Глава 14. Очень приятно, царь

Дверь камеры захлопнулась с таким глухим звуком, который никогда бы не мог прозвучать в подземельях Эребора. Там, тяжелые двери из стали и дерева гудели в каменной толще, и эхо их скрипа терялось коридорах горы. В этом мире звук был плоским и жестяным, словно удар молота по пустой железной бочке - и так же бесславно затихал.Изолятор временного содержания в полицейском участке села Бородатого был выбелен до раздражающей стерильности. Ею редко пользовались, что было заметно по неестественной чистоте. Эта белизна стен сводила с ума. Она была в тысячу раз враждебнее самых мрачных чертогов короля Трандуила, где гномы томились среди дубовых бочек, пропитанных терпким ароматом осеннего вина и кислых, гниющих яблок. Здесь же воздух был словно мёртвым, отдавая холодным металлом и немой тоской. Свет лился из матового стеклянного плафона под потолком: безжалостный, равнодушный, выхватывая каждую морщину на их заросших лицах.Торин стоял у решётки, сжимая холодные, отполированные до зеркального блеска прутья. Они были куда тоньше гномьих копий, но почему-то совершенно не гнулись. В их искажённой поверхности дробилось его отражение: светло-серые, как у Трора, глубоко посаженные глаза под нависшими густыми бровями, жёсткие складки упрямства вокруг рта. Дубощит разжал пальцы, и взгляд его упал на старый шрам, пересекавший ладонь поперёк. Не от меча орка, а от её руки. От того дня в кузнице Эребора, когда она училась держать молот, орудие сорвалось и острой гранью зацепило его кожу. Кровь тогда была смешана со слезами её досады, а он смеялся, говоря, что теперь она заклеймила его как свою собственность. Теперь шрам был просто бледной полосой на огрубевшей коже. А её слез он уже не помнил, помнил только их солёный привкус на губах, когда утешал её. За спиной задумчивого гномьего узбада бушевал шторм.— Пятнадцать суток! Пятнадцать! — гремел Двалин. Его фигура, широкая, как дубовая дверь, металась по камере, словно раненый медведь, пойманный в клетку. Каждый его шаг, в тяжёлых походных сапогах, отдавался глухим ударом подошв по странному, упругому покрытию пола. — За что?! За то, что этот долговязый стражник в синем кафтане не проявил почтения к твоему титулу? Я лишь вежливо объяснил ему его место!— «Вежливо объяснил», вломившись головой в его железную повозку и выбив дверь с петель, — поморщившись парировал Глоин, сидя на привинченной к стене скамье и методично исследуя ножом щель между плитками. Его взгляд, привыкший находить слабину в самой прочной кладке, уже искал изъян в этой неестественно гладкой крепости. — Он теперь, наверное, тоже «отдыхает» где-нибудь, собирая кости лицевой части. Со сломанной челюстью. Или носом. Или всем сразу. — Он оскорбил короля! — рявкнул Двалин, ударив кулаком по стене. Глухой, неудовлетворительный звук - ни отзвука в камне, лишь жалкая вибрация в этой искусственной, белой скорлупе. — В Эреборе его бы сквозь решётку стока для руды протолкнули!— А здесь его титул - «гражданин Дубощит», — пробормотал Оин, прикладывая к стене свой слуховой рог, а затем с отвращением отдергивая его. Его морщинистое лицо исказилось. — Никакой жизни. Камни здесь мёртвые. Спят сном глубже драконьего. Не слышно ни течения воды, ни дыхания земли.— Или их вовсе нет, — философски заметил Нори, разглядывая странную белую большую чашу с водой, на одной ножке. — Это какая-то застывшая грязь, а не гранит. Бедный, убогий материал. Ни тепла, ни памяти.Братья Дори и Ори, сидевшие поодаль на корточках, вели свою тихую, размеренную беседу, словно оказались не в кутузке, а в очереди на приём к казначею в сокровищнице.— Пятнадцать суток - это, если пересчитать по-нашему, около половины лунного цикла, — рассуждал Дори, аккуратно складывая свой походный плащ на коленях так, чтобы ни одна складка не промяла ткань. В карманах его штанов что-то глухо звякнуло. — При должной организации питания и режима, срок вполне терпимый. — Если бы питание было достойным, — вздохнул Бомбур, с тоской поглядывая на массивную дверь. Его пальцы нервно перебирали бахрому на рукаве. — Мне не понравился тот «чай» в металлической кружке. Пахнет пылью и грустью. Ни трав, ни мёда.— Самое главное - это сохранить распорядок, — кивнул Дори, поправляя оправу очков на переносице. — Утром гигиена. Днём физические упражнения и планирование. Вечером подведение итогов. Мы же не дикари какие-нибудь.Их спокойствие было лишь тонкой ледяной плёнкой на бурлящем котле гномьей ярости. Торин чувствовал это напряжение в воздухе - густое, как смог в кузнице, когда плавится руда. Он отпустил решётку и обернулся. Взгляд его, тяжёлый и проницательный, упал на Фили и Кили.Молодые принцы сидели на полу в углу, спиной к холодной стене. На их юных, ещё не обременённых возрастом лицах не было ни страха, ни гнева. Горело лишь жгучее, неудержимое любопытство, унаследованное от их матери, леди Дис. Кили водил пальцем по странному, царапающемуся покрытию пола.— Гладкое, но шершавое одновременно. Как шкура каменного тролля, которую отполировали речным песком, — делился он с братом, и его глаза живо сверкали в тусклом свете. — И смотри, как стыкуются плитки. Никакого раствора! Какая-то адская, бесшовная магия.— Не магия, брат, — Фили щупал шов между стеной и полом, его движения были точными, как у резчика по камню. — Беспримерная точность сборки. Как в лучших часах из голубого горного хрусталя. Представляешь, какие станки должны быть у этих людей? Они могут создавать идеальные плоскости, но строят из этого клетки.— Зато двери интересные, — Кили указал на массивную металлическую створку с маленьким зарешеченным окошком. — Замок внутри. Видишь, там блестит? Не взломать без правильных инструментов. И прутья эти видно, не сталь, но что-то другое. Твёрже, но хрупкое, звенит иначе. Если найти резонанс, правильную частоту, возможно...— Не поможет, — тихо произнёс Торин, но так, что его басовитый голос, привыкший вещать в пиршественных залах, заполнил всё пространство камеры. Он медленно подошёл к центру, и все взгляды, даже рассеянные у Ори и Дори, обратились к нему, повинуясь древнему единству рода. — Мы не в Мглистых горах, и не в чертогах эльфов. Здесь другие законы. Сила, применённая против этой странной крепости, лишь привлечёт больше стражников в синих кафтанах, с теми же огрызками, что стреляют не стрелами, а сжатым светом и оглушительным грохотом.