропасти, сделала шаг вперёд. Аромат, густой, удушающе-сладкий, ударил в нос. Среди идеальных бутонов, в самом центре композиции, на длинном, лишённом шипов стебле, красовалась одна роза, выделяющаяся среди всех — белая. К её бархатному лепестку была прикреплена маленькая, квадратная карточка из плотного пергамента.

Дрожащей рукой я сорвала её. Надпись была выведена чётким, знакомым по визитке почерком, чёрными чернилами:

«Каждая роза — минута, которую я не могу выбросить тебя из головы. Их здесь ровно две тысячи восемьдесят восемь. До встречи. Р.»

Две тысячи восемьдесят восемь минут. Я машинально произвела расчёт в голове. Сорок восемь часов. Двое суток. С того момента, как мы впервые встретились в Алиби.

Меня бросило в жар. Это была не романтика. Это была одержимость, разложенная по минутам и упакованная в лепестки. Он не просто думал обо мне. Он считал эти мысли. Фиксировал их. Как-будто каждая минута, потраченная на меня, была ценным активом, который нужно было учесть и предъявить.

Это было в тысячу раз страшнее и наглее простого дорогого подарка. Это был расчёт, доведённый до абсурда.

Я почти машинально потянулась за пакетом, словно он был магнитной ловушкой. Внутри, на чёрном шёлковом подкладе, лежала коробка, но не одна, а две. Первая, поменьше, из тёмного дерева. Я открыла её. На бархатной подушке сверкало колье — нежное, но безумно дорогое на вид. Тонкая платиновая цепочка, с которой свисал единственный кулон: идеально огранённый бриллиант в форме слезы.

К колье была приколота записка, поменьше:

«И одно украшение на сегодня. Чтобы ты не забывала, в чьём внимании находишься. Р.»

Я отложила коробку в сторону, чувствуя, как по коже ползут мурашки. Под ней лежала вторая, более плоская и широкая коробка, обёрнутая в ту же чёрную матовую бумагу. Развязав шёлковую ленту, я приподняла крышку.

Дыхание перехватило.

Внутри, струясь словно жидкое серебро при тусклом свете коридорной лампы, лежало платье. Не просто платье. Это был шедевр. Из невесомого шёлка цвета лунного света, с отделкой из тончайшего кружева того же оттенка. Фасон был обманчиво простым — прямой крой, длинные рукава, высокая горловина спереди. Но я сразу поняла, в чём подвох. Я аккуратно приподняла ткань. Да. Спина. Платье было полностью открыто сзади, от самой линии плеч до начала поясницы, где ткань снова сходилась в виде низкого каплевидного выреза. Это была дерзость, завёрнутая в скромность. Вызов, замаскированный под элегантность. Идеально для ресторана «Вандербильт». Идеально, чтобы заставить всех смотреть. И чтобы напомнить мне, кто выбрал этот наряд.

К платью не было записки. Оно говорило само за себя. «Я знаю, как тебя одеть. Я знаю, какую сторону тебя показать миру. И какую — оставить только для себя.»

Я захлопнула обе коробки, словно пытаясь запереть внутри саму суть его наглого, тотального контроля. Он не просто считал минуты. Он планировал мой образ. Мои движения. Мой вечер. До мельчайших деталей.

Я взяла ключ, открыла дверь и, на секунду заколебавшись, всё же втащила обе коробки и этот дурацкий глянцевый пакет внутрь. Оставлять такое на площадке было уже слишком опасно. Но гору роз — оставила снаружи. Пусть это огненное, пахнущее безумием свидетельство его «минут» останется за дверью.

Закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной. В прихожей царил полумрак, и только серебристый шёлк платья, выглядывающий из открытой коробки, мягко светился, словно призрак.

Я посмотрела на свои потные спортивные вещи, на заношенные кроссовки, на простую сумку. А потом — на это холодное, безупречное сияние.

У меня не было вечернего платья. Вообще. Ни одного. Всё, что у меня было— медицинский халат, пару джинс, несколько свитеров, одно недавно купленное платье для клуба и спортивная форма. Прийти в «Вандербильт» в чём попадно — означало бы проявить неповиновение, которое он наверняка счёл бы оскорблением. Оскорблением его вкусу, его статусу и его «подарку» в виде работы.