Он вспомнил, как один из этих «дпээсников», прежде чем Двалин пошёл в атаку, достал странную чёрную дубину, и между её концами вспыхнули синие, трескучие молнии, злые и бездушные. Магия этого мира была грубой, прирученной, упакованной в пластик и сталь, но от того не менее смертоносной. Она не пела, как эльфийские чары, не гудела, как руны их предков - она шипела и жгла.— Значит, смиренно будем гнить тут, как последние трусы? — проворчал Двалин, но уже без прежней неистовой ярости. В его низком голосе звучала усталость, тяжёлая, как пласт нерудной породы. Усталость от мира, где всё было шиворот-навыворот, где металл звенел фальшиво, а камни были немы звучала в голосах и опущенных плечах всех членов отряда.— Мы будем ждать, — сказал Торин. — Ждать её.Он видел, как взгляд Глоина, полный старой печали, встретился со взглядом Двалина. В глазах воина было тяжёлое, каменное понимание. Они оба знали, что значит «ждать её» для Торина. Они ждали вместе с ним у врат Мории. Ждали, пока снаружи бушевала орда. Это было ожидание, граничащее с безумием. И теперь всё повторялось.Мысли, как назойливые подземные черви, пробивались сквозь пласты гнева его и холодного расчёта. Дубощит закрыл глаза, и белая, бездушная камера растворилась, уступив место густому, бархатному мраку памяти.Он видел какой она была за год до своего исчезновения. Ариэль. Его загадочная королева, укротительница драконов из Гондора, чьё прошлое до похода к Одинокой Горе оставалось покрытым туманом даже для него. Она сидела в кресле у гаснущего очага в их покоях, кутаясь в накидку из шерсти горных козлов, расшитую серебряными нитями в подобии чуждых звёздных карт. Даже в ровной, прохладной атмосфере Эребора её порой била мелкая дрожь, будто внутри горел лёд.— Снова не спишь? — его голос, привыкший склонять головы старейшин, в их комнате становился тише, грубее от непрошеной, глубокой нежности.Она вздрагивала, не оборачиваясь, её изящный в своей человеческой красоте, профиль, вырисовывался на фоне тлеющих углей.— Кошмары, Торин. Горы из чистого стекла! Повозки без коней, что носятся сами, сметая всё на пути, оглашая мир металлическим рёвом. И огонь… не драконий, не живой. Холодный, синий огонь, бегущий по серебряным жилам.Она говорила обрывками, её слова становились всё более странными, чуждыми: «провода», «экран», «код доступа». Торин не понимал. Лекари качали головами, бормотали о «тоске по далёкой родине», о «тяжести короны для чужеземки». Но он чувствовал. Это был не просто зов родины. Это был зов иного рода, тот самый, что когда-то звал его самого к Одинокой Горе.Со временем, она забросила свитки с отчётами из рудников, её мысли витали где-то очень далеко. Королеву находили в старой библиотеке, среди пыльных свитков Первой Эпохи. Она не читала их. Она сидела, уставившись в пустоту, пальцами бессознательно вычерчивая на пыльном столе сложные геометрические фигуры, схемы, непохожие ни на гномьи руны, ни на эльфийские письмена.Но со своими детьми она будто расцветала. Совсем ненадолго. Как последний луч солнца в глубоких шахтах перед долгой ночью.Торин сжал кулаки, и под пальцами, шершавыми от работы с оружием, ощутил холодную, искусственную поверхность скамьи. Мыслями он снова был там, у великого очага в Зале Предков. Огонь плясал, отбрасывая гигантские, танцующие тени колонн, высеченных в ликах могучих прародителей. Воздух был густым и тёплым, пропитанным ароматами жареной дичи, тёмного хлеба на закваске и древнего, дышащего камня. Это был их дом.Траин, его младший, семи зим от роду, сидел у него на колене, цепко сжимая в руках игрушечную секиру - искусную работу Двалина из орехового дерева с медными оковами.— И тогда я повёл свой отряд в обход, папа! — мальчик размахивал секирой, его звонкий голосок, ещё не сломленный ответственностью, звенел под сводами. — Мы зашли с тыла и… бум! Все орки полегли! А их вожака я сразил одним ударом! Прям вот так!— Одним ударом? — Торин поднял густую, седеющую бровь, стараясь скрыть тёплую улыбку, что пряталась в глубине бороды. — Сильный же был вожак, если пал от деревяшки.— Она не деревяшка! — возмутился Траин, и его круглые щёки слегка затряслись. — Она заговорённая! Дядя Двалин сказал! Она может разрубить даже сталь!— Может, — согласился Торин, обнимая сына за крепкие, как у гнома, но всё же ещё детские плечи. — Но настоящий воин побеждает не только оружием, сын. Умом. Как твой брат.Он кивнул на Фрерина. Четырнадцатилетний принц, уже носивший на поясе настоящий, хоть и лёгкий, гномий кинжал, сидел рядом с матерью. Парень сильно вытянулся за последние пару лет, став выше неё на целые полголовы. — Ну, Фрерин, — голос Ариэль звучал тепло, с лёгкой, шутливой ноткой, что заставляла её странный акцент почти исчезать. Она откинула прядь его чёрных, как смоль, волос, унаследованных от отца. — Проверим, не провалил ли ты историю ради тренировок с луком. Кто был первым королём рода Дурина, принявшим клятву верности у подножия Мглистых гор?Фрерин задумался, нахмурив густые тёмные брови. Он выбивал сторицей всех на тренировочном плацу, но свитки давались ему тяжело, буквы расплывались перед глазами воина.— Дурин… Четвертый? — неуверенно пробормотал юнец. Склонившись над разложенным на низком столике пергаментом с чертежами водяного насоса, рядом с отцом, маленький Траин фыркнул, не отрываясь от своей «заговорённой» секиры.— Дурин Третий, братец! Вон же там памятник стоит! С огромным топором, в три раза больше тебя!Фрерин покраснел ещё сильнее, до корней волос. Ариэль рассмеялась, и этот лёгкий, звонкий смех, такой редкий в последнее время, заставлял сердце Торина сжиматься от счастья и предчувствия грядущей боли. — Верно, Траин. Молодец. А ты, мой будущий воин, — она потрепала Фрерина по щеке, и в её глазах вспыхнула знакомая искорка, — лучше запомни. История - это фундамент. Без него любая, даже самая крепкая крепость, рухнет под собственным весом.Материнский взгляд, тёплый и проницательный, скользнул к Мерид. Старшая дочь рода, уже носившая в тёмных, аккуратно заплетённых волосах серебряные заколки в форме горных цветов, как положено незамужней принцессе, сидела чуть поодаль. Перед ней лежали сложные чертежи какого-то механизма - система блоков и противовесов для подъёма руды из глубокой шахты. Но её карандаш замер. Она смотрела куда-то поверх пергамента, и на её обычно сосредоточенном, серьёзном лице играла лёгкая, смущённая улыбка.— Мерид, — тихо окликнул её Торин. — Новый учитель механики, мастер Борин. Он доволен твоими успехами?Девушка вздрогнула, словно пойманная на чём-то запретном, и быстро опустила глаза на чертёж.