Он поставил меня перед выбором без выбора: надеть его платье или выглядеть полной дурой, не соответствующей месту, куда он меня пригласил.

Я медленно выдохнула, подошла к коробке и снова коснулась шёлка. Ткань была прохладной и невероятно нежной под пальцами. Дьявольски красивой.

Он выиграл этот раунд. Ещё до того, как вечер начался.

Я сжала в кулаке пергаментную карточку с сумасшедшим подсчётом минут. Теперь у меня было два его «подарка»: безумие, оставленное за дверью в виде роз, и холодная, расчётливая красота, ждущая меня здесь, внутри. И мне предстояло облачиться в одно из них.

Решение пришло с горькой, циничной ясностью. Розы можно было выбросить. А вот против этого платья у меня не было аргументов. Кроме одного: нежелания быть униженной в публичном месте.

«До встречи.»

Я взглянула на часы. Время уже было 18:00. Совсем скоро, начнется время его правил.

12 лет назад

Машина бесшумно остановилась перед высотным зданием в районе Сибуя. Вакаса заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя прямо перед собой, словно собираясь с мыслями. Сакура сжалась на пассажирском сиденье, больно щипая костяшки пальцев. Семнадцать лет. Всего семнадцать лет, а она уже сидит в машине взрослого мужчины, оставив позади единственный дом, который знала. В салоне пахло его парфюмом и едва уловимым запахом сигарет. Этот запах теперь казался ей не просто чужим — он был запахом новой жизни, в которую она только что шагнула, сожгла за спиной все мосты и оставила на пороге старого дома бабушку с её ледяным презрением и маленькую сестру.

— Выходи, — коротко бросил он, открывая дверь.

Она послушно вышла, чувствуя, как дрожат колени. Вакаса достал с заднего сиденья её чемодан — маленький, дешёвый, с облупившейся краской на углах — и захлопнул дверь. Сигнализация машины коротко пискнула.

Лифт поднял их двадцатый этаж. Сакура не смела поднять глаз, но краем зрения видела его отражение в зеркальных стенах — высокий, непроницаемый, с каменным лицом. Она чувствовала себя маленькой и неуклюжей рядом с ним. Её невинное платье в мелкий цветок, казалось нелепым в этом пространстве из стекла и стали.

Вакаса бросил ключи от машины на стеклянный стол. Резкий звук заставил Сакуру вздрогнуть. Её чемодан он оставил у порога, даже не потрудившись занести их внутрь. Это был жест. Всё на своих местах. Ты пока здесь чужая.

Не говоря ни слова, он прошёл к кухонному гарнитуру. Игава заметила, как его пальцы щёлкнули маленький выключатель — мягкая подсветка зажглась над столешницей, бросая тёплые блики на чёрный мрамор. Из мини-бара он достал бутылку виски — дорогого, судя по этикетке — и плеснул янтарную жидкость в два тяжёлых хрустальных бокала.

Он повернулся к ней. В его руках было два бокала. Один он протянул в её сторону.

— Выпьешь со мной? — голос его звучал ровно, но в нём не было и тени вопроса.

Сакура сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Она никогда не пила алкоголь. В их доме это было табу, да и денег на такое не было. Но сейчас, глядя в его непроницаемое лицо, она поняла — правила здесь другие.

— Я… я не пью, Г-господин, — выдавила девушка, и её голос предательски дрогнул, заикаясь на каждом слоге. Она опустила глаза, уставившись на свои стоптанные сандали.

Она ожидала, что он нахмурится, или, хуже того, разозлится. Но Вакаса лишь чуть наклонил голову, изучая её, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на тень усмешки.

— Тебе нужно успокоиться, — сказал он просто. — Ты дрожишь.

Он сделал шаг к ней и протянул бокал почти вплотную. Запах виски ударил в нос — резкий, взрослый, пугающий.

— Бери, — теперь это уже был не вопрос. — Один глоток. Просто чтобы снять напряжение.

Сакура несмело протянула руку. Её пальцы коснулись прохладного хрусталя. Она поднесла бокал к губам и сделала крошечный глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом где-то в груди. Она закашлялась, зажмурилась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Горечь и жжение — вот что такое этот взрослый мир.