— Да, uzbadu men. Очень. Он говорит, что у меня дар видеть суть механизма. — Она говорила быстро, но румянец, выступивший на её худых скулах, выдавал смущение. — Он показал мне принципы работы нового водяного колеса, которое может качать не только воду, но и воздух в самые дальние галереи. — Хм, — Торин пересёкся взглядом с Ариэль. В древесных глазах жены, он увидел то же понимание, смесь нежности и тихой тревоги. Их девочка взрослела. И сердце её, воспитанное среди камня и огня кузниц, уже не принадлежало полностью чертежам и расчётам. В нём поселился образ молодого, талантливого мастера с умными, внимательными глазами и бережными, умелыми руками.— Мой король? — Умные серые глаза дочери обратились к нему. — Борин говорил о великих мостах предков, что соединяли древние залы Мории, по длине равные рекам, пересекающим южные земли. Говорил о чертежах мостов мудрецов, что ещё обладали древними знаниями переданных самим Махалом. Истина ли, что в легендах, такие мосты могли соединять не только залы дворца, но и целые миры и даже души?Ариэль, услышав это, вдруг резко обернулась к дочери, и в её глазах, отражавших пламя очага, Торин увидел не нежность, а что-то вроде ужаса. Но мгновение спустя она всё также улыбалась, ласково приглаживая непослушные волосы сыну, и Торин решил, что ему показалось.Тогда, в тот вечер, всё было идеально. Он не помнил, что ответил на вопрос дочери. В его душе отпечаталась та теплота очага, смех детей, лёгкая, но твёрдая рука жены на его закалённом плече. Он думал, что это навсегда. Что они выковали своё счастье в вечности, как самый прочный сплав адаманта и мифрила.Как же он ошибался.Память сменилась другим, более поздним и горьким воспоминанием. Тяжёлые каменные столы, в кабинете Балина, грубо сколоченные полки, карты Средиземья, испещрённые пометками о торговых путях и старых кланах. За узким окном бушевала метель, заметая подступы к Восточным вратам Эребора. Снег ложился на земли вокруг горы, словно седина отчаяния, наступающего слишком рано.— Торин, ты не можешь идти один! — Балин стоял перед ним, и его обычно спокойное, мудрое лицо было искажено беспокойством. — Ты Король-под-Горой! Твой народ только-только обрёл дом, только-только начал залечивать раны! Созови совет кланов. Объяви награду. Выйдут сотни добровольцев! Мы найдём её!Торин смотрел на пламя в камине. Оно было ярким, но не грело, будто было нарисованным чьей-то заботливой рукой, чтобы ему не приходилось мерзнуть.— Добровольцы пойдут за золотом, Балин. Или из долга перед короной. Они не пойдут за ней. Они не знают её. Они не услышат её зова, если он будет тихим и слабым, как шёпот.Он обернулся к старому другу.— Я пойду сам. С теми, кто уже ходил со мной в кромешную тьму Мории и к вратам драконьего логова. С семьёй.Балин опустил голову, его белая борода коснулась нагрудника. Это был не приказ короля. Это было решение мужчины, чувствующего, как расщепляется надвое его душа.Собрание было назначено не в тронном зале, сияющем в свете Аркенстона и самоцветов. Оно состоялось в старой, полуразрушенной сторожке у Восточных ворот, которую некогда использовали угольщики. Пахло сыростью, старым дымом и бедностью - запахами, почти забытыми после роскоши Эребора. Это место казалось намеренным оскорблением, очищением от величия. Деревянные стены, пропахшие потом и землёй, грубый стол со следами топора, дымящаяся лучина вместо факелов.Все тринадцать были здесь. Даже Двалин, чьё лицо, обрамлённое седеющими бакенбардами, было высечено из гранита глухого недовольства.— Новый поход, — проскрежетал он, когда Торин, стоя у стола, изложил суть. — Снова брести неизвестно куда, бросив трон, народ, незаконченные укрепления, детей? Торин, ты с ума сошёл. Одна авантюра в жизни - предел для смертного, даже для гнома. Мы отвоевали дом. Пора его хранить.— Это не авантюра, — он смотрел не на них, а на неровную поверхность стола, где видел её лицо: то смеющееся, то задумчивое, то тронутое неизъяснимой тоской. — Это долг. Мой. Перед ней. Она пришла в наш отряд, оставив свою прежнюю жизнь. И теперь мы её потеряли. Я не уберёг свет в своих чертогах.— Никто не виноват, — мягко, но твёрдо вступил Балин, опираясь на свой посох. — Но Двалин прав в одном - это выглядит как безумие. И мы все после Мории… после дракона… мы уже не те молодые безумцы, что шли за картой Трора. У нас есть шрамы, которые ноют перед грозой, и раны, что не зажили до конца.— Именно поэтому, — поднялся Глоин, и его кулак, покрытый шрамами и старыми ожогами, лег на стол. — мы и должны идти. Мы знаем цену потере дома. Знаем цену надежде. Знаем, каково идти в абсолютную темноту, ведомые лишь слабым светом далёкой цели. Я иду. За неё. И за тебя, Торин.Один за другим, без громких слов, они кивали. Даже Оин и Глоин, чьи раны (и телесные от когтей Смауга, и душевные от потерь) всё ещё ныли по ночам. Даже Нори, Дори и Ори, с их вечной, озабоченностью порядком, провиантом и чистотой носков. Все, кроме Двалина.Воин, чья верность была выкована в самых жарких битвах, долго смотрел на Торина. Его глаза, похожие на тёмные, бездонные шахтные стволы, были полны не ярости, а глубокой усталости, тяжелее горной породы.— Я дал клятву, — наконец выдавил он, и каждое слово давалось ему с усилием. — У трона: защищать короля. Даже от него самого, от его самых безумных решений. Если ты идешь в пропасть, мой долг идти впереди и проверить, нет ли там дна. Или другого дракона. — Он тяжко вздохнул, и его могучая грудь опустилась. — Иду. Но клянусь бородой Дурина, если мы все сложим головы в этой новой авантюре, Торин, наши дети будут проклинать наши имена в веках. Мы оставим их сиротами в едва отвоёванном доме.В этот момент, словно материализовавшись из самой тьмы за скрипучей дверью, возникла высокая, сутулая фигура в поношенной серой шляпе. Воздух наполнился ароматами дальних дорог, дождя, крепкого трубного табака и чего-то нездешнего - озоном после дождя или пылью со звёзд.— Вас будут помнить, господин Двалин, — сказал Гэндальф Серый, входя без стука. Его посох с резным набалдашником мягко, но весомо стукнул по каменному полу. — Но не за то, как вы погибли. А за то, за что боролись. За что всегда боролись: за свой очаг, за свою семью.Маг подошёл к столу, и его взгляд медленно скользил по знакомым, суровым лицам гномов.— Я слышал зов. Тонкий, как паутинка, порванная меж ветвей. Идущий не через лиги и мили, а через слои самой реальности. Ваша королева не в нашем мире, Торин. И не в том, откуда она пришла, среди торговых караванов Гондора или на просторах Рохана. Она застряла где-то между. В месте, где время течёт криво, как вода в треснувшем кувшине, а магия спит глубоким, окаменевшим сном, будто под пеплом.— Где? — На севере. Дальше Серых гор, дальше пустошей Фородвата. Там, где лёд никогда не тает, а в небесах, даже в ясный день, ещё парят тени крыльев, более древних и чудовищных, чем Смауг. Последнее пристанище драконов изначальных. В их древних, позабытых гнездовьях, в самых древних льдах, есть трещины. Щели в самой ткани мира. Там, среди драконьей скорби по утраченному могуществу и сокровищ, перед которыми золото Эребора - безделушка, вы можете найти путь к ней.— Можем? — Торин уловил тень сомнения в низком, бархатном голосе мага.Гэндальф зажёг свою длинную, изогнутую трубку. Клубы дыма, пахнущие чем-то сладким и пряным, закрутились в спёртом воздухе, принимая причудливые, зыбкие формы. То дракона, извивающегося в агонии, то разбитой короны, то нежного женского профиля.— Найти путь лишь полдела, Торин Дубощит. Второе - пройти по нему, не сорвавшись в небытие. А третье, и самое трудное - вернуть её целой. Та, кого вы найдёте по ту сторону, может быть не совсем той, кого вы потеряли. Миры, особенно такие чуждые, меняют душу. Даже такую несгибаемую, как её. Вы готовы принять любую её? Торин тогда не ответил. Он лишь сжал кулаки так, что костяшки побелели, чувствуя, как в них, в каждой жиле, пульсирует холодная, отточенная решимость, острее самого острого клинка.Теперь, в этой белой, пахнущей смертью всего живого клетке, он понял. Понял до самых костей, до глубины своей гномьей сути.«Вернуть её будет ещё труднее». Волшебник знал. Знал, что она будет другой. Знал, что её родной мир, эта кошмарная, шумная, яркая, лишённая магии реальность, будет держать её сильнее любых, даже магических цепей.Внезапно, сквозь гул собственных тяжких мыслей и сдержанное бормотание гномов, он услышал.— …я же говорю, они невиновны! Это культурный шок, дядь Ген! Представь себя на их месте! Полная дезориентация!Медовый, низкий, голос с той самой знакомой, чуть хрипловатой ноткой, что появлялась, когда она горячилась, спорила или пыталась втолковать кому-то очевидную, по её мнению, истину. Сердце Торина сжалось в ледяной тисках, остановилось на долю вечности, а затем забилось с такой силой, что гулко отозвалось в его собственных ушах, заглушив все звуки.Он медленно поднял голову, и его шея скрипнула от напряжения. К решётке подходили двое.Она стояла в своих странных, широких штанах цвета летнего неба и длинной, яркой тунике, открывающей по локоть тонкие, но сильные, привыкшие к луку и работе руки. Её лицо было раскрасневшимся от волнения, тёмные волосы выбивались из небрежного пучка, а глаза цвета земли блестели. То ли от возмущения, то ли от почти навернувшихся слёз отчаяния. Она была так юна и прекрасна, как в тот самый день, когда он впервые повстречал её в Шире.Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, на целую голову выше Ариэль, с плечами, будто вырубленными из цельного гранита. Немолодой, лет пятидесяти, но в его осанке, в спокойной, ненапряжённой уверенности, с которой он занимал пространство, читалась несокрушимая сила. Лицо обветренное, с сетью мелких морщин у глаз, от смеха или от бессонных ночей под открытым небом. Волосы коротко стрижены, седая щетина; тёмные, проницательные глаза смотрели на мир с терпеливой усталостью бывалого солдата, видавшего виды. Одежда простая, практичная, цвета выгоревшей травы - куртка и брюки, на груди нашивки и планки, чьего значения Торин не знал, но в их строгом порядке угадывалась чёткая иерархия. Он стоял, слегка расставив ноги, руки в карманах куртки, и наблюдал за девушкой с полуулыбкой, в которой угадывались и глубокая нежность, и привычная, снисходительная насмешка.— Культурный шок, Аришка, — его голос был низким, хрипловатым, будто испорченным годами команд, дымом табака и непогодой. — Это когда человек чужой обычай не понимает и чавкает за столом, или кланяется не так. А не когда он чуть не разносит пол участка, пытаясь на языке жестов и криков объяснить понятому, что он «недостойный червь перед королём под Горой». Это, милая, уже хулиганство по статье. И составлением протокола сейчас как раз уже занимаются.— Но они же не знали! — Ариэль всплеснула руками, как всегда, когда доказывала что-то Балину на совете, отстаивая новые идеи по ирригации. — Они из очень глухой, закрытой общины! Очень-очень глухой! У них там свои порядки, свои представления о чести! Дядя Гена, ну пожалуйста! Они гости в этом мире! Я за них поручусь! Словом и делом!— Поручишься? — «Дядя Гена» медленно, оценивающе обвёл взглядом камеру. Его взгляд, опытный, цепкий, скользнул по лицам гномов, задержался на Торине, оценивая его стойку и взгляд, затем переместился на боевой топор Двалина, прислонённый в углу (как они вообще его пронесли?), на тусклый блеск стальных колец кольчуг под дорожными плащами. — А кто они тебе, эти экзотические гости? Женихи твои, что ли? «Тили-тили тесто, женихов много, одна невеста»? И все такие бородатые да колючие, будто с картинки из старой книжки. Не рановато тебе, племянница, замуж собираться, да ещё и за целый хор таких суровых «реконструкторов»?Ариэль задохнулась от возмущения, и Торин увидел, как знакомый алый румянец пополз от шеи к её щекам. Девушка из последних сил держала себя в руках.— Не смешно! — её голос дрогнул. — Они, между прочим, хорошие друзья Лёхи Балибанова! Из клуба тяжёлого исторического фэнтези. Они так перевоплощаются, просто с головой уходят в роль. Позвони Лёхе, он всё подтвердит!Она лгала с широко открытыми честными глазами. Торин, знавший каждую её редкую, всегда из лучших побуждений, ложь за долгие годы брака, видел все признаки. Как её взгляд на долю секунды убегал в сторону, к стене. Как указательный палец правой руки слегка, нервно постукивал по бедру. Как речь становилась чуть быстрее, она заваливала собеседника ненужными, излишними деталями, стараясь убедить.— Реконструкторы, — медленно, растягивая слово, повторил дядя Гена. Он вынул руку из кармана, почесал щетину на квадратном подбородке. — Ну, допустим. А откуда у «реконструкторов» такое безупречное, музейное качество снаряжения? Эта кольчуга явно ручной работы, да ещё и по старинной, забытой технологии плетения «4 в 1». Не бутафория. Этот топор отнюдь не театральная поделка. Им можно не бутафорскую голову отшибить. По-настоящему. — Его взгляд стал холоднее, острее. — И главное, откуда у них такие глаза?Он сделал шаг ближе к решётке, и его пронзительный взгляд остановился на Торине.— А они не завтракали! – выдала Ариэль, первое, что пришло на ум. Торин знал это по одному лишь её тону. – И вообще, тут кто угодно в вашем обезьяннике окосеет. Так хлоркой воняет!