Когда она открыла глаза, Вакаса стоял совсем рядом. Он не пил. Он просто смотрел на неё поверх своего бокала. В его фиолетовых глазах, таких холодных обычно, сейчас мерцало что-то странное. Не тепло — нет. Но что-то другое. Внимание. Сосредоточенное, почти хищное внимание к каждому её движению, к каждой эмоции на её лице.

— Переживаешь из-за бабки? — спросил тихо он.

— Да, — прошептала она.

Он медленно кивнул, будто проверяя свои догадки.

— Я так и думал, — он сделал глоток из своего бокала, не отрывая от неё взгляда. — Пора становиться взрослой, принцесса. Не всегда же ты будешь под её юбкой прятаться.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только далёким гулом города за окном.

Сакура стояла посреди этой холодной, роскошной квартиры, сжимая в руках бокал с виски, и чувствовала, как реальность ускользает от неё. Только что она была школьницей, сестрой, внучкой. Теперь она стояла здесь, перед этим взрослым мужчиной, который забрал её из той жизни.

Она сделала ещё глоток. Виски уже не казался таким обжигающим. Тепло разливалось по телу, мышцы расслаблялись. Страх никуда не делся, но теперь он смешался с чем-то другим — с каким-то странным, опасным любопытством.

Вакаса поставил свой бокал на стойку. Потом взял у неё из рук её бокал и сделал то же самое. Его пальцы на мгновение задержались на её запястье — горячие, сухие.

— Пойдём, — сказал мужчина, беря её за руку.

Он повёл её в глубь квартиры, мимо гостиной, мимо длинного коридора. Девушка шла за ним, как заворожённая, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она знала, что это должно произойти снова.

Вакаса остановился посреди комнаты и повернулся к ней лицом.

— Помнишь, как это было в прошлый раз? — спросил прямо он.

Сакура не могла вымолвить ни слова. Она только кивнула, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Но это были не слёзы страха. Это было что-то большее — осознание того, что детство кончилось. В этой комнате.

Вакаса подошёл ближе. Его ладонь легла ей на щеку — неожиданно нежно, совсем не так, как она ожидала. Большим пальцем он стёр скатившуюся слезу.

— Было ведь приятно, — сказал тихо Имауши. — Правда, принцесса? Я не сделаю тебе больно.

И Сакура верила ему. Потому что выбора у неё всё равно не было. Потому что он был единственным, кто протянул ей руку. Потому что, несмотря ни на что, она хотела, быть с ним. Чтобы стать взрослой. Чтобы принадлежать кому-то. Чтобы просто жить, а не выживать.

Она сделала шаг вперёд сама. Всего один шаг, но он значил всё.

Вакаса наклонился и поцеловал её. Мягко, почти бережно. Было только обещание. И тишина.

А за окном горел огнями Токио, равнодушный к тому, что в одной из его тысяч квартир семнадцатилетняя девочка только что сделала шаг, изменивший всю её жизнь.

Настоящее время.

Я собрала волосы в лёгкий пышный пучок. Небрежный, но продуманный — так, чтобы открыть линию шеи и плеч. Не зря Ран сделал акцент в платье на спину. Значит, он хотел, чтобы она была видна. Чтобы все видели. Чтобы я чувствовала этот открытый участок кожи как приглашение и как предупреждение одновременно.

Пальцы дрожали, когда я подкрашивала ресницы. Нюдовый макияж — почти никакого, только лёгкая дымка, чтобы подчеркнуть естественность. Будто я не старалась. Будто я всегда так выгляжу. Будто это не он выбрал для меня этот образ до мельчайших деталей.

Колье легло тяжёлым грузом на грудь. Буквально и метафорически. Платина и бриллиант — холодные, безупречные, чужие. Я смотрела на себя в зеркало и видела не себя. Я видела вещь, обёрнутую в дорогую упаковку. Шёлк, бриллианты, укладка — всё это было не моим. Это была его версия меня. Та, которую он хотел видеть сегодня вечером.

Как это было когда-то с Вакасой.

Мысль ударила под дых, выбивая воздух из лёгких. Я замерла, вцепившись пальцами в край туалетного столика. Всё снова повторяется. Те же ощущения: холодок страха, смешанный с запретным предвкушением, чувство клетки, замаскированной под заботу, и это тошнотворное осознание того, что ты становишься чьей-то собственностью.

Тогда, больше десяти лет назад, я стояла перед зеркалом в квартире Вакасы, в платье, которое он купил, с макияжем, который сделала сама, пытаясь выглядеть взрослее. Сейчас я стою в квартире которую сняла сама, но чувствую себя точно так же. Чужой в собственной жизни. Разница только в цене упаковки. И в том, что тогда я была девочкой, которая не понимала, во что ввязывается. Сейчас я женщина, которая понимает всё. И от этого мне не по себе вдвойне.

Я перевела взгляд на своё отражение. Серебристый шёлк струился по телу, облегая бёдра и падая мягкими складками к полу. Спереди — скромность, закрытость. Сзади — открытая спина до самого поясницы, где ткань сходилась в каплевидный вырез. Спина, по которой будет скользить его взгляд весь вечер. Спина, которую увидят все, но коснётся только он.

Я провела рукой по волосам, проверяя, не выбилась ли прядь. Всё идеально. Слишком идеально.

Телефон на столе завибрировал, разрывая тишину. Я медленно подошла и взяла его в руки. Уведомление светилось на экране:

«Вас ожидает водитель. Время до ресторана «Вандербильт» — 25 минут.»

Двадцать пять минут. Ровно столько у меня осталось, чтобы собраться с мыслями. Или чтобы окончательно их потерять.

Я посмотрела на карточку, всё ещё лежащую на столе рядом с телефоном. «До встречи. Р.». Без угроз, без приказов. Просто констатация факта. Он знал, что я приду. Знал, что надену это платье. Знал, что буду стоять перед зеркалом и сомневаться. И знал, что всё равно выйду к машине.

Потому что выбора у меня не больше, чем было тогда. Только теперь иллюзий стало меньше.

Я взяла клатч — маленький, серебристый, тоже из того пакета — и сунула туда телефон, помаду и карточку. Карточку почему-то не смогла оставить. Как напоминание. Как улику. Как доказательство того, что я не схожу с ума и всё это происходит на самом деле.

В прихожей я остановилась перед дверью, глядя на гору роз, так и оставшуюся лежать на коврике. Сорок восемь часов его мыслей, упакованные в лепестки. Белая роза среди алого безумия — может быть, это я? Одна среди его одержимости?

Я открыла дверь, перешагнула через букет, даже не взглянув на него, и закрыла за собой. Лифт уже ждал на моём этаже — словно и он подчинялся расписанию Хайтани.

Внизу меня ждал чёрный седан с затемнёнными стёклами. Водитель в белых перчатках открыл заднюю дверь, даже не взглянув на меня. Я скользнула внутрь, и салон тут же наполнился знакомым ароматом — бергамот, дорогой парфюм, сигары, что-то холодное и металлическое. Его запах. Он был здесь. Или просто хотел, чтобы я думала о нём каждую секунду этой поездки.

Машина бесшумно тронулась, вливаясь в вечерний поток Токио. Я смотрела в окно на мелькающие огни, на людей, спешащих по своим делам, на парочки, держащиеся за руки. Обычная жизнь. Та, которой у меня никогда не было и, кажется, уже не будет.

Двадцать пять минут до встречи. До начала игры. До момента, когда я снова стану чьей-то.

***

Ран сидел за столиком у панорамного окна ресторана «Вандербильт». Вечерний Токио расстилался внизу бесконечным морем огней, но он не замечал этого зрелища. Его взгляд был прикован к циферблату часов — тонких, платиновых, единственному украшению, которое он позволял себе в такие вечера.

Стрелки неумолимо приближались к семи.

Он нервно постукивал пальцем по полированной поверхности стола, едва слышно, в такт ударам собственного сердца. Ритм, который он не мог контролировать. Ритм, который выбивал только один мотив: она скоро будет здесь.

Ресторан был полон гостей. Солидные мужчины в дорогих костюмах, их спутницы в вечерних платьях, тихий гул разговоров, звон бокалов, приглушённый свет. Идеальная атмосфера для ужина. Идеальный фон для его плана.