— Глаза, которые видали не ролевые игры в лесу под Питером, а настоящую кровь и смерть. Ты кто, бородач? Настоящий какой-нибудь горный отшельник? Может сектант какой? Веруешь в господа вашего макаронного монстра?Торин выдержал его взгляд. Не как король, смотрящий на подданного, а как равный на равного. Как воин, без слов оценивающий другого воина, меряя его силу, выдержку, опыт. Он видел в этом человеке того, кто привык командовать и нести ответственность. — Я — Торин, сын Траина, сына Трóра, — произнёс он медленно, внятно, чётко артикулируя, чтобы чужой, грубый язык не исказил смысла и величия титулов. — Король-под-Горой, владыка Эребора. Мы пришли с миром, но были неверно поняты. Наши обычаи отличны от ваших.Дядя Гена несколько секунд молчал, изучающе глядя на него. Затем тихо, так, что, казалось, услышали только Торин и замершая племянница, произнёс:— Король-под-Горой… — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — недоумение, усталая ирония, тень интереса. — Ну, раз уж спектакль зашёл так далеко… Ариша, отойди-ка немного. Мне с «вашим величеством» наедине поговорить нужно.— Да ну, дядь, что ты от помешанного хочешь услыша…Девушка осекалась, встретив не терпящий возражений взгляд и сдавленно, почти неслышно вздохнула, отступив на шаг назад. Торин не сводил с неё глаз: как она, вся напряжённая, как тетива, пыталась сохранить маску отстранённости, но её губы чуть подрагивали, а пальцы нервно теребили и скручивали край рубашки. Он видел в ней свою azbad – ту, что могла одним взглядом укротить разбушевавшегося Двалина и мягко уговорить скупого Глоина выделить золото на строительство новой школы для детей горняков. «Она не помнит. Но она та же», — пронеслось у него в голове.— Так вот, «король», — дядя Гена придвинулся к самой решётке, понизив голос до шёпота. — Я здесь главный. Можно сказать, начальник этой, как бы попроще… стеклянно-стальной крепости, во! Меня зовут Калинин Геннадий Семёнович. Но для неё я - «дядя Гена». Усвоил? Ариша мне как родная дочь. Я её на руках носил, когда она вот такой, ещё была. — Он показал рукой на уровень своего пояса. — И если с ней что-то случится из-за вашей «реконструкции», ваших странных обычаев или чего там ещё - ваши пышные бороды пойдут на щётки для мытья полов в этом самом участке. Кристально ясно?Торин кивнул, один раз, коротко и чётко. Уважение к прямому, недвусмысленному слову и силе, подкреплённой авторитетом, было в его крови, в самой сути гномьего кодекса чести.— Ясно.— Хорошо. Теперь слушай. Ваш выходец с ДПС и превращение служебного авто в металлолом - это статья. Серьёзная. Могли бы и до суда дойти, и до реального срока. Но, — он бросил быстрый, почти невесомый взгляд на Ариэль, которая замерла в двух шагах, затаив дыхание и сжав кулаки, — у моей племянницы, хоть и ветра в голове хватает, но сердце у неё правильное. Золотое. И она за вас, как за своих, горой встала. И кое-какие мои старые долги перед её отцом и служебные возможности позволяют мне кое-что сделать.Он вынул из кармана куртки тяжёлую, увесистую связку ключей, звонко брякнувшую.— Я вас отпускаю. Без бумаг, без протокола. Но под мою личную ответственность. И под ваше королевское, значит, слово. Вы уезжаете. Сегодня же. И больше в моём районе не появляетесь. Вы – призрак, вас никогда тут не было. Они, — он кивнул подбородком в сторону коридора, где маячили тени других стражников в синем, — забудут. А если вдруг не забудут это будут уже мои проблемы. Но зато, если я хоть краем уха услышу, что вы хоть волосок с её головы уронили, хоть слезинку причинили… — он не договорил. Договорили его глаза, не оставляющие сомнений.Торин снова кивнул. Его ум, неумолимый и неторопливый, как точный механизм, уже работал, выстраивая новый план, отличный от первоначального. — Мы уедем, — сказал Торин, и его голос прозвучал как клятва, высекаемая в камне. — И мы не причиним ей вреда. Никогда. Даю слово.— Слово короля? — в голосе Геннадия Семёновича прозвучала скептическая насмешка, но и, как ни странно, тень уважения к тону и осанке.— Слово мужа, — тихо, но с такой абсолютной, неоспоримой убеждённостью, что в камере воцарилась звенящая тишина, ответил Торин.Ариэль резко, сдавленно ахнула, прикрыв рот ладонью. Её глаза округлились, стали огромными. Дядя Гена замер с ключом, уже вставленным в замочную скважину.— Что? Торин не сводил глаз с Ариэль. Он видел, как её лицо потеряло всякий цвет, стало восковым, — Я сказал, — повторил Торин, и каждое его слово падало в тишину тяжело и чётко, как удар молота по раскалённому металлу, высекая искры непонимания и потрясения. — Я - Торин Дубощит. А она – Ариэль Каллен, моя жена, королева Эребора, мать моих детей. Мы прошли сквозь льды и щели между мирами, чтобы забрать её домой. - Ой дурак… - тихо прошептала Ариэль. ***(четырьмя часами ранее)– Ой, дура-а-к!.. – это был первый звук, вползший в мое сознание сквозь вату беспамятства.Знакомые голоса препирались о каком-то Иоанне Грозном и князе Милославском. Я медленно собирала свои мысли, как драгоценные и разбитые вдребезги осколки. Пальцы нащупали накрахмаленную простыню, жесткую и холодную, как снег на склонах горы.«Не хватало еще в советскую кинокомедию провалиться, для полного счастья! – проворчал мой едва проснувшийся внутренний голос. – На двоих королевичей меня точно не хватит».В памяти, словно в мутных водах зеркального пруда, начали проявляться картины последних дней. Вот безумная погоня с гномами на моем «железном коне», Кили за рулём, петух на капоте. Вот радостное лицо Лёхи и его лаборатория, пахнущая озоном и безумием. Вот массивная тень Двалина с секирой, отбрасывающая холод на мою спину. Вот чье-то дыхание, пахнущее элем, угрожает мне поцелуем. «Ты мой Кхазад, Ариэль…» – вспомнилось мне. Голос, произнесший это, был низким, как далекому грому под землей, а глаза – цвета талого льда на вершине высоких гор, полными надежды и какой-то давней тоски. Чей это был голос? – О-о-ой, изыди! – вскочила я с кровати, сжав в кулаке простыню, как воин – рукоять меча. – Кы-ы-ы-ыш, кы-ы-ыш из моей головы! Прочь, наваждение!

– О, ещё одну привезли! – радостно, словно объявив о доставке свежей партии пряников, оповестил старческий голос позади меня.Перестав судорожно стискивать виски, в которых будто стучали молоты далеких кузниц, я обернулась.– А вы ещё кто?Передо мной сидела пожилая женщина в выутюженном белом халате. Её короткая стрижка ягодного цвета, резко контрастировала с морщинистым лицом. В руках у неё мерно постукивали вязальные спицы, из-под которых вырастал бесконечный шерстяной шарф неопределенного предназначения.