Но Ран продумал всё до мелочей.

Он перевёл взгляд на главную дверь, затем на часы. 18:58. Две минуты.

Ровно в 19:00 здесь будет ни души.

Он позаботился об этом заранее. Весь ресторан был выкуплен на этот вечер. Официальная причина — «частное мероприятие». Настоящая причина — он не хотел делить её внимание ни с кем. Ни с официантами, которых он оставил ровно столько, сколько нужно для безупречного сервиса. Ни с другими гостями, чьи взгляды могли бы коснуться её открытой спины. Ни с кем.

В 18:59 метрдотельглавный администратор в ресторане. , получивший инструкции заранее, начал мягко, но настойчиво провожать последних посетителей к выходу. Извинения, комплименты от заведения, обещания компенсации — всё было отработано идеально. Никто не роптал. В конце концов, «Вандербильт» славился не только кухней, но и умением угождать самым требовательным клиентам.

Хайтани не смотрел на уходящих гостей. Он смотрел на дверь.

Сердце билось где-то в горле, тяжёлое, горячее, непривычное. Он не помнил, когда в последний раз испытывал что-то подобное. Годы холодного расчёта, безупречных сделок, контроля над каждой эмоцией — всё это рассыпалось в прах перед фактом её приближения.

Скоро он снова увидит её.

Эти слова пульсировали в голове, вытесняя всё остальное. Он вспомнил её в «Алиби» — ту, первую, с вызовом в глазах и страхом, который она так отчаянно пыталась скрыть. Вспомнил, как её запах — сакура и что-то ещё, неуловимо личное — проник в него, осел где-то глубоко внутри и не желал выветриваться. Вспомнил, как она смотрела на него в кабинете, когда он задавал свой провокационный вопрос. Умная. Острая. Не сломленная.

Снова почувствует её запах.

Он зажмурился на секунду, позволяя себе эту слабость. Представил, как она войдёт в этом платье — серебристом, струящемся, с открытой спиной, которую он выбрал для неё. Представил, как бриллиант на её груди будет ловить свет. Представил, как подойдёт к ней, как его пальцы коснутся её руки, как он наклонится, чтобы поприветствовать, и снова вдохнёт этот пьянящий аромат.

И точно знает, что сможет коснуться её кожи.

Эта мысль обожгла его изнутри. Не просто надежда. Не просто желание. Абсолютная, непоколебимая уверенность. Сегодня вечером она будет его. Не в том смысле, как тогда, в «Алиби», когда алкоголь и внезапность смешали все карты. Сегодня всё будет осознанно. Сегодня она придёт к нему сама, в платье, которое он выбрал, с украшением, которое он подарил, зная, что за этим последует.

Он открыл глаза и снова посмотрел на часы. 19:00.

В зале было пусто. Только официанты замерли у служебных дверей, готовые появиться по первому знаку. Только мягкий свет свечей на столах. Только тишина, которую вот-вот должны были разбить её шаги.

Ран выдохнул, позволяя себе лёгкую, почти незаметную улыбку. Уголки губ дрогнули, выдавая то, что он тщательно скрывал даже от себя: он был взволнован. По-настоящему. Впервые за долгое время.

Он поправил манжеты пиджака, провёл пальцем по воротнику водолазки, проверяя, всё ли идеально. Мелочи, которым он никогда не придавал значения, сегодня обрели вес. Он хотел быть безупречным для неё.

Двери ресторана открылись.

Ран поднял глаза, и его сердце пропустило удар.

Она стояла на пороге, и свет из холла падал на неё так, словно сама вселенная расставляла декорации для этой встречи. Серебристое платье струилось по её фигуре, открытая спина матово светилась в полумраке, бриллиант на груди горел холодным огнём. Её волосы были собраны в лёгкий пучок, открывая шею, линию плеч, ту самую спину, которую он так жаждал увидеть.

Она была прекрасна. Она была создана для него.

Ран медленно поднялся из-за стола, не сводя с неё глаз. Весь мир сузился до этой точки — до женщины в серебристом шёлке, которая только что вошла в его ловушку. Или в его судьбу. Он ещё не решил, как это назвать.

Но одно он знал точно: сегодня вечером она уйдёт отсюда только с ним.