– Раз уж мы заговорили о голосах в твоей голове, то считай, меня одним из них, – она игриво подмигнула мне бледно-голубым глазом. – Самым мудрым и, прости за нескромность, симпатичным. – Ничего не понимаю… – Я со стоном рухнула на растрепанную кровать. Белоснежное одеяло и подушки лежали, сброшенные мною в порыве паники, на холодном кафельном полу, сиротливо прижавшись друг к другу. Старая кровать на пружинах отозвалась таким многослойным, жалобным скрипом, что по спине пробежали мурашки.«Я что, таки попала в психушку? Так и знала, что знакомство с гномами до добра не доводит».– Мария Степановна! Разве ж можно так девочку пугать! – В палату впопыхах вбежала знакомая фигура в халате медсестры. – Того и гляди, в окно кинется, а у нас тут, между прочим, третий этаж!– Виновата, не подумала, Светлана Петровна, – спокойно, ни капли не раскаиваясь, заметила розово-волосая, как ни в чем не бывало вернувшись к просмотру фильма на стареньком пыльном телевизоре. Ящик был прикрыт сверху вязаной кружевной салфеточкой – наверное, чтобы не замерз.– Тётя Света? – Ее круглое, добродушное лицо, похожее на хорошо пропеченный каравай, подействовало на меня успокаивающе. Я разжала пальцы, впившиеся в железный край кровати, древней, как холмы Эред Луин. Губы задрожали, предвещая потоп спасительных, очищающих слез.– Ну-ну! Тише, тише, девочка моя. Всё хорошо, всё на месте! – нежно залопотала она, прижимая мое, едва сдерживающее рыдания, лицо к своей мягкой груди, пахнущей валерианкой и печеньем. – Гляди, Мария Степановна, до чего довела мне ребёнка!Последнее было адресовано виновнице, которая лишь отмахнулась спицей, не отрываясь от, по всей видимости, своего любимого фильма.– Какая молодёжь нынче стала слабая… не то, что в наше время, – только и пробормотала она. Ее ловкие, узловатые пальцы, похожие на корни древнего дуба, не затихали ни на миг. Мерный стук спиц и шелест шерстяных ниток заполняли пространство светлой, полупустой палаты, наводя почти гипнотический покой. Спустя несколько минут, глубоко вдохнув воздух, пахнущий антисептиком, я смогла взять себя в руки.– Спасибо вам, – выдавила я подобие улыбки, жалобно шмыгнув носом. – А кто меня привёз сюда? Совсем ничего не помню. – Ну как же так, деточка? Доблестные сотрудники ПэПэЭс, – женщина ласково улыбнулась, потрепав меня по коленке. – Говорят, твои рабочие набросились на них, разбили две фары, зеркало оторвали и бог весть что ещё натворили! Видимо, у них какой-то культурный шок или вроде того. От работы, наверное, переутомились.– Ага, культурный шок… – голова загудела от нового потока воспоминаний. Я увидела Торина, стоящего на капоте патрульной машины с видом короля, защищающего свои сокровища, а вокруг – хоровод разъяренных гномов, машущих молотками и монтировками. «Ох, Торин, сын Траина, что же вы наделали?».– А где они сейчас? – спросила я, уже догадываясь об ответе.– В кутузке, ясен красен! – встряла Мария Степановна, наконец-то оторвав взгляд от экрана. Кинув взгляд на древний телевизор, который, вероятно, успешно передавал прямой эфир еще с первых крестовых походов, я поняла – началась реклама. Старая медсестра подозрительно сощурилась, ее взгляд вдруг стал пронзительным: – А ты, вроде как, дружбу с ними водишь? С этими дикарями?– Ну какие они же вам дикари, Степановна! – всплеснула руками Света, едва не угодив мне по носу увесистой, мягкой ладонью. На всякий случай я отсела подальше, к открытому окну. С улицы, сквозь запах лекарств, пробивался теплый, густой аромат вечерней жары и свежескошенной травы: старый охранник в выгоревшей гимнастерке возился с газонокосилкой прямо под окнами, и звук ее мотора напоминал отдаленный рой каких-то механических шестерней. – Вполне приличные граждане. Работящие.– Ха! – В исполнении Марии Степановны ироничное «Ха!» вышло как попытка карканья вороной, забывшей птичий язык. Звук получился сухой, колючий. – В вашем понимании, Светлана Петровна, любой самый захудалый мужичёнка, к тому же кИдающийся на сотрудников правопорядка – так сразу «приличный гражданин»! Не надоело-то всё неотёсанное мужичье оправдывать? Тьфу!– Мхмф!Я не успела прикрыть вырвавшийся смешок. Обе женщины недоуменно, как на внезапно заговорившую медицинскую утку, повернули головы ко мне. Я свела брови к переносице, стараясь придать себе сосредоточенный вид:– Кхм-кхм… в моменте про мужичьё, Мария Степановна, абсолютно с вами согласна. Сплошные хлопоты.– Ой, да много вы понимаете! – Света обиженно надула губы. – Да взять того же твоего повелителя снегов, Арина. Статный, видный мужчина, взгляд исподлобья, борода – хоть на выставку. Сразу видно – благородное происхождение, лицо-то не спрячешь! Прямо как с картины какой, из тех… романтиков!– О-о-ох! – простонала я, закрыв лицо руками, в глазах потемнело от стыда и нелепости. – И вы туда же! – И правда, голубушка? – Степановна заинтересованно, забыв про вязание, пододвинула деревянный стул ближе к моей кровати. Стул противно зашаркал ножками по плиточному полу, звук скрежета заставил вздрогнуть. – Что за мужчинка-то такой? Едва ли не принц, по словам-то Петровны, у тебя дома обитает? На хлеб насущный не покушался?– Нет. Не принц, – я устало опустила голову на ладони, чувствуя, как под ними пылают щеки. – Король под Го…тоесть, очень самоуверенный типчик. – А я говорила! – Голубые глаза Светы заискрились от торжествующей гордости, будто она только что правильно назвала драгоценный камень в короне. – Какой-нибудь шейх или герцог, как у них там, в Европах этих, принято?

– Просто unshâfê («Баран» – кхуздул, вольный перевод), – выдохнула я, понятия не имея, откуда вообще всплыло это слово. В голове оно отозвалось низким гулом, как удар по наковальне. «Это сейчас не важно, – отругал меня внутренний голос, звучавший подозрительно похоже на голос Гэндальфа, когда тот бывал не в духе. – Сейчас важно решить: что мы будем делать?».– Уншаффед… – восхищенно протянула Светлана Петровна, смакуя незнакомое слово. – Звучно. Наверное, это что-то благородное, титул такой старинный.Я хмыкнула.– Он тоже так думает. – И мы прерываем рекламу для срочного сообщения… – донёсся голос диктора из древнего средства телевещания. Голос был полон важности и легкой паники.– Ну вот! – проворчала старая медсестра, засуетившись в кресле и начав рыться под собой в поисках потерянного пульта, словно дракон в своей сокровищнице. – В селе Бородатое, силами отдела дорожно-постовой службы и правоохранительных органов районного центра, были задержаны двенадцать лиц, предположительно, нелегальных иммигрантов. Группа, отличавшаяся неадекватным поведением и агрессией…– Стойте! Стойте! – закричала я, ловко выхватив из рук старой женщины пульт. Та недовольно лягнула меня в голень костлявой ногой в тапочке. – Ай! Давайте досмотрим, всего минуточку, это же…На экране медленно, словно через толщу воды, расплылось изображение со средненького качества камеры – картинка была зернистой, цветастой, как будто сейчас начнется видеоклип забытой фолк-рок группы из 80-х. Но я мгновенно узнала их. Узнала эти хмурые, обрамленные бородами лица, даже когда они были прижаты к асфальту у подъездной дорожки родительского дома. На уровне глаз у них было замазано черными прямоугольниками, но я и без этой жалкой попытки цензуры четко знала: под этими полосками глаза гномов метали молнии ярости и оскорбленной гордости, яркие, как расплавленное золото. Один из немолодых офицеров, краснолицый и потный, с усилием защелкнул наручники на широком, как ветвь дуба, запястье Двалина. Металл, судя по гримасе гнома, больно впился в его грубую, покрытую странными татуировками кожу. Юный репортёр, сунул ему под нос пушистый микрофон, похожий на мертвую птицу.– Поделитесь со зрителями нашего канала: с какой целью вы напали на патрульный автомобиль? Это акт протеста? Вы работаете на западные спецслужбы?– Gelek menu caragu rukhs! («Воняешь, как кусок орочьего дерьма!» – кухзд.)  – прорычал Двалин прямо в камеру, и его бас, даже искаженный динамиками, заставил вздрогнуть не только журналиста, – Передайте вашему господину, – слово это он выговорил с таким презрением, что оно стало ругательством, – что я разорву его на мелкие куски за то унижение, что пережил сегодня наш владыка. А затем порублю его семью, удушу детей, расплавлю его золото и посыплю им его могилу…Далее репортаж, к всеобщему облегчению, сменился интервью в полицейском участке с одним из сержантов, участвовавшим в задержании. У того был усталый, но довольный вид человека, только что победившего небольшого дракона.– Несомненно, здесь могли иметь место заказные, так скажем, перформансы, с целью посеять смуту в существующей системе нашей страны. Но наиболее вероятная причина такой немотивированной агрессии – наркотики. Или же, пагубное влияние дешевого алкоголя, самогона. Медики пока не предоставили данные анализа крови задержанных, однако, предварительно, можно предположить… Мы предупреждаем население об опасности распития сомнительных спиртных напитков в жаркую погоду…Дальше я уже не слушала. Пульт выскользнул из ослабевших пальцев и со звонким, окончательным стуком ударился о кафель. Его тут же, с неестественной для стариков ловкостью, подхватила Мария Степановна. Светлана Петровна слушала хронику молча, ее доброе лицо стало озабоченным. Спустя пару минут репортаж закончился, и с экрана снова полилась знакомая музыка, а голос продолжил:– Алло? Милиция? …у нас здесь дело почище – инженер Тимофеев в свою квартиру живого царя вызвал!.. Послушайте, я человек непьющий... С кинжалом! Холодное оружие!.. Даю честное благородное…«А мне-то куда звонить? – заныла я мысленно, прижав в задумчивости колени к подбородку, принимая позу скорченного тролля в глубокой пещере. – Кто ко мне в дом вызвал живого короля? Уши поотрываю, как найду этого засранца-чародея с его проклятой машиной времени!»– Неужели и правда… наркоманы? – вывел меня из мрачных дум тихий, полный сомнения голос Светланы. Её круглые, удивленные глаза воззрились на меня, ища подтверждения или опровержения. – Видать, нескоро они вам кухню-то отремонтируют. Такие-то…– Да, не скоро… – пробормотала я. – А вы думаете, их надолго закрыли?– Ну, суток пятнадцать навесить – это фараонам как пить дать, – неожиданно, своим трескучим, как сухие ветки, голосом встряла Мария Степановна. Она смотрела на меня уже без иронии, а с каким-то старушечьим, проницательным знанием. – Держат-то, ясное дело, не за погром. За сопротивление. А это статья. Ты уж проверь там, дома-то, не обокрали они тебя часом? Мало ли, золотишко какое, инструменты.– А я всё равно не верю! – упрямо, сказала тетя Света, уперев пухлые руки в бока. – Не бывает у преступников такого подбородка! Цельного, волевого. Это я вам как физиогномист с тридцатилетним стажем говорю! По подбородку сразу видно – человек с характером, лидер!– Петровна, ты же в курсе, что физиогномика, как и любая наука, где в корне, есть слово «гном» – это чушь собачья? На уровне гадания на камнях! – Степановна фыркнула.– Не скажите, Мария Степановна! Вот, к примеру, у вашего Кисы из бухгалтерии подбородок двойной, а характер – ни рыба ни мясо…

– Госпожа! – разнеслось эхом на весь коридор, заглушая и телевизор, и спор. Голос был старческий, надрывный, полный отчаяния и металла. – Azbâdû men!– Балин?Пулей выскочив в коридор, я узнала старого гнома. Он стоял, опираясь на костыль, сработанный, судя по всему, на скорую руку из ветви яблони, и его грудь тяжело ходила под красным, некогда богатым, а ныне покрытым пылью и придорожными травинками кафтаном. Вышитый серебром узор на груди – стилизованные горы и молоты – был тусклым и помятым.Резко отворившейся дверью я чуть не задела затылок медсестры средних лет с лицом, на котором вечное недовольство высекло глубокие борозды. Она активно, с профессиональной грубоватостью, выталкивала сопротивляющегося старика в сторону выхода.– Говорю же вам, дедуля! – неприязненно, сквозь зубы ворчала она, пытаясь схватить запыхавшегося Балина за жилистые предплечья. – Нельзя! У пациентки режим! Она на поправке! Вы что, правил не понимаете?– Отпустите его! – возмущенно крикнула я и, не осознавая силы, оттолкнула женщину. Та, не ожидавшая такого напора от «девочки на поправке», едва удержалась на ногах, шлепнувшись плечом о стену. Поправив сбившуюся медицинскую шапочку, она окатила меня взглядом, ядовитым, как стрелы аборигенов на далеких островах.– Ишь ты! Поправилась уже что ли? Очнулась и сразу в буйство! Давай, шуруй отсюдова, вместе со своим дедом! А то вызову охрану, разберутся!– Перестаньте его трогать, – произнесла я громко и четко. Мой голос, к моему собственному удивлению, прозвучал низко и властно, и эхо от него покатилось по пустому больничному коридору. – Он пришел повидать меня. Это мой родственник. Из дальних краев.– Да хоть мать родная или сам патриарх всея Руси! – она хмыкнула, но в ее глазах мелькнула неуверенность. Для пущей убедительности она угрожающе подняла старую, облезлую швабру с обтрёпанной тряпкой. – Мне вас окатить, или как? Сами уберетесь? У нас тут порядки!– Не смейте так с ним разговаривать! – Задыхаясь от возмущения, я шагнула вперед, закрыв собой пытающегося что-то сказать Балина. Я чувствовала, как за моей спиной он выпрямился, и его тихое, свистящее дыхание обрело некую твердость. – Или что? – медсестра язвительно скривила губу. – Да кем вы себя вообще возомнили тут, в больнице, командовать? – Я коро… – начала я, вдохнув полные легкие воздуха, намереваясь выкрикнуть что-то безумное вроде «Я королева, черт бы вас побрал!», но тут из открывшейся двери палаты выглянуло любопытное лицо тети Светы, а за ним – пронзительный взгляд Марии Степановны.

– Да что за шум и гам у вас? «Коридор на проходную сменяете?» — спросила Степановна, и ее голос прозвучал как удар хлыста.– Ой, Светлана Петровна! Мария Степановна! – Женщина тут же снизила тон, переходя на сиплую, жалобную ноту. – Да тут старик какой-то, говорит, родственник пациентки, всё к ней рвётся, невзирая на режим! А она, гляньте, уже буянить начала!– Тётя Света! – возмущенно обратилась я, указывая на швабру. – Эта женщина пыталась огреть беззащитного старика шваброй! Это же издевательство! Где же такое видано в цивилизованном обществе?– Девочки-девочки, не ссорьтесь, не портите воздух! – умиротворяющим жестом старшая сестра поликлиники положила свои мягкие, но тяжелые ладони на наши с женщиной плечи. – Анжела, можешь идти. Отдохни. Иди выпей чайку, там у меня на верхней полке шкафчика конфеты остались от вчерашнего пациента. Ну, ты сама разберешься, думаю.Еще раз бросив на меня взгляд, полный немой ненависти и обещания, что это еще не конец, женщина в халате неспеша, с достоинством обиженного эльфийского лорда, удалилась, волоча за собой свое швабровидное орудие пыток. Балин, видя, что угроза миновала, расплылся в радостной, облегченной улыбке, и его седая, заплетенная в несколько мелких косичек борода задрожала.– Благодарю вас, аzbâdû men! – Он низко, с истинно гномьей почтительностью, поклонился так, что кончик его бороды коснулся светлого, натертого до блеска пола. – Да прибудет благословение Махала с вашим родом. Ваша доброта будет занесена в каменные скрижали памяти моего народа.– Арин, а кто это? – Света удивленно, с нескрываемым интересом оглядела наряд Балина: кожаные сапоги, потертые, но крепкие, толстый пояс с металлической пряжкой в виде сжатого кулака, красный кафтан. – Один из ваших строителей, верно? Тоже немец? – Старший прораб, – улыбнулась я, пряжа замешательство под маской обыденности. – Очень опытный. Нам бы с ним план работ экстренно обсудить. В связи с произошедшим с остальными рабочими.– Да-да, конечно, мы не будем вам мешать, – Светлана проворно зашагала к выходу из коридора, но, заметив отставшую коллегу, которая впилась взглядом в Балина, будто увидела оживший экспонат из краеведческого музея, вернулась и чуть ли не силком потащила её за собой. – Пошли, Семёновна! Ты этот фильм миллион раз уже смотрела, все реплики наизусть знаешь!– Там сейчас будет мой любимый момент, где милиционер говорит: «Царь, говоришь?» – огрызалась старая женщина, пытаясь на прощание хоть одним глазком подглядеть в открытую дверь палаты, но больше – за самим гномом. – Эх, настоящая романтика, а не то, что ваши заокеанские сериалы.– Доброго вам вечера, мадам! – учтиво, снова поклонился ей Балин, явно польщенный вниманием, даже таким эксцентричным.

– Гутен абэнт! – Мария Степановна, к всеобщему изумлению, кокетливо приподняла края своего длинного медицинского халата, изображая нечто среднее между реверансом и средневековым поклоном. – Обязательно гляньте фильм, когда будет время. Про царя. Просто лучшая советская классика. Поучительно.– Р-разумеется, мадам, – Балин смущенно улыбнулся, и на его морщинистых щеках появился румянец. – Мы ценим хорошую историю.Степановна недвусмысленно подмигнула ему своим острым глазом, и две медсестры, наконец, скрылись за углом, унося с собой гомонящий телевизор. Старый гном еще какое-то время провожал их взглядом, в котором читалось искреннее изумление перед странностями этого мира, а затем, повернувшись ко мне, наклонился и торопливо, сдавленно прошептал, и его шепот был похож на шелест сухих листьев в глубокой пещере:– Ариэль, нам нужно спешить! Каждая минута на счету! Торина и остальных посадили в темницу! – О, я знаю! – в моем голосе, против моей воли, слышалась едва сдерживаемая ярость – и к ним, и к себе. – Я видела «хронику». И угораздило же меня, дуру, посадить гнома за руль! Только я, с моим даром привлекать неприятности, могла додуматься до такого!– Не вини себя, госпожа, – мягко, но твердо сказал Балин, и его рука, тяжелая и теплая, легла мне на плечо. – Вина лежит на тех, кто напал без предупреждения и слова. Но сейчас отряд, наш король, нуждается в твоей помощи. Только ты можешь говорить на языке этого мира.– Моя помощь? – переспросила я удивленно, отступая на шаг. Прохлада стены, пропахшей лекарствами и свежей краской, просочилась сквозь тонкую больничную рубашку. – Балин, у меня наконец-то появилась возможность. Если не избавиться от них насовсем, то хотя бы передохнуть! Пятнадцать дней тишины! Не вижу никакой трагедии в том, что они немного посидят в камере и поостынут. – Я картинно прислонилась к стене, изображая безразличие, которого не чувствовала. – Может, русская тюрьма их чему-нибудь научит. Я внимательно оглядела старого гнома. Его одежда была не просто в пыли – она была в мелких листьях, хвое, будто он продирался через чащу. На сапоге висела колючка репейника, словно маленький орден за стойкость.– Где ты был всё это время? Почему не с остальными? – Вы оставили меня в чертогах мудреца-чародея, Лехи, когда ты впала в беспамятство, – смущенно, словно признаваясь в собственной оплошности, произнес он. – Я отвлекся, разглядывая его диковинные светящиеся камни без рун. Когда опомнился, вы уже умчались. Я не успел дойти до места битвы отряда Торина со стражниками. А когда, наконец, добрался, следуя по следам колес и гнева, то узнал, что тебя, леди, перевезли сюда, в это белое убежище. И решил, что мой долг…– Мы забыли тебя у Лёхи? – мои глаза округлились. Краска стыда залила мои еще бледные после обморока щеки. Картина встала перед глазами: старый, уставший гном, оставшийся один в логове безумного физика, среди жужжащих приборов и запаха озона. – И ты прошел пешком? От Каменки до Бородатого? В июньскую жару, на своих двоих?– Это чепуха, милое дитя, – гном улыбнулся, и в этой улыбке, в блеске его темных, глубоких глаз, я вдруг увидела не старого слугу, а сильного воина. Воина, который прошел сквозь туманные горы, сражался в темных глубинах и видел восход солнца над одиноким пиком. Таким, каким он был в юности, полной надежд и стали. – Мы, род Дурина, и не такое проходили за свою долгую жизнь. Леса ваши хоть и густы, но в них нет ни троллей, ни гоблинов. Только птицы щебечут странно.– Прости, пожалуйста, – прошептала я, и голос мой дрогнул. – Я не знала и не хотела… Но бежать вызволять Торина из проблем, в которые он вляпался по собственной вине, я не собираюсь. Пусть расхлебывает.– Дитя моё, ты не до конца понимаешь серьезность положения, – голос Балина стал тише, но в нем зазвучала сталь. – Это не просто «посидеть». Ваши стражи… они не понимают, с кем имеют дело. Торин не будет сидеть сложа руки. Он будет пытаться вырваться. И тогда будет кровь. Его или их. – Я всё прекрасно понимаю, Балин, – прервала я его, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, глухо, как барабан перед битвой. То ли от страха, то ли от гнева, то ли от чего-то еще, чему я не хотела давать имени. – Ваша королева, Ариэль, сбежала. Она ушла. Потому что устала быть украшением трона, которое должно молчать и улыбаться. Вероятно, ей так надоело угождать всем: нелепым традициям, королевскому этикету, самому Торину, его суровости, одержимости славой предков и так далее, что просто не вынесла. Решила, что лучше быть никем, но свободной, чем королевой в золотой клетке. Вот и всё! – Я выпалила это залпом, и мои слова повисли в воздухе, звенящие и острые. – А то, что я на неё похожа - это просто насмешка совпадение! В конце концов, моя мама родом с Урала, там, говорят, многие друг на друга похожи!– Моя королева, – медленно, с грустью покачал головой старый гном, опускаясь на корточки, чтобы дать отдых уставшим ногам, – именно так бы и сказала. Её упрямство порой граничило с безумием, но в этом она была очень похожа на нас, детей Махала. Она могла быть нежной, как первый весенний ручей, и твердой, как адамант. И когда она ушла, то не оставила письма. Только холодное пустое место у трона и разбитое сердце короля.– Так почему же она ушла? – вскрикнула я, уже не сдерживаясь. – Должна же быть конкретная причина! Что-то случилось! Ссора? Измена? Что?– Если бы мы знали, то… – начал Балин, отводя взгляд.– Врёшь, – уверенно, тихо заявила я. Мой собственный голос, отраженный стенами, вернулся ко мне шепотом обвинения. – Ты знаешь. Вы все – Торин, ты, другие – что-то знаете. У меня что, на лбу приписано «дурочка, можно недоговаривать»?! Я и с места не сдвинусь, пока вы мне не скажете правду. Всю. Или ищите себе другую «Ариэль» для спасения вашего короля.Балин поднял на меня взгляд. Он долго, пристально вглядывался в мое лицо, будто читая древние руны на камне. Наконец, он тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на звук, с которым закрывается каменная дверь склепа.

– Ты бы не хотела этого знать, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. – Ибо некоторые истины они, как меч без ножен. Режут того, кто их несет, и тех, кто рядом. Правда о том дне - она не для чужих ушей. Даже если эти уши принадлежат ее зеркалу.Он замолчал, и в тишине больничного коридора вдруг стало слышно далекое жужжание газонокосилки, превращающееся в навязчивый, зловещий гул. Я поняла, что стою на краю. Краю какой-то пропасти, куда больше, чем просто тюремная камера для гномов.